Николай Недрин.

Плохие оценки



скачать книгу бесплатно

Посвящается Роману Слободнюку, последнему другу


© Николай Недрин, 2017


ISBN 978-5-4485-2279-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Плохие оценки

Одной девочке цыгане сказали, что они американцы. А еще сказали, что в Америке живут негры, которым в школе не ставят плохих оценок. Никогда не ставят, даже если они ничего не выучили.

Девочка задумалась. Потом пошла к старшему брату и спросила:

– Почему неграм не ставят оценок?

– Кто сказал? – удивился брат.

– Американцы, – ответила девочка.

– Подожди, – сказал брат, – дай гоблина убить! – И стал стрелять в гоблина из базуки.

Девочка постояла, посмотрела… Ей стало скучно.

– А кто страшнее – гоблины или негры?

Брат задумался. Даже поставил игру на паузу:

– Фиг знает. Я в негров никогда не стрелял. Иди погуляй уже!

Девочка пошла на улицу, сходила к американцам, но их мама сказала, что они уехали – за металомом.

– А зачем металом? – спросила девочка.

– Ракету строить будут, на луну полетят! – ответила американская мама и пошла ощипывать курицу. – Хочешь курицу поощипывать?

– Нет! – крикнула девочка и побежала дальше. На соседней улице жил дядя Харлампий, который воспитывал мышонка по имени Петр. У Петра не хватало одной лапки, у дяди Харлампия – трех пальцев. Но все равно он был умный и всегда отвечал на вопросы. А еще у дяди Харлампия была секретная работа, поэтому заходить к нему можно только тогда, когда никто не видит.

Каждый раз дядя Харлампий угощал девочку конфетами и говорил, что ее тоже возьмут на секретную работу. Если она пройдет испытание.

– А когда будет испытание? – спрашивала девочка.

– Еще рано, – отвечал дядя Харлампий и доставал своего мышонка. Девочка гладила Петра и кормила хлебной корочкой.

– А если меня возьмут на секретную работу, можно будет в садик не ходить? – спрашивала девочка.

– Конечно можно. А ты не любишь садик?

– Не-а. Там противная тетя Тоня – она меня ложкой по лбу ударила!

– Ты, наверное, баловалась?

– Ну… Я компот вылила в суп и сказала, что не буду есть.

– Это нехорошо ты сделала.

– Знаю, – вздохнула девочка, – поэтому и маме не стала жаловаться.

– А про меня маме не рассказывала?

– Нет, ты что, меня же тогда не возьмут на секретную работу!

– Правильно, – улыбнулся дядя Харлампий и погладил девочку по голове.


В этот раз, прибежав от американцев, девочка сразу спросила:

– Халампий! – (Вообще-то девочка букву «р» выговаривала, но считала ее лишней в таком имени, как Харлампий.) – Ты знаешь, почему неграм не ставят оценок?

– Каким таким неграм?

– Ну американским конечно!

– Американским… Наверное, потому, что если неграм поставить плохие оценки, то будет скандал.

– Они тогда напьются водки? – предположила девочка.

– С чего ты взяла? – удивился дядя Харлампий.

– Скандал – это когда одни люди напиваются водки и сильно кричат на других людей, – уверенно сказала девочка. – А что, американцы тоже не любят скандалов?

– Не любят.

Когда кто-то устраивает скандал, американцы достают ракеты и говорят, что запустят их к нам, в Россию.

– В Ра-а-сию? – удивилась девочка. – А я думала, ракету только на луну запускают!

– Разные бывают ракеты. Бывают хорошие, а бывают плохие.

Девочка задумалась:

– Ракеты как люди. Ты, Халампий, всегда хороший, а вот папа только иногда. Но чаще всего плохой.

– Обижает тебя?

Девочка не стала отвечать и приказала:

– Ну, давай теперь в носорога играть!


А ночью девочке приснился сон. Как будто дядя Харлампий узнал на секретной работе, что американцы запустили в Россию плохие ракеты. И вся Россия скоро взорвется. Но дядя Харлампий сказал: «У меня глубокий подвал. Мы там спрячемся, и ракеты нас не достанут». И они пошли в подвал, но забыли Петра. Девочка стала просить: «Давай вернемся за Петром! Он же не сможет спастись!», но дядя Харлампий не разрешил. Вместо этого он дал девочке толстую курицу и велел ее щипать.

Каждый раз, когда девочка щипала курицу, та вздрагивала, но молчала.

Вздрагивала и молчала. До самого утра.

Грипп

У Валеры в правом кармане маска. И в левом тоже. Еще в пакете – штук пять. По пять рублей штука. Итого – семь. В случае чего, должно хватить.

Валера так решил: если рядом начнут кашлять, он сразу надевает маску. И старается побыстрее от заразы уйти. Если это случится в автобусе – надо будет надеть две маски, потому что некуда уходить. Хорошо еще, что он отказался от маршруток. Теперь только на автобусах ездит. Хоть какая-то перестраховка: в маршрутке даже две маски не спасут, если зараза рядом сядет.

Когда Валера залез в интернет и выяснил, что в Адыгее – за неполный январь! – умерло уже 11 человек от гриппа, стало не по себе. Не по себе – это слабо сказано. Валера вдруг понял, что 11 человек – это не 5, не 7, не 9. Раз число стало двузначным, это уже эпидемия. Такая вот русская рулетка (или все-таки адыгейская?) за каждым углом.

А что же власти? Как допустили? Как дошло до такого?!

А что власти? Ну посокрушались, ну покритиковали друг друга, ну велели сами себе, что на следующий год привьют всех и каждого. Если, конечно, будет чем. А то ведь, сами поймите, граждане, – санкции, кризис, Украина, Сирия…

Не до гриппа им, в общем – понимает Валера. Даже сочувствует: «Правосеки проклятые виноваты!» Поэтому каждый сам за себя.


Валера хотел было взять больничный, пошел в поликлинику с коробкой конфет, но получил от ворот поворот.

– Вы, гражданин Коптев, совершенно здоровы. Пока, – заявила суровая врачиха.

– Пока?..

– До свиданья, гражданин Коптев. Следующий!

Валера вышел. Почему-то подумал про врачиху: «Такая бы на скотобойне сгодилась».

Врачиха тоже подумала про Валеру, вернее про его конфеты: «Зачем мне седьмая коробка?! И почему у людей фантазии никакой нет!»


Валера едет в автобусе. Из города домой. За окном еще светло, и Валере грустно.

Правильно ли он поступил?..

Руки засунул в карманы. Там у него маски – последняя надежда в случае чего.

– Чего? – переспрашивает Валера.

– Сколько стоит по городу? – повторяет сморщенный старик. Он залез на остановке ЦКЗ. Из-под расстегнутого ворота выглядывает тельняшка. Голос хриплый.

– Не знаю, – говорит Валера, – кажется, десять рублей.

– Чирик всего? Это я удачно попал! – Старик расплачивается и снова подсаживается к Валере. – Служил, земляк?

Валера оглядывает старика внимательнее: нет, это не старик. Ему лет 40—45. Просто слишком сморщился. От хорошей жизни… Зато закаленный.

– Служил.

– И я. Это сейчас разве мороз? Вот у нас в Тюмени (я в Тюмени служил) так треснуло, что за неделю пятеро умерло. И еще пальцы поотморозили. Гангрена, все дела. А у вас сколько умерло?

– Где?

– В армейке, где!

– Не помню. Кажется, трое.

– Все-то тебе кажется! Как зовут?

– Ва… силий.

– Васек, слушай, ты сам где живешь?

– На «Восходе». Уже выхожу. Пока. – Валера идет к дверям, просит выпустить его на перекрестке.

Автобус медленно, неохотно (гололед!) останавливается.

– Вместе сойдем, – сообщает «земляк», положив свою лапу на Валерино плечо. – Мне отсюда недалеко.

«Бля-а-а…» – думает Валера. Он мешкает, пытаясь сообразить, чем грозит ему неожиданное знакомство.

«Земляк» выходит первым и неловко поскальзывается. Чуть не падает под колесо:

– Ох, ёб твою!..

Валера поворачивается к водителю:

– Поехали!

– Не выходишь, что ли? – тупит водитель.

– Нет.

Дверь противно скрипит, закрывается. Автобус трогается.

Валера, не глядя за окно, уходит на свое место. Ему еще долго ехать, до конечной.

«Слаба богу, обошлось. Так всегда: боишься одного, а тебе хрясь – и алкаша какого-нибудь…»


Пока доехали, почти стемнело. И снег снова пошел. Мелкий, ленивый.

Валера медленно бредет мимо ментовки.

Ментам тоже пофиг на грипп. Как «земляку» и врачихе.

Менты вышли на порог, обсуждают свежий протокол. Или нет, не протокол – просто иронически следят (вслух) за прохожим, у которого в каждом кармане по маске. Как догадались?

Впрочем, возможно – все-таки протокол. Потому что Валера по-адыгейски не понимает. В институте пытались научить, но без толку.

«Был бы я „земляк“, меня бы, наверное, загребли на пару суток. А там у них – зараза», – думает Валера и ускоряет шаг.


– А-а-а-ха! -ха! -ха!!!

Голос хмельной, женский, отчаянный. Назло всему.

Какая-то зимняя шалава. Не отошла еще от Нового года.

Или, наоборот, бывшая примерная мать: похоронила недавно малыша (грипп, разумеется) и пустилась во все тяжкие.

– А-а-а-ха! -ха! -ха!!!

Мужик возле нее – почти трезвый. Ничего смешного, скорее всего, не рассказывает (голос глухой, не разберешь). Просто хочет потрахаться на халяву. А шалаве подавай веселье! Да еще на всю улицу.

Валере становится тошно.

Он, скорее всего, плохо поступил – взял и уехал. Точнее, не доехал.

Конечно, грипп виноват. Дома все-таки семья. Какая-никакая.

Но ведь и Наталья – его дочь. Хоть и незаконнорожденная. Семнадцать лет. Совсем уже взрослая…


Телефон зудит.

Валера достает его: звонит Наталья. Неужели до сих пор ждет? На таком морозе?

– Не жди меня, Наташ, простудишься, – умоляет Валера. – Уходи уже!

Телефон продолжает зудеть.

Наконец замолкает.

Валера осторожно заносит номер дочери в «черный список».


Дай бог, в этом году грипп его не заденет.

Лесирис

По Лесной маршрутка ползла долго. Как сонная муха. Еще и душно (она была полная – беременная муха). Люди активно потели.

«Впереди авария, – лениво подумал Крысов. – Наверное, посреди улицы».

Он тулился на заднем сиденье и, когда маршрутка, миновав препятствие, начала наконец разгоняться, взглянул окно. Прямо на дороге, возле остановки, лежало крупное длинноволосое тело. Скорее всего, женское. Рядом стояли менты, скорая, зеваки. Женщина то ли мертвая, то ли без сознания. Но крови на ней (вокруг нее) вроде бы не было.

«Интересно, – подумал он, – вызвал бы я скорую, если бы шел мимо этой женщины в магазин?»

«Вызвал бы. Наверняка».

«А если бы это был мужик и лежал на газоне, а не на дороге?»

«Наверное, вызвал бы».

«А если бы это было ночью, и вокруг никого?»

«…Не вызвал бы».

«Прошел бы мимо?»

«Да. Ускоряя шаг!»

«Или если днем, но – в лесирисе».

«Тоже бы мимо прошел. Хотя… Наверное, подошел бы из любопытства: кто это лежит – грибник или алкаш».

«И что, если бы грибник, тоже не стал бы ничего делать?»

«Так ведь первую помощь не умею, а позвонить – сети нет, не ловит».

«Ладно. Убедил. А если бы там отец лежал?»

«В лесирисе?»

«Да».

«Мой отец?»

«Да, твой».

Крысов задумался и чуть не проехал свою остановку.


***

В детстве Крысов стеснялся своей фамилии.

Особенно после того случая, когда в школе читали «Ревизора». Первое действие по ролям: городничий рассказывает свой сон. Почти весь класс тогда засмеялся, даже училка улыбнулась.

А на перемене какой-то козел (неизвестно, кто, но, скорее всего, очкарик Тимохин) придумал Крысову новое прозвище – Нигер.

Почему-то это казалось гораздо обиднее, чем Крыса.

Нигер… Ночью Крысову приснилось, что его фамилия – Овечкин.

Хороший сон, давно такого не было.


***

В одиннадцатом классе уже было не до учебы.

Надоело.

Но когда стали проходить повесть Платонова, Крысов слегка возбудился: слишком уж необычный язык у этого писателя. Какой-то полудетский-полу… сонный, что ли. Типа вот так вот можно во сне разговаривать. И все всё будут понимать. И никто не посмотрит как на дурака.


Позже, лет через десять после окончания школы, Крысов вдруг понял, что когда ходит в лесирис, то общается с ним на платоновском языке. Вроде бы. Во всяком случае – на таком языке, на котором не стал бы общаться с людьми.

«Надо прочитать этого Платонова», – подумал Крысов, присев на корточки перед упругим семейством опят.

Надо бы. Но в тот день руки не дошли (да и устал), а потом расхотелось.


***

Если бы его поставили перед выбором – секс или грибы (оставить что-то одно на этой планете), Крысов, конечно, выбрал бы грибы: когда находишь (долго ходишь без толку и вдруг находишь!), например, лисичковое место, с которого можно полкорзины набрать, – это покруче всякого оргазма!

Но вообще-то Крысов любил смотреть на красивых женщин. Особенно на юных, напоминавших ему о Светке Ланген.

Он так и не успел ей признаться. Ну не на перемене же!..

Крысов, влюбившись, решил написать Светке стихи. Долго мучился. Брал Фета, читал, читал, потом пробовал написать сам. Чаще всего ничего не выходило, иногда получалось первое четверостишье, а дальше – ступор. И вдруг, решающей ночью (во время парада планет), взял и сочинил. Проснувшись, подскочив на кровати! Без всякого Фета. Аж двенадцать строчек.

Потом еще целую неделю думал – как преподнести? Наконец решил послать по почте. Потом еще подумал и решил, что самолично бросит письмо в почтовый ящик Лангенов.

И бросил.

Но Светка не прочла – она с родителями скоропостижно уехала в Германию.


Крысов на следующий день пришел к опустевшему дому («Срочно продается! Торг») и выковырял свое жалкое послание. И сжег. Тут же, под почтовым ящиком.


А через пятнадцать лет он случайно нашел Светку в соцсетях. Она была замужем, выкладывала фотки детей и курортов, на которых побывала. Крысов добавил ее в «друзья», она подтвердила заявку. Крысов написал (Светка была онлайн) про свои школьные стихи. Светка прочла сообщение, написала в ответ: «Покажи». – «Да я уже давно их потерял». Светка «помолчала», потом снова стала набирать сообщение. Набирала долго, с перерывами (видимо, стирала, переправляла), в итоге так и не ответила – вышла из сети.

Вообще-то Крысов мог восстановить стихи по памяти (тем более что больше он никогда ничего не писал), но не стал: «Пусть это будет моя маленькая месть».


***

Тот случай с мертвой женщиной был недалеко от завода «Картонтара».


В маршрутке, проезжающей мимо завода, всегда чувствуется запах картона. Даже зимой, в промозглую слякоть.

Раньше Крысов почему-то думал, что это пахнет дрожжами. Бессознательно думал. А потом, когда все-таки сопоставил факты, понял, что дело в картоне.

И представил, как кладет булку горячего хлеба на лист свежего картона, как режет хлеб своим грибным ножом…

Завод уже несколько лет находился в стадии ремонта.

Крысову нравилось, что ремонт глохнет, потому что на одном из старых складов-бараков (а впрочем, и на многих других тоже), прямо на крыше с почерневшим шифером, выросло деревце. Осинка-доходяга. Или береза-заноза – издалека не разберешь.

«Боже, хоть бы ремонт до нее не добрался», – проговаривал про себя Крысов. Потом еще раз и еще раз. Такая была у него привычка с детства: если трижды обратиться к Богу с какой-то мелкой просьбой, то Бог исполнит. Главное – вовремя остановиться, не попросить в четвертый раз (Бог ведь любит троицу).

Но вообще-то Крысов в Бога не верил. Не видел в этом смысла.


***

С восточной стороны дома, со стороны лесириса, стоит отцовское кресло. Стоит уже примерно лет семь. Когда-то это кресло досталось отцу в наследство от съехавшего соседа.

Обычно персонажи, снимающие хату у Кривоконихи (сама Кривокониха живет на краю поселка, приходит раз в месяц – поскандалить с квартирантами и пожаловаться на них Крысову-отцу), – это либо цыгане, либо алкаши. Иногда даже наркоманы. Потому что кто еще будет жить в такой хибаре с печным отоплением, когда у всех вокруг давным-давно газ!

Но сосед, отдавший кресло, был, пожалуй, исключением. Не то чтобы полным – тоже мог напиться, и, как подозревал Крысов-младший, – напивался не без участия Крысова-старшего. Но все же этот сосед ходил на работу и даже, кажется, что-то на ней зарабатывал. Короче говоря, мог себе позволить отказаться от старого кресла.

Отец, однако, не потащил его в дом. Оставил во дворе, напротив окна, – под снегом и дождем. Что это значило, есть ли в этом какой-то скрытый смысл или только смущение и скука, Крысов не разгадал. Но вскоре полюбил, проходя мимо окна, взглядывать на кресло, отмечать в нем изменения. Летом, например, из накопившейся в щелях земли (между подлокотниками и сиденьем) прорастала трава. Кресло-трава. А когда на нем прочно обосновались коты, Крысов и вовсе помирился с отцом. Мысленно.


***

– Привет, Нигер. Слышал: Тимохин умер.

– В смысле? – оторопел Крысов. Оторопел не столько от новости, сколько от того, что ему позвонил сам Гериев. Спустя пятнадцать лет.

Гериев был в классе единственным, у кого отец – адыг, а мать русская. Тогда это казалось странным, нелогичным. Как если бы в алфавит затесалась цифра (…гдеёж3ийклм…). Нелогичным, но почему-то притягательным.

Иногда Крысов мечтал с ним подружиться.

Однажды, в шестом классе, они вместе ссали в школьном сортире. То есть, конечно, каждый – сам по себе, но Крысов тайком наблюдал (никаких отдельных кабинок в те времена еще не было), как Аскер слишком внимательно смотрит себе под ноги. Слишком старательно ссыт. Потом оказалось, что он своей горячей струей пытался смыть чье-то дерьмо, прилипшее к самому краю дыры. Но до конца не получилось: стоял февраль – дерьмо примерзло!

Крысов тогда серьезно задумался.

С одной стороны – отец Гериева, который приезжает за сыном (или это мать приезжает?) на крутой иномарке, а с другой – вот это дерьмо. Скользкое, чужое… Крысов, кстати, расправился с ним при помощи ножки от стула, которую подобрал возле сортира.


– Так что, пойдешь на похороны? – Аскер уже пожалел, что позвонил этому тормозу Крысову.

– Как меня зовут?

– Чего?

– Ты помнишь, как меня зовут? – не унимался тормоз.

– В смысле?.. Да пошел ты! – Гериев бросил трубку.


Тимохина похоронили в субботу, 25 июня. Крысов был в это время в лесирисе. Лежал на кургане (под шумным вечнозеленым дубом) и представлял, как Светка, специально прилетевшая из Германии, отходит от покойника и тревожно высматривает в толпе одноклассников кого-то одного, конкретного…

Потом ее везет до гостиницы Гериев.

По дороге она спрашивает:

– Почему Олег не приехал?

Гериев сначала молчит, потом выносит вердикт:

– Урод он, вот и всё. Я ему, кстати, звонил.

Гостиница уже близко, но крузак Гериева сворачивает на другую улицу и останавливается возле ресторана с итальянской кухней. Наверное, Светка по ней соскучилась. Или Гериев просто решил похвастаться своим рестораном, доставшимся от отца. Который то ли убит, то ли уселся в крепкое министерское кресло, не позволяющее вести бизнес.


***

Крысов подозрев?л, что в окружающем мире помимо рафинированных священников, чтимых богомольными старушками, есть и черные монахи – черствые, настоящие, с многослойной коркой пота под рясой. Подозревал о них, но не слишком задумывался. А тут вдруг увидел – при свете дня, да еще и в самом центре поселка! Как черная ворона среди скучных голубей.

Крысов удивился, но прошел мимо. Даже подумал: «Возможно, и нет никого. Один мираж».

Но монах повторился – спустя неделю. И тут уже зашевелилось внутри ревнивое чувство. Возле монаха стояла корзина, а сам он склонился над краном со скудно вытекающей минеральной водой (бесплатный утолитель жажды недалеко от цветочного рынка) и подставил под струю пластиковую бутылку.

Вода не торопилась. Монах терпеливо ждал, присев на корточки. Окружающие, в свою очередь, шли по делам, стараясь не зацепить черного грибника ни телом, ни мыслью.

Один только Крысов не мог оторваться от картины. Сначала поглощал глазами (словно духовную пищу), а потом постепенно осознал в монахе конкурента, с которым предстоит встретиться в лесирисе. И не в грибах даже дело… «Кого лесирис выберет – меня или его?» – тревожно думал Крысов. Конкурент между тем, наполнив свою бутылку на две трети, закрутил крышкой, аккуратно положил в корзину и направился прочь.

Крысов чуть не пошел за ним следом, но опомнился. Подумал: «Хорошо, что я не на машине, а то бы авария». Его девятка давно стояла без движения – ездить на маршрутке выгоднее, чем тратиться на бензин.


Вскоре Крысов продал машину цыганам. И испытал облегчение, словно погрозил кулаком высшим силам.


Потом образовались разные дела и заботы, заслонившие монаха. Надо было, например, как-то отмежеваться от тех же цыган, которые чуть ли не каждый день повадились приходить за металлоломом. Видно, убедили себя, что бывший владелец автомобиля решил съехать, а значит, должен обнулить б?льшую часть имущества. Вскоре и на работе возникли проблемы. В итоге начала болеть голова – почти постоянно, тупой затылочной болью…

Крысов чаще стал ходить в лесирис: каждый выходной, каждый праздничный день. Наконец взял больничный, собрал рюкзак и пошел с ночевкой. Хотя палатки у него не было. Получалась сомнительная авантюра, но что-то подсказывало: ночевка – это не страшно, это же старый добрый лесирис, он не обидит, найдешь, где заночевать!

И Крысов нашел.

Лесирис иногда загадывал странные загадки: то огромная шина от грузовика в сумрачной, заросшей балке, возле которой не было ни дорог, ни даже троп; то почти целый лошадиный череп – и никаких других костей вокруг; а то унитаз (ярко-голубой!), угнездившийся среди лопухов и папоротника.

Вот и на этот раз произошло подобное. Более чем неожиданное. Однако – полезное, в отличие от предыдущих находок.

Крысов наткнулся на ящик. Прямоугольный, пустой, без крышки.

Уже почерневший от дождей, но по-прежнему прочный.

Сработанный умелой, деревенской рукой.

Подходящего размера.


Крысов спустил на землю рюкзак и лег в ящик.

Поерзал, устраиваясь поудобнее.

Прислушался к себе, потом к мощно шумящему лесирису.

Почувствовал, как постепенно уходит из головы боль – словно впитываясь в древесину.

Закрыл глаза.

Глубоко вздохнул и подумал: «Ну вот, я готов. Теперь давай…» – и решил не вставать до тех пор, пока не поговорит с монахом по душам.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное