Никон (Муртазов).

Серафимов день (сборник)



скачать книгу бесплатно

© Иеродиакон Никон (Муртазов), 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Пальмира», АО «Т8 Издательские Технологии», 2017

Сельская быль

Сила креста

Детский противотуберкулезный санаторий, куда мать привезла меня на лечение, находился на высоком холме, окруженном сосновым бором. Тяжесть заболевания диктовала строгий постельный режим. Так и лежали мы – кто год, кто два, а кто-то страдал и пять, и семь лет. Лег и я на долгие годы, еще не осознавая детским умом всего, что может произойти со мной. Поговорив с врачом, украдкой поплакав и напоследок молча перекрестив меня, мать уехала. Родная деревня оказалась теперь далеко. Я остался один на один с иной жизнью, с незнакомыми людьми.

Здесь было четырехразовое питание, школа, хорошая библиотека. Школа по успеваемости была первой в районе. Ученики лежали на койках с колесиками. Каждое утро заботливые нянечки развозили детей по классам, а после занятий доставляли их обратно в палаты.

Мне врезалась в память огромная кумачовая надпись на стене санатория: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». И это была правда. Больные дети не чувствовали себя обделенными. Мы слушали радиопередачи, играли на гармони, сражались в шахматы, шашки, морской бой, пели песни, читали, шумели и спорили. Девочки занимались рукоделием. Старшие ребята выпускали стенгазету, составляли кроссворды.

Большой радостью была для всех нас встреча на каталонках в кинозале. Собираясь вместе, мы, дети разных народов, считали себя единой советской семьей. Напоминание о национальности служило поводом для обид.

Наши шефы, работники Казанского исторического музея, привозили и показывали свои экспонаты. Общество слепых устраивало концерты. В дни праздников выступали пионеры и ветераны. Воспитывали нас на примерах преданности Родине, служения своему народу, безоглядной веры в человеческие силы. Основой воспитания служил дух гордого атеизма.

Я быстро включился в общую жизнь, стал неугомонным участником всех ребячьих увлечений: подбирал на гармони полюбившиеся мелодии, оформлял стенгазету, много читал. Новые впечатления совсем заслонили в моей душе образ матери и родного дома.

Мать приезжала ко мне раз в год. Наплакавшись вдоволь, она с лаской и болью смотрела на меня, гладила по голове, утешала, измеряла мой рост. Она молилась, и, думаю, ее молитва доходила до Бога. После ее отъезда какое-то внутреннее волнение не отпускало меня. И тогда я мечтал поскорее уехать отсюда.

Лечение облегчало страдания, но болезнь лишь отступала, по-прежнему совершая свое коварное разрушительное дело, проникая в известковую оболочку костей. И все же на время мой недуг отступил: врачи поставили меня на ноги. На меня надели желатиновый корсет, в руки дали костыли и велели ходить. Голова кружилась, ноги дрожали, а радости не было конца. Вскоре приехала мать и забрала меня домой. С грустью прощался я с друзьями, с санаторием, ставшим мне родным домом.

Стояла осень, в воздухе веяло прохладой, под ногами шуршала опавшая листва.

– Теперь мы будем жить с монашками, – сказала мне мать, спускаясь с горы. – Они обе старенькие. У Анны Михайловны хороший голос – она поет в церковном хоре, а Феня убирает в храме. Они очень хорошие, добрые.

Я молчал, не зная, что ей ответить: сама тема была для меня чужой. Я еще помнил некоторые молитвы, выученные в раннем детстве, но они не имели никакого значения в моей нынешней жизни.

Вечером мы уже были в родной деревне. Наш маленький домик имел двух хозяев. Одну половину занимали наши пожилые соседи, а вторую – мы. В комнате было уютно и тепло от натопленных печей. Тонкое, забытое благоухание свечей и ладана пронзало до самого сердца. В небольшой комнате было очень много икон, перед которыми горела большая лампада. Тикали ходики. За окнами моросил осенний дождь. Анна Михайловна дала мне почитать небольшую, сильно потрепанную книгу с желтыми страницами. Это был Закон Божий. Я читал ее, как сказку, пока не уснул.

В полночь я проснулся. Тусклый, мягкий свет лампады освещал комнату. Вдруг я увидел, как из кухни черной тенью вошел в комнату человек и сел на сундуке у моих ног. Отчетливо вырисовывались голова, плечи и руки. «Кто это?» – подумал я. Захотелось ощупать вошедшего. Я сел и протянул руки. Они ничего не ощутили, хотя призрак продолжал сидеть не двигаясь.

Я сразу разбудил мать и монашек. Включили свет. Видение пропало.

– Это тебя бес пугает, – со вздохом сказала Анна Михайловна. – Ушел ты от него, вот ему и лихо. Молиться надо.

Свет выключили, и мы вновь заснули.

Утром и днем я был в раздумье. От внезапной встречи с потусторонней силой возник вопрос: «Если ночной гость – это бес, значит, есть и Бог?»

У Господа много путей обращения к Себе грешника. Видимо, этот путь был – от противного. Во вторую ночь я проснулся опять в полночь.

Лежал, закрывшись ватным одеялом, и с минуту ни о чем не думал. И вдруг почувствовал, что кто-то, весом с кошку, прыгнул на меня откуда-то сверху и стал бегать по мне взад-вперед с небольшими остановками.

Я испугался, не зная, что мне делать. Боялся выглянуть из-под одеяла. «А если попробовать перекреститься?» – подумал я и осенил себя крестным знамением под одеялом. «Кошка» добежала от ног до живота и остановилась. На грудь она не пошла. Тогда я все понял. «Кошка» боится креста. Вынув руку из-под одеяла, перекрестил всю постель, и… сатанинское наваждение исчезло. Сомнений не оставалось: это был бес. Я поверил в силу креста.

Утром рассказал своим о «кошке». Надел на себя крестик и выучил наизусть молитву «Да воскреснет Бог…».

В третью ночь диавол явился мне во сне – в своем адском зверином образе. Он смотрел на меня с улицы в окно. Глаза горели страшным огнем. Вид этот был ужасен, но я стал читать выученную днем молитву и совершать крестное знамение. Этим я словно жег его: он искривился в злобной гримасе и на словах «тако да погибнут беси…» стал растворяться как в тумане и постепенно исчез из моих глаз. Так Милосердный Господь дал мне познать не только силу креста, но и силу крестной молитвы, которую необходимо знать каждому христианину для защиты от врагов нашего спасения.

Я благодарил Бога за Его великую ко мне милость и, исповедав свои грехи, начал новую, христианскую жизнь.

Регент Ираида Степановна

Три года я пел в церковном хоре в Чистополе. Регентом была инокиня Ираида Степановна – пожилая, обладающая сильным альтом, глубоко верующая, хорошо знающая свое дело. Жила она вдвоем с Груней, родной сестрой бывшего чистопольского монаха, в маленьком деревянном домике на одной из центральных улиц. Я часто бывал у них. Они угощали меня чаем с принесенным кем-нибудь из прихожан пирогом или ватрушкой. Все у них в доме мне нравилось: и простота, и чистота, и красивые старинные иконы в окладах, – все это создавало уют и тепло. У жарко натопленной печки всегда лежала бухарская кошка, а в углу стояла фисгармония, на которой так хорошо играла Ираида Степановна. Мы пели канты – душеспасительные стихотворные песнопения. Тишиной, миром и каким-то тонким благоуханием веяло от всей этой домашней обстановки. Ираида Степановна не знала своих родителей. Родилась она близ монастыря. Родители ее умерли, оставив девочку на воспитание дяде. Со временем он привел отроковицу к игуменье.

Раечка, как ее называли все монашенки, стала жить и воспитываться в стенах монастыря. В годы войны Ираида Степановна жила в Ульяновске и была регентом в патриаршем хоре – когда Московская Патриархия во главе со Святейшим Патриархом Сергием была эвакуирована на Волгу.

Ираида Степановна всегда была болезненной, жаловалась на головные боли и боли в груди. Скончалась она в преклонном возрасте в конце семидесятых годов. Похоронили ее в ограде кладбищенской церкви.

Когда горел лес

Мальчики сидели вокруг костра, разведенного на полянке, и подкидывали в огонь хворост. Ребята шумно разговаривали, веселились, играли, а когда костер угас, оставив дымящуюся кучу углей, спокойно пошли в лес, не чувствуя беды.

Слабый ветерок раздувал и разносил искры, и вскоре вся опушка была охвачена пламенем. Огонь быстро распространялся. С треском начали гореть смолистые ели. Весь лес заволокло дымом. Стало жарко и душно. Это горел двести шестьдесят первый квартал моей матери, которая после войны работала лесником.

Тем временем мама шла к себе на кордон – так назывался домик лесника. Она думала о том, что завтра надо обязательно вызвать трактор и сделать лесозащитную полосу. Документы уже были у нее на руках, а времени для этого важного дела все не хватало. Как-то неспокойно было у нее на сердце. «Может быть, со свекровью Марфой что-нибудь случилось или с детками в деревне», – думала она. Ведь мы были сиротками, хотя и не без присмотра. В свекровь свою мама верила: та горячо любила внучат и пеклась о нас, как курица о цыплятах.

До этого мама работала завхозом в больнице… Воспоминания нахлынули на нее. Вспомнила, как она с воспалением брюшины была отправлена заботливым врачом Фаиной Макарьевной на самолете в Шамскую больницу в Казани. Как, беспомощная, лежала на операционном столе и профессор Соколов делал ей сложнейшую операцию. Как свекровь в это время поставила на колени всех троих детей – просить у Бога жизни для матери. И мать, по милости Божией, одна из тысячи таких больных осталась живой, можно сказать выбралась из могилы. Вспомнила, как врач, татарка, не отходила от ее постели, объясняя это какой-то непреодолимой тягой к больной. А главное, мать понимала, что это детские молитвы доходят до Бога.

Сейчас же мама была вся в трудах. Не женское это дело – быть лесником!..

Вдруг она почувствовала запах гари и услышала треск горевшего валежника. Мать бросилась в ту сторону, где увидела густые, черные клубы дыма. Они поднимались над лесом и легко относились ветром в сторону. «Тюрьма мне», – пронеслось в голове.

Мать бросилась на землю и стала взывать:

– Божия Матерь, Божия Матерь, спаси!

Мать кричала неистово, душераздирающе. Ее громкие, идущие от сердца вопли заглушались стоном падающих деревьев, шумом ломающихся сучьев и бегущего от огня зверья.

– Божия Матерь, спаси, спаси! – кричала мать.

Она стояла на коленях с воздетыми к небу руками, кричала и взывала о помощи. А лес горел.

В те времена было очень строго. Всякий пожар грозил тюрьмой для лесника, не сделавшего лесозащитной полосы на своем участке и просмотревшего опасные очаги возгорания.

И свершилось великое чудо! Молитва сердечная, горячая была услышана Божией Матерью. На небе внезапно появилась грозовая туча, и пошел сильный ливень с градом, который залил огонь в лесу и тем спас мою мать от тюрьмы.

После этого мать долго вызывали на допросы, но все прошло, слава Богу, благополучно.

Исповедь

Как на исповеди, хочу сказать, что грешил я в жизни часто, потому что не слушал доброго совета Ангела Хранителя моего. Когда идет борьба в уме человека противных друг другу советов – будем осторожны. Это Ангел Хранитель борется с диаволом и бережет человека от грядущего зла.

Был у меня такой случай.

Жил я в юности в небольшом городке на Каме с тихими боязливыми монахинями, что воды никогда и нигде не замутят, – одним словом, страх Божий имущими. С этими монахинями мы с матерью как одна семья жили и старались быть с ними одного духа: Богу молиться, пост соблюдать, духовные книги читать и в церкви на клиросе петь, что я и делал усердно. Голосок у меня, правда, не басистый был, но подходящий для старушечьего хора, и регент Ираида Степановна была довольна. Я во всем слушался свою мать и монахинь. Но временами тяжело было это делать, и я роптал, злился, осуждал. Во мне бунтовал не видимый глазами гордый дух свободы, вошедший в меня еще в санатории. Но я был болен и вынужден был смиряться. Вера и Святое Евангелие помогали мне в этом. Летели дни, шли недели, месяцы и годы. Я ко всему привыкал, как привык раньше годами лежать, не чувствовать ногами пола. Привычка – вторая натура.

Наступил праздник святого Архангела Михаила. Наши ушли ко всенощной в храм, до которого было добираться два часа, а я, сославшись на немощь, остался дома. Одному мне стало скучно. У меня родилось желание сходить к бывшим соседям, живущим на другом конце города. Там раньше был наш дом, но мы его продали и купили новый, в другом месте. Соседи были хорошие, приветливые, добрые: когда б я ни пришел, всегда угостят, расспросят, проводят. Вышел я из дома, а чей-то голос мне говорит:

– Не ходи! Вдруг мать из церкви придет, а тебя не будет дома? Она расстроится, будут неприятности.

Я стоял в нерешительности, не зная, что делать: идти или не идти.

– Иди, – магически, вкрадчиво шептал другой голос, – все будет хорошо, и ты успеешь вернуться.

Я сделал несколько шагов по улице – и опять первый голос мне внушает:

– Не ходи, зачем тебе это? Сегодня праздник, а ты идешь на грех.

Я остановился, раздумывая над этим советом.

– Иди, – шептал настойчиво левый советник, – там так хорошо и весело!

Я прошел несколько домов, и снова, в последний раз, кто-то грустно сказал:

– Не ходи, помолись лучше дома!

– Не слушай, иди скорее, – не отпускал лукавый, и я послушно пошел…

Вот и улица, и наш домик, в котором я жил несколько лет. Прошел мимо окон, и что-то тронуло сердце. Но в это время из ворот соседнего дома вышла тетя Юля. Она увидела меня, обрадовалась и, схватив за руку, увлекла в дом. Там веселилась компания молодых и пожилых людей.

– Юра пришел из армии, – сказала тетя Юля, – вот мы и празднуем. Выпей с нами.

На столе стояло ведро с брагой и миска с солеными помидорами и огурцами. Она налила мне стакан мутной серой жидкости, и я выпил приятно-сладкую водичку. Повторил еще и еще раз, не смея отказываться. Наконец в руки мне сунули гармонь, и я, еще трезвый, начал играть вальсы. Никто меня не слушал. Каждый кричал, как глухой глухому, и доказывал свою истину или возносил до небес виновника радости, солдата Юрку. Только сейчас я почувствовал тревогу. Скорее бежать отсюда! Не сюда я шел! Куда затащил меня лукавый?! Незаметно для всех я вышел из-за стола, а потом во двор и на улицу. В голове шумело и слышалось: «Пей за Юрку, сынок мой пришел». Но я был уже на свободе. Юру я уважал и любил смотреть, как он с чердака пускал белых голубей в небо и как они, полетав, снова садились ему на руки, а он запирал их на ключ. И вот уже детство прошло, и прошла служба в армии. Неплохо бы как-нибудь посидеть, поговорить, только не сейчас, не в пьяном виде.

Я спешил домой кратким путем, через овраг. Там я дважды, споткнувшись, падал, но продолжал бежать, а не идти. Брага разбирала меня. Что делать дальше? Мои могут узнать, что случилось, по разговору и почувствовать запах. Зайду к дяде Пете, соседу: он меня выручит, попрошу его взять вину на себя. Так я и сделал. Дядя Петя меня любил и пообещал выручить. Я успокоился, пошел домой и лег на диван. Минут через десять пришла из церкви матушка Анна:

– С праздником, – весело сказала она. – Жалеют, что нет тебя. Привет передали, сказали, чтоб скорее поправлялся. Как ты себя чувствуешь?

– Неважно, – глухо буркнул я и отвернулся к стенке, как будто хочу спать.

Мне было стыдно и тяжело на душе.

Вскоре мне стало плохо. Едва дошел до таза, меня сильно затошнило. Поднималось все нутро, весь желудок и кишечник, на глазах были слезы, а меня все рвало и рвало. В конце пошла какая-то слизь и зелень. «Отравился», – подумал я, поднимаясь над тазом.

– Что с тобой? – испугалась матушка Анна. – Кто это тебя так угостил?

– Дядя Петя, – тихо сказал я. Расстроенная мать Анна пошла за луком на огород, который у нас был общий с соседями. Там и увидела она супругу дяди Пети, Ольгу Михайловну.

– Это твой Петр напоил нашего сыночка брагой, что его так рвет?

– Да у нас и браги-то нет, – удивленно ответила та, не предупрежденная дядей Петей.

«Так где же он был?» – подумала матушка Анна, и дома уже вместе с матерью они учинили мне допрос. Я исповедался перед ними, рассказал все как было, чувствуя себя виновным.

Несколько дней мои старушки сердились на тетю Юлю, а та на них, и на меня тоже сердилась, говоря, что я сам пришел, сам и виноват. Потом помирились, и все забылось. Только мой желудок с тех пор стал часто болеть.

Теперь на свете никого из них уже нет, кроме Юрия и меня. Послушался бы я тогда своего Ангела Хранителя, доброго советника, ничего бы плохого и не было.

Сосед

Теплым майским утром кончилась наконец долгая тяжелая война. По нашей улице шли поодиночке усталые, покрытые дорожной пылью солдаты. Они возвращались в свои родные дома, чтобы начать новую мирную жизнь. Но их, вернувшихся, было немного. Большинство ушедших на фронт домой не пришли.

Не пришел и мой отец, погибший в городе Торопце под Великими Луками еще в начале войны. Даже после получения похоронки моей бабушке Марфе не верилось, что ее сына Вани нет в живых.

В молодости родила она несколько детей, но все они рано умерли. Возможно, умер бы, заболев оспой, и Ваня, будущий мой отец, если бы не отвезла она его по совету людей к чудотворной Сарсазской иконе Божией Матери. На источнике Ваня получил исцеление, но оспа сильно повредила его лицо.

Мать и бабушка ждали отца всю войну, не теряя надежды. В то майское утро, когда шли домой солдаты, я видел, как бабушка Марфа, припав к русской печке, горько плакала.

Вернулся с фронта сосед Семен и тут же принялся за дело. Стал работать кузнецом, ремонтируя сеялки, веялки, жатки, плуги и молотилки. Работы хватало всем.

Помню, у матери на занавеске висела новенькая медаль за трудовые заслуги в тылу. Меня, маленького мальчишку, интересовало все, в том числе и эта медаль, не дававшая мне и минуты покоя. Когда матери не было дома, я прицеплял медаль на грудь и носил, любуясь собою в зеркало. Носил, пока не сломал колечко. Испугавшись гнева матери, я побежал к дяде Семе в кузницу – показывать сломанную медаль – и попросил починить ее поскорее, до возвращения мамы. Мужики засмеялись над моим горем: «Экий забавный малец, с медалью в кузницу пришел». Но помочь обещали.

Вечером я сам зашел к дяде Семену за медалью. На радостях я схватил ее и сунул в карман. А когда пришел домой, то сразу опять огорчился. Вместо колечка дядя Семен приделал небольшую цепочку, и желтенький кругляшок смешно на ней болтался. Я не смел уже больше его ни о чем просить и куда-то засунул медаль. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. Так и забылась эта история.

Дядя Семен прожил после возвращения с фронта недолго. Тяжелая жизнь, голод, нужда сделали свое дело – он умер, оставив сиротами троих детей. Всем он запомнился как добрый, отзывчивый человек. И мама молилась о нем, ежедневно утром поминала вслух. Молилась она и о других. С годами ее синодик увеличился настолько, что однажды мама решила сократить этот список: «А выброшу-ка я и имя Семена. Кто он мне такой? Сосед, да и только… И так много лет поминала, чего уж теперь?»

Село наше стояло у подножия горы, а на горочке, за храмом, было большое кладбище, на котором лежал и Семен. Когда мать впервые не помолилась за соседа, в ту же ночь он ей приснился спускающимся с горы. Мать его спросила: «Семен, есть ли польза тебе от молитвы? Я решила более тебя не поминать». Семен грустно посмотрел на нее и ответил: «Большая мне польза, когда молишься…»

До самой смерти поминала мама доброго Семена: ведь действительно – у Бога мертвых нет.

Самовар

В нашем селе жили две верующие сестры-старушки. Одна из них была хорошей портнихой, старалась своим трудом угодить односельчанам. Другая занималась домашним хозяйством. Одну звали Надеждой, другую – Ариной.

Жили сестры дружно. Им мог бы позавидовать любой приходящий, а ходили к ним многие, в том числе и моя мать. Они ласково принимали всех, угощали чаем вприкуску из большого пузатого самовара. Самовар не остывал в течение дня. Наговорившись и напившись сполна, гости благодарили хозяек и уходили довольные.

Это были сестры не просто по плоти, но и по духу, духовные сестры во Христе. От них много можно было услышать полезного для души. Бабушки читали старинные книги, протяжно пели молитвы, трогая сердце таких же, как они, старушек. Те умилялись, слушая слово Божие. Сестры жалели друг друга, ухаживали, когда кто из них болел. Дожив до глубокой старости, все чаще и чаще они давали место телесному покою, проводя отдых за чашкой вкусного чая.

Замуж в молодости они не вышли: так и остались старыми девами, служа друг другу. Некоторые даже называли старушек монашками. Арина иногда вспоминала свою молодость: «Хороший, который мне нравился, меня не взял, а плохого я и сама не хотела». Они слышали о порочных, падших людях и в своих мыслях невольно осуждали их. Исповедовать худые помыслы было не у кого, и враг рода человеческого незаметно услаждал их тщеславием.

Однажды сидели сестры за столом и пили чай. Ведерный медный самовар стоял на столе, начищенный до блеска перед праздником. В месяц раза два приступала к нему Арина с песком, чтобы снять тусклость. Вот и теперь он, сверкая чистотой, шипел и булькал. Гости пока не пришли, и они наслаждались праздничным покоем, тишиной убранной горницы.

– Наденька, что бы мы делали, если бы не было у нас с тобой этого самовара? Из чего бы мы стали пить?

– Да, – вздохнув, гнусаво ответила Надежда. Нос у нее был от рождения сплюснутый, курносый, и от этого она всегда гундосила. – Если бы я не купила его в тридцать четвертом году, то пришлось бы нам маяться всю жизнь.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4