Ной Хоули.

Хороший отец



скачать книгу бесплатно

– Звук! – сказала Фрэн.

– Где пульт? – Я пошарил вокруг.

На поиски ушли драгоценные секунды, еще много времени заняли поиски кнопки. Дети орали над ухом – нажми ту, нажми эту. Когда мы наконец включили громкость, диктор говорил: «…сообщают, что неизвестный сделал два выстрела. Сигрэм доставлен в ближайшую больницу. О тяжести ранений пока не сообщают».

На экране повторили те же кадры. Кандидат на трибуне, звук выстрелов из толпы. На этот раз кадры задерживали долго, давали приближение.

– Мы пытаемся подобрать лучший ракурс, – сказал ведущий.

Я переключил канал. На CNN то же самое. И на ABC, и на NBC.

– Повторяем: полчаса назад Джей Сигрэм, сенатор-демократ от Монтаны и лидер президентской гонки, был ранен выстрелом неизвестного.

– Тэд, мы слышали, что сенатор Сигрэм в операционной. У него как минимум два пулевых ранения – в грудь и шею. Прогноз пока не дают.

Вот как бывает: ничего – и вдруг что-то. Семья готовит ужин, смеется, и внезапно врывается внешний мир.

Фрэн отослала детей в гостиную. Им рано такое смотреть. Она расстроилась. Она слушала выступление Сигрэма в нашем городе. Он был молод, красив, говорил авторитетно. Она поверила, что этот, как она выразилась, «настоящий».

– Кто мог это сделать? – спросила она.

Я, как врач, понимал, что Сигрэму нелегко будет пережить эту ночь. По сообщениям репортеров, первая пуля пробила легкое, вторая повредила сонную артерию. Скорая помощь быстро доставила его в больницу, но такие ранения ведут к массивной кровопотере. Потеря крови нарушит кровообращение, затруднит дыхание и без того пострадавших легких. Чтобы исправить такой ущерб вовремя, нужен искусный хирург.

Мы ели пиццу в разных комнатах – каждый прилип к своему экрану. Фрэн сидела за кухонным столом, искала последние слухи в Сети на своем лэптопе. Дети в гостиной любовались, как диснеевские пираты ищут приключения в бурных морях, и гадали, надолго ли мы зависли на своих новостях. Я каждые несколько минут заглядывал проверить, все ли у них в порядке. Так всегда в трудные времена – хочется проверить, все ли хорошо у тех, кого любишь.

Свидетель на экране рассказывал: «Я смотрел на них, и вдруг – блям-блям-блям…»

Три выстрела? В новостях говорили о двух.

– Два часа, – сказала Фрэн, – но вам придется сделать пересадку в Далласе.

Сидя за компьютером, она совмещала два дела. Горел огонек на наушниках, а на мониторе в одном окне был открыт сайт авиалиний, в другом – политическая программа в прямом эфире.

– Включи MSNBC, – крикнула мне Фрэн, оторвавшись от монитора. Я переключил канал и успел увидеть кадр, снятый под другим углом. Обычной видеокамерой из дальнего правого угла сцены.

– То, что вы сейчас увидите, весьма наглядно и может причинить вред детям.

Я проверил, в гостиной ли ребята. Камера на экране дала приближение, сфокусировалась на лице говорящего Сигрэма. Аудиозапись была нечеткой, любительской. На этот раз от звука первого выстрела я подскочил.

Казалось, снимающий стоит у самой сцены. Сенатор пошатнулся, из его груди брызнула кровь. Снимающий обернулся, и на долю секунды мы увидели, как над толпой поднимается пистолет. Стрелок был в белой рубахе на пуговицах. Движение смазало его лицо. Люди на заднем плане с воплями разбегались. У нас на глазах стрелок развернулся и стал проталкиваться к двери. Агенты Секретной службы прыгнули в толпу, бросились за ним.

– На кого-то он похож, – сказала Фрэн. – На какого-то актера? У тебя такое бывает? Чувство, будто ты видел человека раньше. Или он кого-то напоминает. Может, просто дежавю.

Камера дико заметалась. Зрители схватили стрелка. Подоспели агенты и полиция. Камера их потеряла.

Я подошел ближе к экрану, но вблизи рассмотреть было еще труднее.

– Нам сообщили, – сказал ведущий, – что полиция установила личность стрелка.

В дверь позвонили.

Мы с Фрэн переглянулись. Я мысленно перебрал все несчастья своей жизни. Смерть отца, автомобильную аварию в старших классах и три операции после нее, распад первой семьи, каждую смерть пациента. Я взвешивал каждое, сравнивал. Стоял теплый весенний вечер, я был доволен жизнью и счастлив. Счастливчик, привыкший ждать только хороших известий. Я вытер руки салфеткой и пошел открывать.

Перед дверью стояли двое мужчин в костюмах, на газоне еще несколько человек. На дорожке я увидел несколько машин: маячки вспыхивали то красным, то синим, сирены молчали.

– Пол Аллен, – заговорил один из мужчин.

Высокий белый мужчина, невероятно чисто выбритый. От воротничка к его левому уху тянулся проводок в пластиковой изоляции. Стоявший рядом с ним был черный, широкоплечий. Возможно, когда-то играл в полузащите.

– Я – агент Мойерс, – сказал белый. – Это агент Грин. Мы из Секретной службы. Просим проехать с нами.

В том, что я видел, не было никакого смысла. И в его словах.

– Извините, – сказал я, – вы уверены, что не ошиблись домом?

Фрэн тихо подошла сзади и остановилась в коридоре, глядя круглыми глазами. Блютуз из уха она вынула. Из гостиной до нас добрался оркестровый проигрыш капитана Джека Воробья.

– Они говорят, это Дэниел, – сказала Фрэн. – По телевизору. Говорят, он стрелял.

Я взглянул на секретных агентов. Те бесстрастно смотрели на нас стальными глазами.

– Мистер Аллен, – повторил Мойерс, – вам следует проехать с нами.

Я чувствовал себя боксером, получившим апперкот от невидимого противника.

– Подождите, возьму пиджак, – сказал я.

И вернулся на кухню, шагая как под водой. Подумал о выпитом пиве, о поездке домой. Подумал об изгородях, газонах и о соседях, знакомых много лет. Как они теперь будут на меня смотреть. По телевизору показывали фото моего сына. В нашем мире такие скорости: не успеваешь опомниться, а все уже случилось. После выстрелов прошло меньше часа. Где они достали фотографию? Этой я не помнил: Дэниел стоял на широкой лужайке в свитере и джинсах. Щурился, глядя против солнца; поднял руку, заслоняясь от света. На вид лет восемнадцати. Может, снимали в колледже? Я вспомнил день, когда отвез его в Вассар – тощего мальчишку, уложившего все свое имущество в сундучок. Мальчика, который с четырнадцати лет отращивал усы, но обзавелся только несколькими кошачьими волосинками по краям губ.

«Что ты наделал?» – думал я. Но, спрашивая, не знал, обращаю вопрос к Дэниелу или к самому себе.


Я один сидел на заднем сиденье внедорожника. Запах новой машины добавил подступающей тошноты. Другая машина шла впереди, еще одна сзади. Ехали быстро, включив сирены и мигалки. Агент Мойерс с агентом Грином сидели впереди, Мойерс за рулем. В первые минуты, пока мы тащились по улицам поселка, на скорости подскакивая на «лежачих полицейских», они молчали.

Я представлял Дэниела таким, каким видел в последний раз: длинные волосы, медвежьи объятия, прощальный взмах руки, – и свои чувства – чувства человека, который смотрит непонятный ему фильм. Почему я его отпустил? Надо было тащить в отель, заставить вернуться домой вместе со мной. Отмыть, постричь, подкормить. Жить в семье, среди любящих людей – разве это не глубочайшая из человеческих потребностей? А я просто смотрел, как он уходит.

– С моим сыном все в порядке? – спросил я.

Они не ответили. Я смотрел, как убегают назад дома моих соседей с теплыми огоньками окон. Семьи по своим логовам, слушают музыку, смотрят телевизор. Они уже видели фото Дэниела? Узнали его?

– Мой сын, – повторил я. – Как он?

– У вашего сына пуля в бедре, – ответил агент Мойерс.

– В каком бедре? Бедренная артерия не задета? Прошу вас, я врач…

Грин обернулся с пассажирского места. Мне был виден наушник у него в ухе. Под цвет кожи белого человека. Я задумался, не раздражает ли его, что никто не считает нужным подгонять лучшие технические средства для людей его расы.

– Когда агенты Секретной службы слышат выстрелы, – начал Грин, – то встают во весь рост, чтобы представлять собой удобную мишень.

Я настолько не видел смысла в его словах, что усомнился, по-английски ли он говорит?

– Мы стараемся оттянуть огонь на себя – от объекта, – продолжал он. – Если вы пересмотрите запись, увидите, что так поступили и агенты в Лос-Анджелесе. Они бежали навстречу выстрелам.

– К сожалению, – сказал Мойерс, – ваш сын был хорошим стрелком.

– Прошу вас, – взмолился я, – тут, должно быть, какая-то ошибка.

Грин отвернулся.

– Нам велели доставить вас в расположение службы для опроса, – сказал он. – Остальное нас не касается.

– Он мой сын.

– Доктор Аллен, ваш сын убил будущего президента Соединенных Штатов.

Его слова вспыхнули и охватили меня пламенем. Я слышал гул – кровь билась в ушах.

– Он умер?

– Мы доставим вас в расположение, – повторил он.

– Моя семья…

– Вашей семье ничего не грозит, – заверил Мойерс. – К дому приставлены агенты. В подобных случаях люди теряют самообладание. Действуют неразумно.

– В каких случаях?

– Политических убийств. Выборы – это надежды.

Мы уже выехали на шоссе, вой сирен заглушил рокот мотора. Спидометр показывал 106 миль в час.

– Простите, – сказал я. – Вы сказали «Выборы – это надежды»?

Он не ответил. Я закрыл глаза, глубоко подышал. За годы работы в неотложной помощи я научился: чтобы ясно мыслить в хаосе, нужно замедлить ход вещей. Подходить к проблеме шаг за шагом. Как ученый, я должен был оставаться в стороне, накапливать факты. Я не мог позволить себе эмоции, они замутняют сознание, делают безрассудным. Я попытался пересмотреть факты. Мой сын в Лос-Анджелесе. Арестован на политическом митинге и обвинен в покушении на сенатора. Есть видеозаписи, но пока ни на одной не было его лица. Стрелок сделал два выстрела или три и скрылся в толпе. Возможно, полиция ошиблась. Схватили не того.

Проносясь по шоссе, я думал о депутате Конгресса из Феникса. О женщине, в которую стреляли у супермаркета. Как ее звали – Гиффордс? Солнечный январский день. Расставляют карточные столики. «Приходите на встречу со своим представителем!» Собирается толпа. Женщина выходит на солнце, улыбается, машет рукой. Пожимает руки своим избирателям, и тут бледный круглолицый мужчина подходит сбоку и открывает огонь из полуавтоматического пистолета – одна пуля в упор пробивает женщине голову. Убиты еще шестеро. Тринадцать раненых – в 9-миллиметровом «Глоке» больше тридцати патронов.

Я вспоминал сумасшедшего убийцу. Джаред Лофнер, двадцати двух лет. В первые недели после покушения его можно было видеть повсюду. Диковатая улыбка на пухлом лице подозреваемого – похож на толстяка, выигравшего первый приз на праздничной ярмарке. Почему-то от его вида делалось холодно. Желтые вспышки камер придавали его коже болезненный оттенок сходящего синяка. Лысая голова выглядела неестественно: уродливая, как опухоль. И на его лице с немигающими глазами – один в тени – застыла шутовская ухмылка. Он не был нормальным человеком. Сумасшедший, «браток» из «Заводного апельсина».

Я попытался представить в этой роли сына – маньяком с навязчивой идеей, – но мозг буквально отказывался их совмещать. Дэнни – нормальный ребенок из нормальной семьи. Допустим, пережил развод родителей, но разве в наши дни это не норма? Пятьдесят процентов пар разводятся, и не заметно, чтобы их дети вырастали безумными убийцами. Нет, это ошибка. И я ее исправлю.

– Послушайте, – сказал я, – я требую, чтобы моему сыну немедленно оказали медицинскую помощь.

– Со всем почтением, сэр, – сказал Грин, – идите вы со своим сыном…

Больше он до конца пути не сказал ни слова.

Через двадцать восемь минут мы подъехали к неприметной офисной многоэтажке в Стэмфорде штата Коннектикут. Охранник с автоматом молча пропустил нас в ворота. Мы затормозили у заднего хода. Вооруженные агенты выбирались из всех трех машин, дверцы хлопали, как выстрелы. Ночь была теплой. Воздух пах фритюром – аромат выплывал из забегаловки по ту сторону шоссе. В вестибюле мы разминулись с людьми, вооруженными пехотными винтовками. В лифте поднимались молча: шестеро мужчин следили, как меняются светящиеся цифры. На пятом этаже я увидел механизированную сутолоку – мужчины и женщины в строгих костюмах говорили по телефонам, склонялись над клавиатурами, вели переговоры онлайн, собирали данные. Атмосфера упорядоченной паники. Все ходили так быстро, что галстуки хлопали по груди. По коридорам метались женщины с распечатками срочных факсов.

Агенты провели нас по коридору. Через открытую дверь конференц-зала я увидел белую доску, исписанную подробностями жизни сына: всеми, что успели собрать за два часа федеральные агенты. История моей семьи в банковских счетах и сведениях из федеральной базы данных. Здесь она выглядела нереально. Даты и события, когда мы их проживали, назывались жизнью, а для этих людей, собирающих ее по кусочкам, это были просто факты, данные посмертной экспертизы. Следственная информация: наши решения; дома, в которых мы жили; люди, которых мы знали.

Я рассмотрел снимки Дэниела, рапорт об аресте, черные завитки отпечатков пальцев. Были еще стоп-кадры, снятые в зале. Позже я узнаю, что по ним его и опознали. Отпечатки позволили установить имя – его недавно арестовали за бродяжничество и жизнь под чужим именем. Начатая таблица – события жизни: дата рождения, годы учения в школе. Были снимки из школьных альбомов, переснятые и увеличенные. Все это я увидел с десяти шагов, проходя мимо открытой двери.

Из командного центра услышал голос: «А мне плевать, кто ее отец. Никто не выйдет из зала без подробного досмотра».

Меня ввели в комнату без окон и сказали ждать. На полу – коричневый ковролин, на дальней стене – раковина. Странно для офиса. «Не здесь ли выбивают признания?» – подумал я. Хотя глупо стелить ковер в комнате, где проливается кровь.

Сидя там, я вспоминал все, что знал о молодых людях, стрелявших в политиков. Хинкли, Чепмен, Освальд. Подробности их преступлений помнились смутно. Лофнер яснее других, он был недавно. Меня, как и всех, потрясла жесткость преступления, я читал статьи и смотрел бесконечные репортажи. Двадцатидвухлетний студент с 9-миллиметровой пулей, вытатуированной на предплечье. Благополучный юнец с пунктиком на новой валюте. Это не мой Дэнни. Лофнер однажды явился в колледж, напившись так, что его отправили в больницу. Писал в Фейсбуке, что его любимые книги – «Майн Кампф» и «Коммунистический манифест». Подростком он нервировал людей улыбкой, когда улыбаться было нечему. Агрессивный юнец, пытавшийся вступить в армию, но забракованный из-за наркотиков.

Я сидел там и пытался найти что-то общее между Лофнером и сыном. Может, ребята из Вассара тоже считали Дэнни чокнутым? Может, и мой сын буянил на занятиях и угрожал учителям за критику его работ? Если так, я об этом ничего не слышал. Я несколько раз бывал в колледже, встречался с деканом. Дэнни учился средне, вел себя адекватно. Все говорило, что он нормальный студент, не особенно одаренный, но и без отклонений.

Между тем Лофнера исключили из местного колледжа без права на восстановление, пока он не представит справку от психиатра, что не опасен. К двадцати годам симптомы душевной болезни были очевидны: из трудного подростка он вырос в полноценного параноидального шизофреника.

Дэнни был спокойным ребенком – немного замкнутым, но ничто не позволяло заподозрить в нем душевную болезнь. Газеты писали, что, когда Лофнер входил в местный банк, кассиры держали пальцы на тревожных кнопках. Он производил пугающее, угрожающее впечатление. Лофнер считал, что женщин нельзя пускать во власть. Татуировщику, набивавшему пулю у него на предплечье, он сказал, что проводит в грезах от четырнадцати до пятнадцати часов в день. Говорил, что не управляет своими фантазиями.

Это не мой сын.

В ночь перед тем, как открыть огонь на политическом собрании, Лофнер снялся в красных стрингах и с «Глоком» в руке. Когда наутро таксист высаживал его у супермаркета, попросил разрешения пожать ему руку. А потом достал пистолет и начал убивать.

Это не мой мальчик.

Сидя в холодном люминесцентном свете, я поймал себя на том, что начинаю сердиться. Атмосфера этих помещений не запугала меня. Я смотрел в лицо смерти во всех ее проявлениях. Я врач и привык контролировать ситуацию. Мои решения спасали людям жизнь. Я не спасую перед правительственными чиновниками. Если Дэниел ранен, его обязаны лечить. Он американский гражданин, у него есть права. Я жалел, что не позвонил своему адвокату, Мюррею Берману. Дэниелу немедленно нужен защитник. Я достал телефон, начал набирать номер. Дверь открылась. С Мойерсом и Грином вошел пожилой человек в сером костюме. С крупными зубами, пожелтевшими от многолетнего курения.

– Мистер Аллен, меня зовут Клайд Дэвидсон. Я заместитель директора Секретной службы. Я пришел поговорить о вашем сыне.

– Я доктор Аллен.

– Конечно, доктор Аллен.

– Мне сказали, что сын ранен. Заявляю для протокола: я не отвечу ни на один вопрос, пока не буду уверен, что ему оказана помощь.

Дэвидсон сел, расправив складки штанин. Он был тяжеловесный, с короткими седыми волосами. В его возрасте следовало больше двигаться, сбросить вес. И немедленно бросить курить. После пятидесяти начинаются проблемы с сердцем: кровь в артериях тромбируется, резко возрастает угроза инсульта и инфаркта.

– Доктор Аллен, все произошло слишком быстро. Думаю, нам обоим нужно глубоко подышать.

Я рассматривал его, как интерна, только со студенческой скамьи.

– Мне сказали: ранен в бедро. Как о мелочи. Но пуля буквально сминает ткани. Пуля большого калибра могла порвать бедренную артерию. Малого калибра – срикошетив от кости, уйти в таз и нижнюю часть живота.

Дэвидсон оглянулся на Мойерса. Тот кивнул и заговорил себе в запястье. Дэвид выставил перед собой ладони – жест, изображающий великодушие.

– Вашему сыну немедленно окажут помощь, – сказал он.

– Я хочу говорить с его врачом.

Дэвидсон откинулся назад и скрестил ноги:

– Доктор Аллен, позвольте мне объяснить. Я за пятнадцать секунд могу связаться с президентом. Таков мой уровень полномочий. Когда я что-то приказываю, приказ исполняют.

Я подумал над его словами.

– Дэниел не мог этого сделать.

– У нас есть видео и фотографии. Его взяли с оружием в руках. Баллистические тесты и сравнение отпечатков еще проводятся, но вашего сына и так опознали с уверенностью.

– Ему нужен адвокат.

– Ему двадцать лет. Если он хочет получить адвоката, должен сказать сам.

Я чуть развалился на стуле, потер виски. До меня начинало доходить, что здесь я не властен и, в сущности, нигде не был властен. Контроль ситуации – иллюзия, игра ума. Если они не ошиблись, я создал жизнь, и эта жизнь отняла другую жизнь. Легкая тошнота, мучившая меня весь этот час, поднялась волной. Я стиснул зубы, сдерживая ее.

– Вы когда-нибудь слышали от сына имя Картер Аллен Кэш? – спросил Дэвидсон.

– Нет. Кто это?

– Так последние шесть месяцев называл себя ваш сын. Всех подробностей мы еще не знаем, но, кажется, он регистрировался под этим именем в мотелях Далласа в Техасе и Сакраменто в Калифорнии.

Картер Аллен Кэш. Имя как у исполнителя в стиле кантри.

– Мы называли его Дэниелом или Дэнни, – сказал я.

– Когда вы в последний раз разговаривали с сыном?

– Не помню, может три недели назад. Он был в разъездах. Я на прошлое Рождество купил ему сотовый, но он потерял.

– Вы с его матерью в разводе – так?

Я потер глаза:

– Мы развелись, когда Дэнни было семь.

– Он учился в колледже Вассар?

– Недолго. Бросил прошлой весной, не сказав нам.

– Вы могли бы сказать, что близки с сыном, доктор Аллен?

Я искал следы сарказма в его голосе и не нашел. На мгновение я увидел себя его глазами: равнодушный отец, который месяцами не видится с сыном, неделями не разговаривает. Слишком занят карьерой, чтобы быть отцом.

– Агент Мойерс сказал, что сенатор умер от ран, – заговорил я.

– Около получаса назад. Первая пуля пробила не только легкое, но и аорту. Доктор Харден сделал все возможное.

– Я знаю доктора Хардена. Хороший хирург.

– Недостаточно хороший, – вставил Мойерс.

Дэвидсон взглядом заставил его замолчать.

Я подумал, во что превратилось тело Сигрэма. Пуля входит в тело человека ударом кувалды. Пробитая грудная полость быстро заполняется кровью, сжимает легкие, удушая раненого. Если еще задето и сердце, у Сигрэма не было шансов.

– Его жена, – сказал я.

– Ехала с ним в машине «Скорой помощи». Двое детей дома в Монтане.

Двое детей: десятилетний Нил и тринадцатилетняя Нора. Их фото показывали в новостях. Теперь они будут расти без отца – дети будут спать, положив под подушку фото покойного.

– Что будет с моим сыном? – спросил я.

– Возможны варианты, – ответил Дэвидсон. – Формально ваш сын террорист.

– Кто?

– Политическое убийство приравнивается к террору. Это дает федеральным властям большую свободу в определении наказания и формулировке обвинения.

Он помолчал, давая мне усвоить эту мысль. «Что превращает преступление в терроризм?» – думал я.

– Вам следует знать, – сказал я, – что издатель «Нью-Йорк таймс» – мой пациент.

Если мои слова и произвели впечатление, Дэвидсон этого не показал.

– Если хотите, – продолжал он, – мы можем отнести вашего сына к военнопленным. Его может судить трибунал. Это позволит нам ограничить его доступ к адвокату. Позволит задержать его, если не до бесконечности, то, по крайней мере, оттягивать суд на годы.

– Я не позволю, – сказал я.

– Как мило, – сказал Дэвидсон, – что вы считаете себя в силах нам помешать.

Мы смерили друг друга взглядами.

– Вам повезло, – продолжал он, – что правительству нужна победа. Слишком много следствий по делам террористических групп заканчиваются безрезультатно. Не хватает улик, задержание производится до преступления. Умысел на совершение чего? А тут у нас свидетели, не остывшее оружие и мертвый сенатор. Тут дело верное.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7