Николай Пестов.

От Савла к Павлу. Обретение Бога и любви. Воспоминания



скачать книгу бесплатно

Так прошел год. Наконец весной, когда детей распускают на каникулы, отец пошел на родительское собрание за моим табелем. Он вернулся мрачнее тучи.

– Доченька, – сказал он мне грустно, – я сгорал от стыда за тебя. Ведь ты самая плохая ученица, по всем предметам у тебя двойки! И ведешь ты себя в гимназии так, что все учителя от тебя в ужасе. Почему так? Я знаю, я виноват, я мало тебя вижу, а мамы с вами нет… Но что же нам делать? Как ты огорчила меня! Я не ждал этого от любимой дочки.

По лицу отца текли слезы. Я кинулась к папе на шею, обнимала его, целовала, обещала исправиться:

– Папочка! Я не буду больше шалить, я буду хорошо учиться, прости меня!

– Где тебе теперь хорошо учиться? Ты себя зарекомендовала как лентяйка и озорница. Это моя-то дочь!

– Нет, я исправлюсь! Увидишь, папа, на одни пятерки буду учиться, буду стараться что есть силы! – обещала я.

Отец не верил и грустно качал головой.

– Папочка, поверь, ты меня не узнаешь! – не унималась я.

– Ну, посмотрим, – ответил отец.

Гимназия

Со второго года обучения я стала первой ученицей, имела «пять» по всем предметам. Память у меня была отличная, и устные уроки, прослушав в классе, я уже не учила. Я много читала дома и в пятнадцать лет прочла «Братьев Карамазовых». Образ Алеши поразил меня. Я решила, что найду такого Алешу в жизни. Великий инквизитор меня потрясал, и я верила, что так будет.

Я поняла, что свобода не во внешней жизни, а в духе, и уже не интересовалась героями-революционерами, которыми восхищался отец: Гершуни, Фигнер, Засулич, Желябов для меня были безумными и преступниками. А вот старец Зосима… Найти такого стало моей мечтой. Вот у кого надо спросить о жизненном пути!

Закон Божий в гимназии преподавал отец Николай. Это был добрейший учитель. Он часто со мной беседовал, давал мне читать Иоанна Златоуста. Но в четырнадцать-пятнадцать лет по силам ли такое чтение? Ходил он в темно-зеленой рясе, золотой крест украшал грудь. Его каштановые локоны так шли к его ласковым голубым глазам. Он стал для меня примером кротости и всепрощения. (В 30-е годы я узнала, что он сослан в Сибирь и там спасается.)

В классе я была любимицей и очень этим была довольна, старалась всем двоечницам помогать и «вытаскивать» к ответу. Я дружила с лучшими ученицами, но больше всех мне нравились «особенные», я их искала, старалась узнать, чем живет их душа. Вот Шура – высокая белокурая девочка. Она точно светится вся. Еще бы!


Гимназия в Угличе, Зоя – вторая слева в верхнем ряду. 1916 год


Ее отец – священник Михаил Зелецкий, из деревни Тимохово, друг отца Иоанна Кронштадтского. (Отец Михаил погиб в лагерях.)

Шура танцует? Да, отец ей сказал, что это можно в пятнадцать-шестнадцать лет. «Всякому овощу свое время». Это не грех. Мы юны и молоды. «Надо духовно дорасти, чтобы самой не хотелось танцевать», – говорил Шуре отец.

И я танцую с Шурой падеспань на школьном балу. (Год-два – и Шура умерла чахоткой.)

Все девочки были номинально верующими. Соблюдение постов было, пожалуй, самым главным. Евангелия сам никто не имел и не читал. Мечтали выйти замуж за богатого купца – и выходили в шестнадцать лет. Участь большинства была одна: идти в сельские учительницы и провести жизнь в глуши и тоске, в бедности и одиночестве. Многие хотели бы уехать в Москву или Питер, чтобы учиться дальше, но жизнь там дорогая, а плата за учение – высокая. Да еще и война началась, надвигалась революция.

Я мечтала учиться дальше, но кем быть? И мать, и отец меня поддерживали, отец обещал помогать, платить. Но ведь семья без меня распадется… «Скорее бы!» – говорил отец. «В Сарове я разрешу вопрос, кем быть», – думала я и просила родителей отпустить меня.

Отец Вениамин Федорович

Мне было шестнадцать лет, когда я решила, что мне необходимо ехать в Саров, побывать у старца и определить свой дальнейший жизненный путь. Через полтора года я должна была кончить гимназию. Отец и особенно мама внушали, что необходимо учиться дальше и получить высшее образование, чтобы быть самостоятельной, ни от кого не зависящей, богатой и душой, и карманом.

Но куда идти учиться? По всем предметам – «пять», я первая ученица в классе, а особого таланта нет. «Специальность – как брак, – говорил папа, – сам выбирай, чтобы потом ни на кого не пенять. Жизненные ошибки даром не проходят».

Отец был доктором, и на эту специальность идти он не советовал: «Мне жаль твоей душевной чистоты: ведь медики все развратники… Да при твоем слабом здоровье и жалостливом сердце ты каждого покойника будешь оплакивать! Добрые дела делать можно везде, надо крепкие нервы иметь, а ты людей жалеешь!..»

Сам отец отдавал людям все свои силы. Он возвращался часто измученный, уставший до предела. В такие дни он просил подать ему к ужину рюмку красного вина. Он говорил детям: «Ох, какая это гадость – спиртной напиток, не употребляйте его никогда. Сколько людей гибнет от пристрастия к спиртному, сколько несчастий и зла в мире от излишнего увлечения винами! Вы, детки, знайте – я не пью вина даже в гостях, никогда! Но сегодня я очень устал, оно необходимо мне как лекарство. Какие тяжелые операции я проводил, сколько страдания было перед моими глазами… Весь день я провел в сильном напряжении, нервы мои натянуты, мне необходимо уснуть и отдохнуть. Потому я и выпиваю рюмку кагора, вино успокоит меня, даст мне крепкий кратковременный сон. Ведь завтра, чуть свет, я должен быть у своего тяжелобольного оперированного пациента».

Так оправдываясь перед домашними, отец убирал бутылку на место и не притрагивался к ней ни в какие праздники. Среди потомства Вениамина Федоровича никого пьющих не было.

Отец меня очень любил, знал, понимал, поддерживал все хорошие начинания, давая денег на бедных и выполняя мои просьбы кого-либо посетить из бедных или положить в больницу. Я обожала отца, прощая ему все-все его ошибки, заблуждения. Так могут любить только дети – все прощая!

С мамой мы были далеки, но ее самостоятельность (у нее был зубоврачебный кабинет), ее независимость мне нравились. В те годы (начало двадцатого столетия) «свободолюбивые» женщины уже входили в моду. Отец с матерью были в фактическом разводе, но семья еще как-то сохранялась. Связующим звеном были дети. Отец явно тяготился семьей и ждал, когда мы подрастем.

Ждали и революции. Шла Первая мировая война. Надвигались политические события, общество было «за» и «против», и мы, гимназистки, уже судили и рядили о происходящих в стране событиях.

В пятнадцать лет я хотела быть убежденной православной христианкой. Это шло вразрез с мировоззрением моих родителей и окружающего меня общества – интеллигенции захолустного города. Тогда, в 1915 году, верующими считались все, но я не помню ни одной семьи, где Евангелие было бы основой жизни. Я была измучена семейными неприятностями, и только в храме соседнего женского монастыря перед иконой преподобного Серафима Саровского находила утешение в моей недетской скорби. Никто так не страдает от ссор родителей, как дети!

«Сдвинуть» меня с Евангелия было уже нельзя. Родители были недовольны моим «увлечением» религиозными вопросами, чтением книг, моей подругой из семьи священника, и каждый из них старался «образумить» меня. Страшно вспоминать антирелигиозные высказывания, которые мне надо было выслушивать и после которых я убегала в церковь, скорее очиститься – исповедоваться и приобщиться Святых Таин.

– О чем вы плачете? – спрашивал меня батюшка отец Алексей на исповеди.

– Ссорюсь с родными, – отвечала я.

Не могла же я на исповеди жаловаться и рассказывать семейные сцены, возмущавшие всю мою душу. Я не могла разобраться, кто из родителей виноват. В семье не было ни мира, ни любви; нас, детей, не берегли от сцен, брани, слез и скандалов. Сестра воспитывалась в институте, а я и брат (на два года младше меня) не знали в семье покоя.

Когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет, отец безжалостно восставал против моего «увлечения христианством». Он боялся за меня – а вдруг я уйду в монастырь, а вдруг сойду с ума. Он умолял не поститься, не ходить на раннюю обедню, больше есть и спать, беречь нервы – и как-то совсем не сознавал, как я страдала от его насмешек над тем, что было для меня свято, и всяких обидных слов. Семья жила зажиточно, и отец давал мне деньги на наряды, на кино, на театр и на бедных. Я не была аскеткой и ходила на спектакли, в кино. Но, возвращаясь домой, всегда с тревогой думала: «Что там делается?»

Мать Мария Георгиевна

Свою маму в эти годы я не любила. Истерзанная семейным разладом, она была очень нервной. Ее отношение к религии было внешнее: она и обряды выполняла, и лампадки зажигала, и заказывала «семейную» икону, оклады на образа… Ах, как хотелось ей любви отца, какая она бы была семьянинка и хозяйка, как она заботилась бы об отце и о нас!..

С годами она стала болеть, характер ее и поступки граничили с характером душевнобольной и глубоко несчастной женщины. Она была красивой, энергичной и очень дельной; имея зубоврачебный кабинет, хорошо зарабатывала и любила свое дело, но болезнь ее подкашивала.

«Каждая несчастная семья несчастна по-своему», – писал Лев Толстой. А детям тяжелее всего! «И бесы веруют и трепещут» (Иак. 2:19). Мама жила по своей воле, так далеко от религии и Церкви. О, если б было у нее духовное руководство, которое вело бы ее по законам Церкви, тогда бы, возможно, и жизнь ее семьи была бы иной. Бедняжка, она, видно, не знала, что жене нельзя оставлять мужа ни под каким предлогом. «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф. 19:6). Родители наши, как и все в те годы, были венчаны. Но не читали они Евангелия, не знали, что надо все прощать, бесконечно терпеть и надеяться на милосердие Божие. «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром», – говорит нам Священное Писание (Рим. 12:21). Нельзя бороться криками и скандалами, так как «сатана сатану не изгоняет». А отъезд Марии Георгиевны в Москву дал возможность другой женщине (Вере Дмитриевне) «пожалеть» оставленного доктора Вениамина Федоровича.

Когда мама вернулась в Углич и открыла свой зубоврачебный кабинет, то, казалось, жизнь семьи потекла по старому руслу. Но так только казалось, это была внешняя сторона жизни: роскошная квартира в одиннадцать комнат, прислуга, материальное обеспечение… А любовь родителей друг к другу была потеряна. Дети все чувствовали и сильно страдали, а падшему обществу все казалось нормальным. Когда в город приезжали высокопоставленные лица и дворянские семьи должны были их приветствовать на пышных приемах, то главврач и директор больницы должен был присутствовать на торжествах со своей законной женой – Марией Георгиевной. Они наряжались и подъезжали вместе в карете, держались вместе. До их личной жизни никому не было дела. Внешне все прекрасно, все «на высшем уровне», ведь Вениамин Федорович имел «личное дворянство». Этим чином он был награжден за свою служебную деятельность.

Монастырь

Наблюдай за непорочным

и смотри на праведного.

(Пс. 36:37)

Я часто ходила в монастырь на всенощную и обедню и приобрела там друзей – монахинь, которые наперебой приглашали меня к себе после обедни «попить чайку» и побеседовать о духовном.

Одна из старших монахинь очень меня любила. Звали ее матушка Еванфия, лет пятидесяти. Она жила в монастыре с семнадцати лет, отказавшись выйти замуж и полюбив более всего Небесного Жениха – Христа.

Наш монастырь на шестьсот человек имел свое хозяйство, поля и луга, скотный двор и огороды. Все работы несли молодые, даром, «по послушанию». «Послушание выше поста и молитвы» – это было правилом монастыря. Молодые монахини жили при старых в одной келье. Матушка прожила так тридцать лет с одной монахиней, как с матерью.

– Не ссорились? – спрашивала я.

– Было, было и недовольство, но надо было учиться смирению, терпению и кротости – это тоже большая наука. Но любящим Бога все ко благу: поплачешь, помолишься, да и бух в ноги: «Простите!» И опять мир.

– Да, у нас в миру этого нет и быть не может, – отвечала я, вспоминая свои ссоры с родной матерью. – А хотелось бы вам в мир?

– Нет, никогда, как с радостью приняла пострижение. Вот из дома приедут родные да порасскажут про свое мирское житье – сколько там зла, скорбей, неправды, шума и ссор. А здесь, в монастыре-то, у нас мир и благодать, любовь и спасение души для вечной жизни.

«Все тлен, – любила повторять матушка Еванфия, – а душа вечна и пойдет на суд Божий. Как прожита жизнь? Что ответишь, если душу свою погубишь?»

Теперь, в старости, у нее было одно послушание: она была привратницей, жила в келье у ворот, никуда не отлучалась и ключи от ворот носила с собой – это были два больших ключа. На службы в церковь ее отпускала напарница, молодая хромая монахиня, помогавшая во всем матушке.

Все монахини свое послушание ревностно берегли и выполняли. Монахини были прекрасные рукодельницы и охотно учили меня своему мастерству. Они делали даром изящные вещицы для всяких благотворительных лотерей. Пяльцы, вязание, вышивание золотом и шелком было их трудом. Брали и заказы, так как не ущемлялось желание заработать, лишь бы «послушание было сделано». Безделье считалось грехом, но в праздники, конечно, не работали.

– А мне бы какое дали послушание? – спрашивала я.

– Если голос есть, то в певчие, на клирос.

– Нет у меня голоса, всегда кашляю.

– Посох у игуменьи носить бы стала, или в канцелярию, или в рукодельную, или в иконописную.

– Это на всю жизнь?! – вздыхала я.

– Да, надо твердо решить, чтобы и себя, и монастырь не осрамить! Монашество – это брак со Христом. Спасителя полюбить больше всех и вся.

Да, матушка Еванфия так и любила Христа и вела строгую аскетическую жизнь в подвиге и молитве. Вера ее была проста и крепка. Бывало, расскажешь ей свое горе, а она в ответ: «А Николай-угодник на что? Обратись к нему, проси его, он тебе и поможет». Все святые и преподобные были для нее живыми друзьями. «Верь, – говорила она, – что услышана будет твоя молитва! Значит, потерпеть тебе надо, значит, для спасения твоей души надо!»

Она тоже молилась о моих скорбях. И мы решили вместе ехать в Саров.

…Монастырь наш разогнали в 1928 году. Матушка умерла семидесяти шести лет в 1930 году. Упокой, Господи, ее душу!

Моя учительница

К святым, которые на земле, к дивным Твоим, к ним все желание мое.

(Пс. 15:3)

Была у меня большая детская скорбь. В четырнадцать лет (5–6 класс) я летом брала частные уроки французского языка у одной учительницы гимназии, ведущей немецкий язык, Натальи Дмитриевны Крыловой. Ей было двадцать два года, она недавно окончила институт с шифром (бриллиантовой медалью императрицы Марии Федоровны). Ее можно было часто видеть в монастыре перед иконой преподобного Серафима Саровского. Никуда, кроме церкви, она не ходила и слыла аскеткой, монашкой. На уроках она шутила со мной и вовсе не была «сумасшедшей», как ее называли у нас в доме.

Я видела веру без колебаний и сомнений; я видела, как она стояла и молилась в церкви. Она вся была как горящая свеча перед Богом. Строгая, скромная, умная, убежденная, идейная, непоколебимая в вере – так ее характеризовали верующие. Она первая раскрыла передо мной Евангелие и прочла мне притчу о сеятеле. Зерно упало на добрую почву, и начала расти моя симпатия, моя любовь к этой необыкновенной девушке. У нее были большие серые глаза и задушевный мягкий голос. Бывало, и спорить мне с ней хочется, и не могу я согласиться с нею, и сто вопросов ей задаю – почему да отчего.


Наталья Дмитриевна Крылова. 1910-е годы


Но пришла осень, кончились уроки, и родители восстали против моего увлечения. «Ты ведь любила учительницу рукоделия! Ведь Наталья Дмитриевна ненормальная! Она тебя аскеткой, монашкой делает!» На голову моей дорогой учительницы сыпались оскорбления, упреки, насмешки, а я только и мечтала увидеть ее.

Дословно привожу сохранившееся у меня ее первое письмо ко мне:

«Дорогая Зоя, Вы просто глядите на вещи одним левым глазом и вольною волею отрицаете существование половины явлений в мире. Почему?

И нелогично, то есть если отрицать, так уж в данном случае все. Послушайте! Ведь теперь еще нет в мире ничего вполне объяснимого. Если Вы привыкли вдумчиво относиться ко всему окружающему, Вы не могли не поразиться тем, что ни один самый знающий ученый не может дать Вам ответ положительно на многие первостепенной важности вопросы.

Пока плаваем на поверхности – будто что-то знаем, как только коснемся основ – признают бессилие разума. Возьмем примеры. Почему слюнные железы выделяют слюну, а железы желудка выделяют желудочный сок? А еще многие другие, и так далее… Наука не решает такие вопросы и всякие выделения желез называет секретом желез. Возьмем мир растительный. Почему, объясните мне, посаженные рядом два крошечных зернышка яблони и березы выбирают из земли один – одни, другой – другие соки? Возьмите чудную розу и тот ком земли, из которого она выросла. Все Вам здесь понятно? А если все, то посоветуйтесь с кем-либо и состряпайте Вы розу сами. Попытки создать самим живое существо, чем занимался Фауст у Гёте, не увенчались успехом ни в одной современной лаборатории. Ведь не я одна, но великие люди признают, что все явления в мире – чудеса, лишь с той разницей, что одни чудеса повторяются ежедневно и мы к ним привыкли, а другие повторяются редко. (Если было бы чаще, то мы тоже привыкли бы к ним и перестали их замечать.) Мы их не понимаем, но, странное дело, – почему-то даже отрицаем! Почему это? А?

Вы вообще, дорогая Зоя, бродите вокруг духовного мира, не имея ключа войти в него. Вы натыкаетесь на духовные явления, но не знаете, какой меркой мерить их. Вы можете отрицать их, смеяться над ними, но они существуют независимо от этого. А на Вас блестяще сбываются слова апостола Павла: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием».

Ну, подумайте, ведь было бы смешно, если бы Вы, не видя сроду рояля, засели бы играть и захотели сыграть Бетховена. Сколько бы Вы ни колотили по клавишам, Вы бы все-таки не сыграли, не раскрыли его прелести. Чтобы войти в мир звуков, нужно знать известные приемы… Как же Вы хотите вскочить без всякого приготовления в тот мир духовных явлений, который составляет целую половину жизни человека? Или, по-Вашему, нет этого мира? И наши души болтаются в наших телах, как горошина в пустой банке?

Для того, чтобы видеть солнце, я должна повернуться к нему физиономией и раскрыть глаза. Чтобы увидеть источник духовного света, я должна раскрыть свои духовные очи. Это делается у людей грамотных чтением и молитвою, у неграмотных – устным оглашением их и той же молитвой к Тому, кто Один отверзает ум разуметь Писания (Лк. 24:25). Так как Вы принадлежите к разряду грамотных, я шлю Вам для серьезного просмотра книгу. Если Вас интересует многое – найдете ответы. Если нет – не читайте. Нет, впрочем, читайте, во всяком случае потерять от чтения таких книг ничего нельзя, приобрести же при желании можно очень многое. Я больше чем уверена, что Вам эта книга понравится и своей глубиной, и ясностью изложения. Читайте на духовное здоровье.

Ну, всего хорошего!

„Врачу, нецелися сам!“

Н.Д.»

Если не ошибаюсь, то это была книга епископа Феофана «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться».

Итак, чтение книг духовного содержания, чтение Евангелия, посещение церкви и молитвенное правило в моей комнате стали мне необходимы. У меня была своя большая комната. В углу – киот с образами и всегда зажженная лампада, на ночном столике – Евангелие и какая-либо книга.

Но отец следил за мной и, конечно, читал мой дневник, полный восхищения словами Натальи Дмитриевны. «Новое твое обожание! А ты лучше сходи в библиотеку, возьми Ренана, прочти этого автора». Повинуясь, чтобы не вызвать раздражения, я сама шла в библиотеку, брала и читала. Нет, не нравились мне эти книги! «Ну что, интересно? Поняла, кто был Христос?» Начинался разговор. Я была так молода, так любила отца, что спорить и дискутировать с ним не могла: боялась я, что еще несколько минут – и он скажет что-либо страшное для души. Где мне было тягаться с ним, с его запасом всяких «научных» атеистических доводов! А их у него было так много…

– Папочка, ты бы прочел Евангелие… Ты бы полюбил Церковь! – робко говорила я.

– Я все знаю, я все понимаю, слушай меня: я боюсь за тебя, ты – мое счастье, я не переживу, если… если…

На глазах слезы, голос дрожит, папа глухо кашляет в своем кабинете. Очень я его огорчала! Очень, очень! А я все же иду к обедне, ко всенощной, к матушке Еванфии.

Отец был председателем педагогического совета в гимназии, и, конечно, начальство знало влияние Натальи Дмитриевны на меня. Это было для нее опасно: вольнодумство не поощрялось. За мной стали и другие ученицы обожать Наталью Дмитриевну, причем ученицы-то самые лучшие – пятого, шестого, седьмого класса. С горестью и недоумением я видела, что Наталья Дмитриевна сторонится меня – и ни книг, ни бесед уже не было.

А причина была в том, что наша семейная обстановка стала известна всему городу. Досужие кумушки разносили сплетни. Плохая семья! Меня ехидно спрашивали: «С кем вчера гулял твой отец на бульваре?» Стыд жег мои щеки. Я замыкалась в себе и бежала в монастырь к матушке Еванфии.

«За что меня не любит Наталья Дмитриевна? – вопрошала я в своем дневнике. – По всем предметам – „пять“, а за немецкий всегда, за все ответы – „четыре“. Знаю, знаю, угадываю! „Может ли быть что доброе из Назарета?“ А я… Ведь у нас бедлам (сумасшедший дом в Англии). Может ли быть что доброе из Бедлама?»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное