Николай Вербицкий-Антиохов.

У костра



скачать книгу бесплатно

– А знаешь, Будневич, хроническая бессонница…

– Знаю, знаю: читал тоже много по этому предмету и Моудсли, и Гризингера, и черт ведает кого не читал.

– Я не то хотел сказать… Я хотел посоветовать.

– Напрасно, брат, не успею испробовать.

– Будет тебе глупости говорить!

– Погоди! Слушай! Охотился я больше с легавой. Много у меня хороших собак перебывало. Только года полтора тому назад издохла у меня сука гордон… редкая собака… Я чуть не плакал, тем более что остался совсем без собаки, словно рак на мели, и подыскать подходящую оказывалось решительно невозможным. Промаялся я так целый июль и половину августа, и забросила меня судьба временно в В., уездный городишко прескверный: жид на жиде сидит; единственная гостиница и та жидовская, отвратительная, а жить мне приходилось там целую неделю. В первый же день хозяин гостиницы сообщил мне всю подноготную о городке, предложил всевозможные услуги за самое умеренное вознаграждение, намекнул даже тонкою деликатностью, что если я хочу знакомство с дамским полом иметь, то он может и это мне моментально устроить за соответственное количество динариев; в конце концов, надоел он мне страшно, и я не знал, как от него отвязаться.

На другой день утром пошел я бродить по городу; все оказалось в точности так, как описывал сын Израиля; часа через два воротился в номер и решительно не знал, что делать; вдруг за дверью послышался шум: какая-то собака визжала и царапалась в дверь, затем дверь полуотворилась, просунулась голова моего жида в ермолке и воспоследовал такой вопрос:

– Прикажете впустить вашу собаку?

– Какую мою собаку?

– Должно быть, вашу… У нас таких собак во всем городе нет… Она со вчерашнего вечера здесь… Я думал, чужая, прогонял – не идет, значит, ваша, должно быть.

В этот момент раздался громкий, радостный лай, голова жида спряталась, слышно было, как кто-то упал в коридоре, ругаясь на жидовском диалекте, и вслед за тем великолепный пойнтер влетел в мою комнату и бросился ко мне на грудь, обнаруживая самую безумную радость.

– Рок? – назвал я его первой пришедшей на ум кличкой.

По-видимому, я угадал верно, потому что собака остановилась в выжидательном положении, затем подползла к моим ногам и положила мне голову на колени. Я подал заявление в полицию, не разыщется ли хозяин, но хозяина не оказалось. В течение целой недели ко мне заглянула только одна какая-то подозрительная фигура с предъявлением своих якобы прав на Рока, но Рок, зачуявши чужого человека, выскочил из-под дивана, разорвал на груди сюртук мнимого хозяина, искусал ему руки и заставил обратиться в поспешное бегство.

Я успел еще в прошлом году поохотиться с Роком на осенних бекасов и вальдшнепов. С первого же поля он показал себя собакой первоклассной, не нуждающейся ни в каком дальнейшем руководстве. Да вы сами, господа, видели его работу, можете судить.

Мы беспрекословно согласились, что Рок – собака первоклассная.

– Привязался я к нему, – продолжал Будневич, – а уж он ко мне любовь почувствовал какую-то безумную.

Со мной он почти буквально не расстается: уйду я из дому, предварительно заперши Рока, зайду к кому-нибудь из знакомых – я совершенно уверен, что, выходя, застану его на крыльце. Как он удирает из дому, как находит меня, этого я понять никак не мог.

– Ну что ж! Это качество хорошее.

– Чего лучше?! Но тут примешалось одно обстоятельство, которое теперь составляет для меня целую муку. Спит Рок, конечно, в моей комнате на коврике у печки, он сам облюбовал себе это место. Сторож он удивительный: не сплю я – приходи, кто хочет, он не подаст голоса, к знакомым даже приласкается, но стоит мне закрыть глаза – и он не впустит в комнату ни своего, ни чужого. Прислуга у меня, не знавшая таких его качеств, раз порядком поплатилась; платились иногда и знакомые, и теперь всякий приходящий ко мне тщательно осведомляется из передней, сплю я или нет, и уж тогда только отваживается переступить порог.

– Какая ж тут мука? Этой собаке цены нет!

– Погоди! Слушай дальше! Стал я замечать, что Рок не спит по ночам: всю ночь он лежит, подняв голову, с открытыми глазами и на меня смотрит. Раза три или четыре в лунные ночи, ворочаясь на кровати в бесплодных попытках уснуть, видел я его желтые глаза с зеленоватым фосфорическим оттенком, неподвижно устремленные на меня. Вначале я не придавал этому никакого значения, а когда мне изредка приходилось думать об этом, я объяснял себе странное явление совершенно естественно: разбуженная моими движениями, чуткая собака должна была поднимать голову, чтоб поглядеть, что делается с ее хозяином и почему он не спит в такое время, когда всякому порядочному человеку спать полагается.

– Совершенно резонное объяснение.

– Да, на первый раз. Но мне пришло раз в голову: что, если это не так, если тут действует какая-либо иная причина? Я сделал опыт.

– И убедился?

– Убедился. Я решился целую ночь не производить ни малейшего движения и притвориться спящим… И я увидел, что целую ночь собака не опускала головы и не закрывала глаз.

– Это тебе могло показаться.

– Нет, не показалось. Ее глаза блестели, как две свечки. На другую ночь я проделал то же самое и окончательно убедился…

– В чем?

– Что она за мною наблюдает.

– Как наблюдает?

– Как тюремщик за арестантом… Я не могу этого точнее определить… но мне тогда многое выяснилось в ее поведении: эта странная привязанность, это вечное хождение Вслед за мною, это разыскивание меня по городу…

– Господи, какую ты чепуху городишь!

– Не чепуху, а это верно.

– Да ведь это абсурд, нелепость! Ну что? Приставлена она кем наблюдать за тобою или это она по собственной инициативе, ты так думаешь?

– Не знаю.

– Но и то и другое предположение одинаково дико и невозможно!

– Не спорю. Может, в действительности это и дико и невозможно, но дело в том, что мне так кажется, а для меня то, что мне кажется, важнее того, что есть…

– Мало ли что есть и чего нет, но раз оно не приходит со мною в непосредственное соприкосновение, оно для меня абсолютного значения не имеет; раз же хоть бы и не существующее соприкасается со мною, оно получает для меня особую силу и важность… для меня, пойми, а не вообще… я ведь лишь о себе говорю…

Я не отвечал, Будневич заговорил опять.

– Ну, убедился я, и мне на первых порах будто даже легче стало: наблюдаешь, так и наблюдай, черт с тобой! Но дальше мне стало делаться все невыносимее и невыносимее: мне становилось страшно; по целым ночам чувствовать на себе этот неподвижно устремленный на тебя взгляд – это было выше моих сил. Я закутывался одеялом, отворачивался к стене, зажмуривал глаза, но и зажмурившись я видел эти два проклятые глаза, желто-зеленые, блестящие, точно две свечки… Холодный пот проступал у меня на лбу, и зубы во рту стучали, как кастаньеты…

– Прогнал бы собаку в переднюю, да и вся недолга! – порешил Черешнин.

– Я так и сделал, но первые ночи Рок буквально не давал мне спать: он визжал, выл, царапался в дверь, а когда я вооружался плетью и выходил в переднюю, он глядел на меня с такой лаской и робкой покорностью, что у меня рука не поднималась… Однако костер наш потухает, – прибавил он, бросая на тлевшие угли небольшую ветку, которую поднял с земли.

Я положил на огонь целую охапку сухих сучьев, костер весело затрещал, пламя взвилось вверх длинными языками и ярко осветило все вокруг на довольно большое расстояние.

– Да, – продолжал Будневич, – понемногу я привык и освоился несколько с своим положением, хоть и теперь находят на меня минуты невольного раздумья и страха, и я далеко не убежден в том, что эта собака есть собака и ничего более… Я уверен, что она понимает… понимает больше, чем может собака понимать….

– Просто умный пес, и ничего больше.

– Нет, не то. Она понимает, и я ее понимаю… и она порой тешится надо мною… А я ее боюсь, и она это знает… Боюсь… вот и теперь я знаю, я чувствую, она глядит на меня… Она там где-то сзади лежит, а я знаю, что глядит, и я боюсь оглянуться… Вот погляди!..

Я привстал; огонь ярко освещал большой круг; наши две собаки свернулись клубком у корней ивы и спали, один Рок лежал с поднятой головой и пристально глядел на своего хозяина; пламя костра отражалось в его глазах, и они блестели, как свечки.

– Глядит?

Я молча кивнул головою.

– Нет, я убью его, я не могу больше! – прохрипел Будневич, и искаженное бешенством лицо его сделалось страшным: оно конвульсивно подергивалось, глаза перекосились и загорелись, как уголья, зубы оскалились, как у хищного зверя; при одном взгляде на него становилось жутко.

Он встал, шатаясь, как пьяный, и направился к ружью, висевшему на суке ивы. Полагаясь на свою силу, Черешнин схватил его за плечи, но Будневич отшвырнул его, как перышко, без всяких видимых усилий. Это движение, однако, его отрезвило: он снова уселся на старое место, и физиономия его мало-помалу приняла опять свое прежнее покорное и глубоко печальное выражение.

Брошенный на кучу хвороста Черешнин приподнялся, потирая бока и в недоумении качая головою.

– Ах, какой же ты, черт, здоровенный!

– Прости, голубчик! – обратился к нему Будневич. – Зашиб я тебя… Прости, милый!.. Нашло на меня… сдержать себя не успел… Не надо было меня трогать!.. Сила у меня, я говорил уж вам, нечеловеческая… Ну, да хорошо, что так вышло… Ведь глупо было бы собаку убить ни за что ни про что? Ведь глупо? Правда? Глупо?

– Не умно, что говорить!

– То-то… Тем более что и терпеть-то уж недолго: завтра, я думаю, конец…

– Да что ты с концом разносился?! Конца, брат, не предугадаешь!

– Я ее видел…

– Веру? – чуть не с испугом спросил Черешнин. Будневич сделал утвердительный знак.

– Вздор?!

– Нет, братцы, не вздор… Вы знаете Владыкинские кусты?

– По ту сторону озера?

– Да. Знаете дорогу, что идет во Владыкино?

– Ну?!

– Она огибает кусты… дороги… я шел по ней и думал… я не помню, о чем думал… это, знаете, те думы, Что часто приходят в голову на охоте: они поднимаются одна за другою и лопаются, как мыльные пузыри… и не вспомнишь потом… Как раз на повороте поднимаю глаза – она стоит у куста и чуть-чуть улыбается… как и прежде… Я чуть не вскрикнул… Она приложила палец к губам и прошептала: «Завтра…» Впрочем, может быть, она и ничего не говорила, а это мне так показалось…

– И потом?

– Потом повернулась и скрылась в кустах, а я стоял, точно окаменелый… Затем опомнился, все кусты обыскал – нигде никаких признаков.

– Привиделось.

– Может быть… а только… от судьбы все равно не уйдешь… Спать пора! – заключил он совершенно неожиданно.

Мы улеглись. Мне долго не спалось: то лежать было не ловко, то комар назойливо пищал над самым ухом; из головы не выходили бессвязные речи Будневича, и я задавался вопросом, точно ли с ним происходили все эти «мистерии», или это был просто бред расстроенного воображения, получивший для него смысл и живость действительности; для меня было одно ясно, что мой бедный приятель добром не окончит.

Поворочавшись с боку на бок, я встал и подбросил дров на потухающий костер. Кругом меня все было мирно и покойно: спал у телеги старый Михей и храпел громко и с присвистом, спал сном праведным Черешнин, спал или притворялся, что спит, Будневич, спали собаки; один Рок лежал с поднятой головою и пристально, не сводя глаз, глядел на своего хозяина.

Солнце уже было довольно высоко, когда меня разбудил Черешнин.

– Вставай! Чай давно готов.

– А Будневич?

– Он ушел, отказался от чая; сказал, что после напьется. Мы стали пить чай; Черешнин философствовал, прикусывая сахар и дуя в блюдечко так, что брызги летели.

– Ведь вот, надо полагать, свихнулся малый. А от чего? От любви. Тоже, брат, штука эта любовь! Помню, у меня товарищ был в университете… Забыл его фамилию… их еще два брата было, немцы обруселые, Оксенгерцы и Оксеншмерцы, что-то в этом роде, чуть ли еще не бароны… У одного из них невеста утопилась, так он напился пьян и сам полез в колодезь топиться. Ей-богу. Мы едва его за ноги удержали. А брат его стоит тут же, и тоже пьяный до последней степени, и нас ругательски ругает: «Подлецы вы, – говорит, – мошенники, зачем вы братцу топиться мешаете, коли он того желает!..» Подивились мы в ту пору этакой братской, можно сказать, чувствительности…

Болтовня Черешнина меня мало развлекала, но он продолжал, не смущаясь:

– Вытащили мы его из колодца, ну, он отрезвел – И ничего, а этак примерно через неделю я домой уезжал дня на три. Он мне и говорит: «Хочешь, – говорит, – со мною пари держать?» – «Какое такое, – говорю, – пари?» – «А что я к твоему приезду повешусь!» – «Врешь, – говорю, – немец, не повесишься!» – «А вот повешусь! Хочешь, – говорит, – на двадцать пять рублей?» – «Гляди, – говорю, – барон: двадцать пять рублей – сумма немалая!» – «Не твое дело! – отвечает, – хочешь?» – «Что ж, коли уж тебе так приспичило, давай!» Заключили условие, как быть должно, при свидетелях. Приезжаю через две недели – обстоятельства задержали, – а немец живехонек и жениться собирается. «Что ж так, – говорю, – милый человек? А я уж чаял тебя на веревочке застать». – «Так, – говорит, – не судьба, значит». – «Ну, а двадцать пять целковых?» – «Сейчас, – говорит, – не имеется, а со временем беспременно отдам!» Вижу я, плакали мои денежки, да что ты с ним с чертом поделаешь?!

– Будет тебе! Пойдем!

Мы спустились к озеру. Утро стояло ясное, безоблачное; в воздухе дышала еще утренняя свежесть, но чуялось, что день будет жаркий. У самого озера по росистой траве виден был чей-то след, поворачивавший влево за озеро.

– Должно, Будневич прошел, – потянуло-таки его к Владыкинским, – заметил Черешнин.

У небольшого березового леска мы остановились.

– Я направо, – порешил мой сотоварищ, – там суше, не хочу в грязь лезть!

Повернув направо, он скрылся за деревьями и вскоре поднял ожесточенную пальбу.

Я шел ближе к озеру мочажиной, поросшей изредка таловыми кустами; узкие, но глубокие протоки перерезывали лощину и заставляли меня постоянно менять направление. Двигался я почти машинально, мало обращая внимания на окружающее: ночные впечатления не выходили у меня из головы.

Наконец, на полянке, покрытой кое-где невысоким серым ракитником, моя Мисс остановилась – поднялся дупель, я совершенно машинально поднял ружье и выстрелил – дупель упал.

Еще раз двадцать или двадцать пять я выстрелил таким же образом, не сделав ни одного промаха. Под конец мне стало казаться, что я стрелял во сне.

Я плюнул и выбрался на сухое место, где встретился с Черешниным. Черешнин не без зависти поглядел на мою сумку и произнес:

– Ого!

– А ты что? Ты ведь тоже палил.

– Я палил, но довольно бесплодно. Однако пора на привал. Будневич, поди, уж нас дожидается: ему ведь в город нужно.

Мы воротились на привал. Будневича не было, я поглядел на часы, было половина одиннадцатого.

– Фу ты, как рано еще, – проговорил Черешнин, – я думал уж бог знает сколько… Это, по всем вероятностям, оттого мне показалось, что я все заряды расстрелял.

Мы легли в тени дерева, курили и перебрасывались отрывистыми фразами. На небо стали набегать мелкие белые тучи, легкий ветерок то поднимался, то затихал; в тени было хорошо и прохладно.

– А Будневича все нет.

– Пора бы. И куда он забрел?!

– Знаешь, я боюсь, чтоб с ним чего не случилось!

– Ну вот! Что там с ним случится?! Просто далеко отбился.

– Мне все-таки кажется.

– И мне кажется… Да вздор это!

– Не пойти ли искать?

– Еще чего?! Придет небось?

Пролежали мы еще с полчаса, Будневича не было.

– Черешнин, пойдем!

– Пойти я не прочь, подниматься только не хочется.

– Ей-богу, я боюсь.

– Боюсь и я, что грех таить.

– Ну, вот видишь!

Внезапно издалека, из-за озера донесся едва слышный собачий вой; Черешнин вскочил, как ужаленный.

– Слышишь? – прошептал он, хватая меня за руку и весь бледный, как полотно.

Вой повторился.

– Пойдем, пойдем! – нервно торопил он меня.

Мы взяли ружья и быстрыми шагами отправились за озеро к Владыкинским кустам.

Берег с этой стороны озера был крутой и высокий, его склоны местами поросли низенькой редкой травою, местами же обнажались целые пласты желто-белой глины, лишенные всякой растительности и изрезанные глубокими щелями и водомоинами; по самой круче его вилась проселочная дорога, огибавшая большую площадь кустов и поворачивавшая под прямым углом от озера к Владыкинским выселкам.

С трудом продравшись сквозь чащу луговых зарослей, мы взлезли на кручу и выбрались на дорогу; вой послышался невдалеке от нас, мы ускорили шаг, дошли до поворота и увидели то, чего, в сущности, ожидали и чего боялись.

Поперек дороги, раскинув руки, лежал Будневич; возле валялась его соломенная шляпа и лежало дорогое работы Вестлей Ричардса ружье с оторванным левым замком и переломленною ложею.

На виске у Будневича чернела неправильной формы рана, покрытая уже запекшейся кровью; лицо его было спокойно и даже будто улыбалось, точно наш бедный сотоварищ был доволен, что нашел наконец разрешение своих мучительных жизненных недоумений.

Рок стоял над трупом своего хозяина, положив одну лапу ему на грудь, и выл по временам тихо и жалобно; при нашем приближении он отошел от тела и медленно, поджав хвост и по временам оглядываясь, направился в кусты. Дело казалось ясно: ружье разорвало при выстреле, и наш друг поплатился жизнью, но самый разрыв представлял собою нечто не совсем обычное и наводил на размышления. Обыкновенно при разрыве дамассковый ствол, да еще такого дамасска, как у Вестлей Ричардса, или раздувает до того, что он лопается, или раздирает вдоль, разворачивает; здесь же разрывом сломало ложу в шейке, оторвало левый замок и в левом стволе возле самой камеры вырвало кусок железа в полвершка длиною и в палец ширины, никакого другого повреждения в стволе не было заметно; этим осколком ударило в висок бедного Будневича и уложило его наповал.

– И по чем он стрелял тут? – недоумевали мы, оглядывая площадь редких кустов, вытоптанных скотом и выжженных солнцем.

Так и не нашли мы ответа на этот вопрос. Кликали Рока, но Рок как в воду канул…

Недавно я рассказывал эту историю одному врачу-психиатру, очень ученому; психиатр выслушал внимательно, окинул меня тем взором, какой подобает всем Юпитерам врачебного Олимпа, и изъяснил профессорским тоном:

– Ничего, батюшка, ни странного, ни таинственного в вашей истории нет. Гипноз – и больше ничего!.. Все явления выражены чрезвычайно ясно: и слабая память о всем происходившем во время усыпления, и это неизъяснимое блаженство, которое можно вызвать в пациенте простым приказанием, и ощущение умирания, и эта затаенная ненависть к гипнотизеру, соединенная с решительною невозможностью освободиться из-под его влияния, – все это, батюшка, гипноз – и ничего больше.

– Однако…

– Позвольте! При этом, конечно, расстройство всех функций головного мозга… абсолютное… Гипнотизация, да в таких размерах, что называется, через час по столовой ложке, да этого, помилуйте, никакая голова не выдержит: это ужаснее, чем морфинизм.

– Согласен…

– Позвольте! Вашему приятелю сохранить рассудок в целости было немыслимо… А все-таки случай оригинальный: барынька нашлась… Обыкновенно джентльмены эти эксперименты проделывают, а тут барынька вдруг… Да, позабавилась, покуда увидела, что ваш приятель совсем с рельс сошел, а там и отчалила, оно и в порядке вещей.

– Ну, а дальнейшее?

– Дальнейшее? Стечение самых обыкновенных случайностей, только получившее известную окраску под влиянием односторонне направленной мысли…

– А смерть? Ведь предугадывал человек!

– Смерть?.. Я склонен более предполагать тут самоубийство… Но вы говорите: разрыв ружья… Очень может быть… Это последнее, впрочем, я вам скажу, не дело медика или психолога, это скорее дело судебного следователя.

Я не возражал ученому психиатру, хотя в душе не совсем с ним соглашался: мне почему-то представлялся Рок с его неподвижными блестящими, как свечки, глазами и вспоминалось известное изречение покойного принца Гамлета.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное