Николай Стариков.

Традиционализм и реформизм в советском политическом пространстве: формы и функции (1953–1991 гг.)



скачать книгу бесплатно

Памяти моей мамы, Марии Кузьминичны Корниенко, посвящается


Министерство образования и науки Российской Федерации

Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «ЮЖНЫЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

Институт истории и международных отношений


Печатается по решению редакционно-издательского совета Южного федерального университета (протокол № 3 от 23 ноября 2015 г.)


Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор Южно-Российского института управления Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ С. А. Кислицын,

кандидат исторических наук, доцент Южного федерального университета Л. И. Лакизо

Bведение

Традиционализм и реформизм в современных трактовках предстают как различные типы политической культуры и мышления, по сути – конкурирующие системы социальных и политических ценностей, формы социального поведения. Это органично связанные, при этом взаимоисключающие подходы, задающие различные варианты осмысления прошлого и настоящего. Одновременно традиционализм и реформизм – ключевые понятия политической истории СССР второй половины XX в., времени противоборства тенденций обновления и торможения, революционных изменений и распада страны в конце 1980-х – начале 1990-х гг. Динамика и формы традиционализма и реформизма, их соотношение в советском политическом пространстве – научная проблема, связанная с раскрытием идентификационных составляющих СССР послевоенных десятилетий. В их числе: эволюция политической системы; природа постсталинской власти; связь идеологии и рациональности, догматики и культуры политического действия. Рассмотрение проблем традиционализма и реформизма соотносится с дискуссиями о причинах распада СССР, соответствует выявлению механизмов воспроизводства и саморегуляции советской системы, человеческого потенциала советской политики. Как категории и маркеры общественно-политических процессов, традиционализм и реформизм позволяют обратиться к трактовкам понятия современности в советском контексте 1950-1980-х гг.

В монографии раскрывается соотношение понятий «традиционализм» и «реформизм» применительно к завершающему периоду советской эволюции. Определены содержание и отличительные черты вызовов постсталинского времени и «ответов» на них как политико-экономических категорий. Обоснованы методологические предпосылки формирования необольшевистской стратегии ответа, в том числе связанные с выбором концепции общественного прогресса, представлением СССР центром мирового социально-экономического развития.

Заданность культурно-исторического кода России не раз предопределяла половинчатость многих реформационных начинаний. Не стал исключением и Советский Союз.

В объяснительных моделях советский реформизм чаще предстает тупиковым элементом советского наследия, частично связанным с утверждением современной либерально-капиталистической модели. Не случайно дискуссии уходят в плоскость постсталинских альтернатив Хрущева и Горбачева, метаний элиты между вечевым и либеральным нравственными идеалами. В центре внимания – зачатки реформирования во имя Человека, как непредусмотренный «побочный» результат сошедших на нет советских реформ. Для многих авторов распад СССР – убедительное подтверждение несостоятельности советского реформизма, иллюзорности надежд на изменение и обновление советской системы, в рамках которой даже незначительные совершенствования оборачивались мутациями и катастрофическими последствиями.

Долгое время реформизм, будучи сознательным, целенаправленным переустройством системы, имеющим концептуальное единство и ценностный контур, оказывался на периферии научных исследований, хотя тема отраслевых реформ, их подготовки, осуществления и последствий получила достаточное отражение в литературе. Поначалу это были публикации по «горячим» следам социально-экономических и политических изменений 1950-1970-х гг., которые отражали представления властей о должном в советском мире. Реформы представлялись фактором эффективности, определявшим формирование и реализацию продуктивного социально-экономического курса, удовлетворяющего потребности и интересы миллионов. С другой стороны, выводы о системности отраслевых реформ чаще выявляли корреляцию реформаторских циклов в соотношении «старое/новое» применительно к количественным, но не качественным показателям. С этим, возможно, связано небольшое число публикаций о советском реформизме как единой системности.

Тема реформизма широко представлена в публицистике конца 1980-х – начала 1990-х гг., в рамках которой реформационные начинания представлялись циклами советско-имперской модернизации, «просветительско-модернизационным мессианизмом», мироустройством с мутационными признаками.

Новая историография представляет другой формат исследований социально-экономической и политической динамики, основанный на представлении о двоичности политических кодов, предопределяющей двойственность советской политической культуры.

Это относится и к характеристикам партийно-советской традиции послевоенных десятилетий. С одной стороны, традиционализм в СССР в ряде работ пока еще представляется неясной, аморфной, деструктивной субстанцией с признаками косности, начетничества, догматизма. С другой стороны, в новой литературе под влиянием изменений в оценках распада СССР появляются иные характеристики традиционализма, учитывающие его регулятивные возможности.

Что касается соотношения функций традиционализма и реформизма в избранной хронологии, то данная проблема пока не получила достаточного отражения. Изучение политико-идеологической асимметрии 1960-1980-х гг., порожденной различными миссиями традиционализма и реформизма, связано, с одной стороны, с задачей выявления того общего, что объединяло две эти ориентации, а с другой – обозначения особенного в их строении и функциях.

Задача книги – обобщить новые данные о соотношении между функциями традиционализма и реформизма как двух начал, по-разному участвовавших в советской политике, экономике и идеологии.

В зарубежной литературе тема получила освещение в трудах преимущественно «ревизионистской» историографии (Sh. Fitzpatrick, М. Lewin, М. Malia, М. Rejman, G. Roberts).

Раздел I
Традиционализм и реформизм: смысловые характеристики

Часть 1
«Советский традиционализм»: сущность и выражения

Традиционализм – особое коллективистское, унифицирующее видение общества, концентрирующее внимание на общем благе, почвенных корнях, идеях преемственности, иерархичности. Универсальная человеческая склонность недоктринального характера, традиционализм – суть отрицание новых общественных отношений, выражение ностальгии по прошлому. Идеология этой склонности – консерватизм[1]1
  Федорова М. М. Традиционализм как антимодернизм // Полис. 1996. № 2. С. 144 (историография проблемы в аспекте интерпретации термина представлена в ряде диссертаций и монографий 2000-х гг. (А. А. Батура, А. В. Богданов, И. Н. Полонская, Е. В. Романовская, Л. А. Сугрей, Б. Д. Тохтаев и др.)).


[Закрыть]
.

Антипод модернизма и либеральной идеологии, традиционализм по-разному трактуется в литературе: мировоззрение, социально-философское направление, идеологически оформленная защитная реакция, политика сохранения ценностей традиционного общества в условиях модернизации и др. Видовые особенности – рефлективный, интегральный, сакральный, идеологический традиционализм. Для одних традиционализм – идеология традиционных обществ с идеализацией и абсолютизацией Традиции, для других – совокупность идей, направленных против современного состояния культуры и общества, своего рода отклонения от некоего образца.

На рубеже 1960-1970-х гг. доминировал стереотипно-идеологический подход, исключающий принятые в западном традициеведении схемы. Середина 1960-х – начало 1980-х гг. отмечены смысловой эволюцией. Э. С. Маркарян, А. Г. Спиркин и другие авторы представляли традиционализм преимущественно как социально-политический опыт, фокус общественно-духовной практики, фактор культурной деятельности в процессе реализации исторического самосознания общества. Для других авторов традиционализм – скорее система общественных отношений (В. Д. Плахов), третьи полагали его трансисторической культурной связью (Б. М. Бернштейн).

Нормативистский подход в традициеведении исходит из узкой трактовки традиции, сводит ее к наследуемым нормам и принципам. В рамках социально-феноменологического подхода традиции рассматриваются как устойчивые формы общественного сознания и идейной преемственности. Широкое понимание традиции как организованного социального опыта характерно для структурно-функционального подхода.

По А. С. Ахиезеру, «специфика традиционализма не в отсутствии инноваций, а в господстве ценности статичности, что выражается в жесткости фильтра новшеств, узости шага новизны, подавлении всего, что выходит за допустимые рамки»[2]2
  Ахиезер А. С. От закрытого к открытому обществу – путь противостояния катастрофам // Рубежи. 1997. № 7. С. 40.


[Закрыть]
. В. А. Ачкасов интерпретирует традиционализм как «ответ на вызов истории и тоску по утраченной целостности, устойчивости и предсказуемости общества, воспроизводящего себя на основе традиции и имеющего источником легитимности историческое прошлое, его опыт»[3]3
  Ачкасов В. А. Трансформация традиций и политическая модернизация: феномен российского традиционализма // Философия и социально-политические ценности консерватизма в общественном сознании России (от истоков к современности) / под ред. Ю. Н. Солонина. СПб., 2004. Вып. 1. С. 181 (см.: Его же. Взрывающаяся архаичность: Традиционализм в политической жизни России. СПб., 1997).


[Закрыть]
. В. В. Аверьянов полагает, что в современных условиях традиция вынуждена выступать в паре с инновацией, заключать компромиссы с модернистской системой[4]4
  Аверьянов В. В. Традиция и традиционализм в научной и общественной мысли России (60-90-е годы XX века) // Общественные науки и современность. 2000. № 1. С. 68-77; Его же. Традиция как методологическая проблема в отечественной культурологии XX века: автореф. дис. … д-ра филос. наук. М., 2011; Его же. Традиция как преемственность и служение // Человек. 2000. № 2.


[Закрыть]
. Традиция и традиционность – предмет исследований А.Г. Дугина[5]5
  Дугин А. Г. Абсолютная Родина. М., 1999; Его же. Консервативная революция. М., 1994; Его же. Традиционализм против Дьяволополиса (размышления о первом российском съезде традиционалистов). URL: http://www. platonizm.ru/content/dugin-ag-tradicionalizm-protiv-dyavolopolisa; Его же. Философия традиции. М., 2002 (противоположные, языческие аспекты традиции в современных версиях представлены в культурно-философском альманахе «Полюс» (2010. № 1)).


[Закрыть]
, критикующего универсализм Рене Генона и учение о метафизическом единстве различных традиционных форм.

Как справедливо отметила Е. В. Романовская, «приверженность традиции откликается на глубокую психологическую потребность людей в защищенности, обещая либо перемены к лучшему, либо отсутствие перемен, либо душевно более близкое прошлое в качестве символического убежища»[6]6
  Романовская Е. В. Традиция как форма социальной памяти: герменевтический и институциональный горизонты: автореф. дис. … д-ра филос. наук. Саратов, 2013. С. 3.


[Закрыть]
. Это подтверждается опытом постсталинской политической эволюции. Наследие советской политической культуры, традиционализм являл тип политического сознания, проявлялся в господствовавших установках, нормах и принципах поведения, ценностях и оценках, задаваемых правящей партией.

Идеология реконструкции «настоящего» – традиционализм -запечатлена в разнообразных советских программах и проектах, противостоящих западным моделям государства, власти, права, общества, человека, морали. Будучи идейно-политической тенденцией с системой идеологем, традиционализм представал одновременно и аморфной субстанцией, предполагавшей охранительную бдительность, «мнение товарищей», «бурные аплодисменты, переходящие в овации». Это понятный в «верхах» росчерк красного/синего карандаша, заданность ритуала, лексикон, незыблемость конструкции власти, славословие очередного «вождя», отсечение заблудших.

При этом традиционализм не исключал социальных изменений в советской системе, поддерживал общие принципы (иерархия, авторитет, примат обычая по отношению к праву, антииндивидуализм).

Традиционализм сопряжен с консерватизмом, но не может быть сведен к нему. Десятилетия дискуссий вокруг проблем политического консерватизма[7]7
  Гаджиев К. С. Современный консерватизм: опыт типологизации // Новая и новейшая история. 1991. № 1; Галкин А. А., Рахшмир П. Ю. Консерватизм в прошлом и настоящем. М., 1987; Гарбузов В. Н. Консерватизм: понятие и типология: Историографический обзор // Полис. 1995. № 4. С. 60-68; Гусев В. А. Русский консерватизм: основные направления и этапы развития. М., 2001; Исследования по консерватизму. Пермь, 1994; Консерватизм в России и мире: в 3 ч. Воронеж, 2004; Подвинцев О. Б. Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь, 1998; Рормозер Г., Френкин А. А. Новый консерватизм: вызов для России. М., 1996.


[Закрыть]
показывают неоднозначность и многообразие граней этого сложного явления. Для одних консерватизм – форма политического сознания, другие подчеркивают приоритет ценностей, третьи акцентируют внимание на идейно-политической практике. Признание того, что термин «консерватизм» имеет разные значения в зависимости от политической культуры и что именно культура определяет, что консерватизм стремится сохранить, еще более углубляет различия в подходах. Идейный и ситуативный уровни консерватизма интерпретируются в связи с охранительной политикой, способной использовать любую прогрессистскую идеологию[8]8
  Об этом еще 1933 г. писал П. Б. Струве: «Консерватизм, отвлеченно рассуждая, есть чисто формальное понятие, могущее вмещать в себя какое угодно содержание» (Струве П. Б. Либерализм, демократия, консерватизм и современные движения и течения // Россия и славянство. 1933. 1 июня).


[Закрыть]
.

Акцент на идейно-содержательном базисе дает основание ряду авторов рассматривать консерватизм как самостоятельную идеологию вне проектно-политического начала. О. Б. Подвинцев связывает консерватизм с политическим темпераментом, отмечая, что «ценности консерваторов, как правило, более конкретны, чем абстрактные идеалы их оппонентов – “свобода” у либералов, “справедливость” у социалистов. Это непосредственно вытекает из различия ориентаций на сохранение того, что уже есть, и на изменение ради того, что еще только может быть. Однако, при всей конкретности своих непосредственных установок, консерваторы все же выходят за их рамки в следовании неким основополагающим принципам, одним из которых, например, является традиция… ценности можно уподобить стеклышкам калейдоскопа, способным сцепляться между собой, образуя порой весьма затейливые комбинации. Их классификация зависит от того, какие именно элементы оказываются в центре данного узора. Консервативными следует признать те из этих систем, где ведущее положение занимает некая традиция, воплощаемая конкретным государством, нацией, церковью и т. д., что обычно приводит к абсолютизации данных типов общности и рассмотрению всех событий через призму их соперничества, борьбы и сотрудничества»[9]9
  Подвинцев О. Б. Постимперская адаптация консерватизма: автореф. дис. … д-ра полит, наук. Пермь, 2002. С. 22-23.


[Закрыть]
.

Либеральные критики аттестуют консерватизм как осторожное и опасливое отношение к прогрессу, а то и нездоровую комбинацию генов.

В СССР послевоенных десятилетий консерватизм – явление скорее интеллектуальное, даже эстетическое, нежели политическое. Православие, культ государства, патернализм, русофильство, патриотизм как факторы консервативной идеологии более близки части русской интеллектуальной элиты, нежели кремлевским «верхам».

«Писатели-деревенщики», «Литературная Россия», «Память», ВООПИиК противостояли либерализму, космополитизму, западничеству, но стоит вспомнить партийно-традиционалистский рефлекс по части такого консерватизма.

В июле 1966 г. Ростовский облисполком обратился в Совет Министров РСФСР с предложением об организации Старочеркасского музея-заповедника в связи с исполняющимся в 1970 г. 400-летием станицы. Ответа из Москвы не последовало. Пришлось своими силами спасать Воскресенский войсковой собор, Ратненскую церковь, дворец и подворье атамана Ефремова, дом Жученковых и дом Кондрата Булавина, а также остатки бастионов Старочеркасской крепости, руины Анненской крепости, Монастырское урочище, где похоронены казаки времен Азовского сидения. Так и не дождавшись поддержки из Москвы, в октябре 1968 г. облисполком принял решение о создании в станице Старочеркасской Донского историко-архитектурного музея-заповедника за счет местных ресурсов. Активное участие в работе принимал совет Ростовского областного отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Средств для реставрации, установления границы охранной зоны, топографической съемки, других необходимых мероприятий катастрофически не хватало. Просьбы о том, чтобы Совет Министров РСФСР принял свое решение о создании Донского историко-архитектурного музея-заповедника в станице Старочеркасской, и о включении его в список памятников истории и культуры республиканского значения уходили в пустоту. На московские власти не действовала даже ссылка, что Совет Министров УССР принял решение и уже создал заповедник «Запорожская сечь».

Наблюдая за безуспешным противостоянием областных властей и правительства РСФСР, М. А. Шолохов в июне 1970 г. обратился с письмом непосредственно к Л. И. Брежневу: «В этом году исполняется 400 лет со дня официального узаконения царем Иваном Грозным существования Донского казачества. Событие это, как известно, имело немаловажное значение для истории государства Российского. Мне думается, что умалчивать о четырехсотлетии казачества едва ли целесообразно хотя бы по одному тому, что умолчание может вызвать нежелательную реакцию и у нас внутри страны и на Западе. И не лучше ли будет, если Политбюро примет решение, обязывающее центральную печать посвятить 400-летию небольшие, но квалифицированные статьи, а Совмин РСФСР решит вопрос о создании в станице Старочеркасской историко-архитектурного ансамбля? “Скорбный лист” Ростовского отделения охраны памятников истории и культуры прилагаю».

Л. И. Брежнев отправил письмо на «изучение» идеологическим столпам – П. Н. Демичеву и А. Н. Яковлеву – с предложением «затем обменяемся мнением по поднятому вопросу». В дело немедленно включилось антиказачье лобби в ЦК. Последовала справка из Института истории СССР, что «грамота Ивана IV… не дает оснований полагать, что 1570 г. является какой-либо вехой в истории казацких поселений на Дону»; что «празднование юбилея казачества в целом неизбежно притупило бы классовый подход к казачеству и дало бы пищу для клеветнических упражнений белой эмиграции. Это повело бы к искусственному выделению казачества из общей массы населения бывших казачьих областей, к возрождению былых различий между казаками и “иногородними”, которое стало уже анахронизмом. Гораздо целесообразнее и даже необходимо отмечать юбилеи крестьянских войн против царизма».

Сохранился список тех, кто составлял эту бумагу, – сотрудники Института истории СССР АН СССР Н. А. Иванова, В. А. Корецкий, М. Д. Курмачева, В. Д. Назаров, В. Д. Поликарпов, а подписал директор института академик П. В. Волобуев. К сентябрю 1970 г. А. Н. Яковлев – будущий архитектор «перестройки» -подготовил проект постановления секретариата ЦК. Он шел под грифом «совершенно секретно» (№ СТ 108/18с от 08.09.1970). В документе отмечалось: «1. Рассмотрев письмо т. Шолохова, а также материалы по истории донского казачества, считаем, что развертывать какую-либо пропагандистскую работу, посвященную 400-летию донского казачества, было бы нецелесообразным, а вопрос о создании в станице Старочеркасской историкоархитектурного ансамбля мог бы быть рассмотрен Совмином РСФСР. 2. Было бы более правильно, признав нецелесообразным развертывать какую-либо работу в связи с 400-летием донского казачества, вместе с тем отметить в печати приближающиеся юбилеи крестьянских войн против царизма».

В конце концов, не в силах более игнорировать очевидные факты, Совет Министров РСФСР был вынужден 30 декабря 1970 г. принять постановление № 726 «Об организации Старочеркасского историко-архитектурного музея-заповедника в Ростовской области».

В марте 1978 г. М. А. Шолохов направил еще одно письмо на имя Л. И. Брежнева в защиту русской культуры, против принижения ее роли в историческом духовном процессе, искажения ее высоких гуманистических принципов, отказа ей в прогрессивности и творческой самобытности. Писатель протестовал против показа русского народа духовно немощным, неспособным к интеллектуальному творчеству. Осуждалось непротивление практике представления через кино, телевидение, печать антирусских идей, порочащих историю и культуру народа, унижения достоинства русской нации, уничтожения русских архитектурных памятников[10]10
  Шолохов М. А. Письма. М., 2003. С. 430 (РГАСПИ (ЦХСД). Ф. 5. Оп. 25. Д. 96).


[Закрыть]
.

Л. И. Брежнев на письме наложил резолюцию: «Секретариату ЦК. Прошу рассмотреть с последующим рассмотрением на ПБ <Политбюро>. 14/III 78 г. Л. Брежнев»[11]11
  Письмо было рассмотрено на заседании секретариата ЦК КПСС 21 марта 1978 г. К письму прилагалась записка секретаря ЦК М. В. Зимянина, в которой отмечалось, что «вопрос о состоянии русской культуры требует более глубокого и всестороннего рассмотрения, нежели это сделано в записке тов. Шолохова», что «записка отличается, к сожалению, односторонностью и субъективностью». Зимянин настаивал «не открывать никаких дискуссий по поставленному М. А. Шолоховым вопросу».


[Закрыть]
. Спецкомиссия ЦК (П. Н. Демичев, М. В. Зимянин, И. В. Капитонов, С. П. Трапезников) немедленно заключила, что «спекуляции вокруг русской и других национальных культур советского народа… заняли в идеологических диверсиях наших противников особое место», и что «нецелесообразно принимать особое постановление по вопросам, поставленным в письме М. А. Шолохова», а лучше «обратить особое внимание на весь комплекс проблем культурного строительства».

Вскоре последовало постановление политбюро ЦК КПСС. В нем было сказано о «необходимости разъяснить т. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и РФ, разъяснить необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и советского народа. Никаких открытых дискуссий по поставленному им вопросу о русской культуре не открывать». Письмо Шолохова признавалось идейно-политической ошибкой с элементами субъективизма и односторонности в оценках современного состояния русской культуры.

Приведенный пример показывает, насколько далеки от собственно консервативных ценностей были советские руководители 1960-1970-х гг.

Ренессанс русского консерватизма в 1990-2000-х гг. с абсолютизацией русского дореволюционного опыта и идеей отказа от советского наследия соответствовал претензиям части общественности на восстановление разорванной «связи времен», хотя некоторые авторы со ссылкой на В.В. Кожинова указывали на ущербность подхода. «Подавляющему большинству наших сограждан гораздо ближе и понятнее недавнее советское время, чем далекое дореволюционное. Но из этого отнюдь не следует правота тех, кто абсолютизирует советский опыт… Задача консерваторов, -отмечал далее С. Пантелеев, – состоит в ревизии этого богатого противоречиями наследия, вычленении из него русских национальных начал, естественным образом связанных с дореволюционным периодом, благодаря которым, при всех огрехах коммунистического эксперимента, Россия в форме СССР смогла развиваться как геополитическая, культурная и политическая реальность. Необходимо прислушаться к словам Вадима Кожинова, писавшего, что “75 лет, жизнь трех поколений, невозможно выбросить из истории, объявив их… “черной дырой”. Те, кто усматривает цель в “возврате” в дореволюционное прошлое… не более правы, чем те, кто до 1990-х годов считали своего рода началом истории страны 1917-й год. Истинная цель в том, чтобы срастить времена, а не в том, чтобы еще раз – хоть и с иной “оценкой” -противопоставить историю до 1917-го и после него”»[12]12
  Пантелеев С. На консервативном рынке идей. URL: http://www.apn.ru/ publications/print1446. htm.


[Закрыть]
.

Вариант «сращивания», предложенный Я. А. Бутаковым[13]13
  Бутаков Я. Советский консерватизм: шансы на будущее. URL: http:// www. apn. su/publications/article1445. htm.


[Закрыть]
, предполагал различение ситуационного консерватизма (неприятие перемен, негативная реакции на новшества) и консервативного идеала, узкосословного и всесословного компонентов советского охранительства, единых консервативных устремлений советских «верхов» и «низов». Модуль Я. А. Бутакова в приложении к сталинскому правлению изначально затруднял выстраивание хронологии. Решением стало признание советского консерватизма охранительной реакцией для 1930-х гг., а Великой Отечественной войны – актом легитимации советского государства, послевоенного «русского вектора» – синтезом царско-советского державо-строительства. Все последующие политико-идеологические акции (развенчание Сталина, канонизация отца-основателя, реабилитация, смещение Хрущева и др.), как и отдельные этапы, по мнению автора, – вехи единого консервативного пути («застойные» времена застойны и для консерватизма, который успешно развивается только в активном противоборстве с модернизмом), когда, наконец, в годы «перестройки» советский консерватизм соприкоснулся и слился со старороссийским консерватизмом. «В эти годы, – заключает автор, – консерватизм развивался в первую очередь как общественное движение, будучи в значительной степени лишен привычной поддержки государственных структур». Крайняя неоднородность, внутреннее противоборство ортодоксально-коммунистического и державно-патриотического течений, отсутствие цельной доктрины – все это, по Я. А. Бутакову, не снижает значимости советского консерватизма, который «остается действенным фактором российских политических отношений».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5