Николай Лузан.

Сталин. Охота на «Медведя»



скачать книгу бесплатно

– Здравствуйте, Николай Иванович. Одну минуту, я говорю по другому телефону, – бросил тот в трубку.

«У, канцелярская крыса, уже нос воротишь. Погоди, я своего слова еще не сказал. Пойдешь в лагерь за своей сукой», – едва не сорвалось с губ Ежова.

И пока Поскребышев говорил, он про себя не один раз обматерил его. Наконец тот закончил разговор и ответил:

– Извините, Николай Иванович, слушаю вас.

С трудом сдерживая ярость, Ежов процедил:

– Соедини меня с товарищем Сталиным!

– По какому вопросу?

– Государственному.

– Я понимаю, а конкретно?

– Это касается одного крупного изменника. Его действия представляют серьезную угрозу государственной безопасности, – с трудом сдерживал себя Ежов.

– Я вас понял, Николай Иванович. Подождите.

То, что потом Ежов услышал, обескуражило его.

– Товарищ Сталин вас не примет, он занят.

– Ка-к?! Почему? Но…

– Николай Иванович, товарищ Сталин сейчас беседует с 1-м секретарем ЦК компартии Грузии товарищем Берией.

– У меня же важный вопрос! Вопрос государственной безопасности! Как же так, Александр Николаевич? – потерянно лепетал Ежов.

– Извините, Николай Иванович, звонит другой телефон, – закончил разговор Поскребышев.

Трубка выпала из руки Ежова. Из нее доносилось монотонное бульканье шифратора. Он его не слышал, не слышал и выступления члена политбюро ЦК ВКП(б) Георгия Маленкова, говорившего «о перегибах и перекосах» в работе партийных организаций. Он закончил речь, и из приемника зазвучал бравурный марш. Ежов не пошелохнулся, его мозг сверлила одна и та же вселяющая страх мысль: «Берия?! Неужели это так?!»

В последнее время до Ежова доходили слухи, гулявшие в коридорах Кремля, о том, что в НКВД грядет очередная смена караула, и называлась даже фамилия будущего наркома – 1-го секретаря ЦК компартии Грузии Лаврентия Берии. Сегодняшний его прием у Сталина подкреплял их. О чем они говорили, Ежову оставалось только гадать. О самом худшем ему не хотелось думать, однако разговор с Поскребышевым наводил на мрачные мысли. Ежов гнал их прочь, но они гвоздем сидели в голове и не давали работать. В тот и последующие дни все валилось из его рук. В конце недели из Кремля проследовал звонок. На этот раз звонил не Поскребышев, а клерк из канцелярии и объявил: «Николай Иванович, товарищ Сталин назначил вам встречу на 23:15».

На вопрос Ежова, на какую тему готовить доклад, тот отделался общей фразой: о состоянии работы наркомата.

Готовясь к встрече, Ежов перебрал в уме все, что могло интересовать Сталина, но так и не пришел к определенному выводу. Сложив в портфель последние протоколы допросов участников «военно-фашистский переворот», списки лиц по категории № 1 – подлежащих ликвидации, категории № 2 – подлежащих осуждению на длительные сроки заключения, а также докладную Горбача «о результатах расследовании ЧП в УНКВД по Дальневосточному краю, связанного с изменой и бегством к японцам Люшкова», он с тяжелым сердцем выехал в Кремль.

Прождав в приемной более 20 минут, он на непослушных ногах вошел в кабинет Вождя.

Сталин холодно поздоровался, кивнул на стул за столом заседаний. Ежов присел и попытался поймать его взгляд, чтобы понять, чего ждать. Тот, уткнувшись в иностранные газеты, листал страницы. На них мелькал портрет Троцкого. Ежову вовсе стало тоскливо. Враг № 1 Сталина все еще оставался недосягаемым для боевых летучих групп НКВД. Отшвырнув газеты в сторону, Вождь в сердцах бросил:

– Ты нарком НКВД или тряпка?! Когда же ты, наконец, заткнешь этого паршивого пса Троцкого? Сколько он еще будет гавкать?

Ежов подскочил со стула и с трудом выдавил из себя:

– Товарищ Сталин, наркоматом предпринимаются необходимые меры. В ближайшее время с Троцким будет покончено.

– Я слышу это уже больше года!

– Шпигельглас и его группа на пути к цели.

– Ты мне за спину Шпигельгласа не прячься! Не наркомат, а скопище бездельников! Под своим носом врагов не видишь! Бегут, как крысы!

«Знает о Люшкове!» – похолодел Ежов и, чтобы смягчить следующий удар, лихорадочно зашарил в портфеле, извлек списки № 1 и № 2 и промямлил:

– Никак нет, товарищ Сталин, наркомат активно с ними борется. Вот представляю на ваше рассмотрение еще одну группу шпионов и террористов, выявленных по делу о военно-фашистском заговоре.

Сталин не стал на них смотреть и с насмешкой бросил:

– Тебе дай волю, так и мать родную расстреляешь. С кем останешься работать?

– Товарищ Сталин, они все признали свою вину, – оправдывался Ежова.

– У таких, как твой гаденыш Люшков, и святой будет виноватым. Мерзавец, сколько людей угробил, а как почувствовал, что жареным запахло, так и махнул к японцам.

– Товарищ Сталин, мною предприняты меры, чтобы установить, где скрывается предатель и доставить сюда живым или мертвым.

– Живым! И судить, чтоб другим неповадно было! – отрезал Сталин.

– Есть! – принял к исполнению Ежов и, поспешив сменить опасную для себя тему, предложил то, к чему Вождь проявлял повышенный интерес – сводки слухового контроля разговоров членов ЦК ВКП(б) и пояснил: – Товарищ Сталин, это последние записи клеветнических высказываний со стороны членов ЦК товарищей…

– A-а, сейчас не до того, – отмахнулся Сталин и распорядился: – Оставь, без тебя разберусь! Все, иди работай!

В приемную Ежов вышел сам не свой, на ватных ногах спустился к машине, студнем расплылся по заднему сидению и до самой Лубянки не пошелохнулся. Поведение Сталина и тон разговора не оставляли сомнений: в кресле наркома он доживал последние дни, а возможно, и часы. Поднявшись к себе в кабинет, Ежов доплелся до кресла, без сил рухнул и затравленным взглядом смотрел на дверь. Ему чудились топот ног в приемной, отрывистые команды, в воспаленном воображении рисовались «бульдоги» из особой группы захвата, врывающиеся в кабинет, впечатывающие его лицом в стол, и защелкивающиеся на руках наручники. И вдруг за спиной раздался злорадный смех. Ежов обернулся и задохнулся от ярости. Из-за сейфа на него таращился Люшков. Гримасничая, мерзавец поддразнивал: «Колька – дурак! Колька – дурак! Хрен поймаешь! Хрен поймаешь!»

– Сука! Тварь! Ты у меня кровавыми соплями утрешься! – взорвался Ежов, и его охватил приступ необузданной ярости: ноги и руки молотили по полу и столу, с губ срывались площадная ругань и угрозы. И когда вспышка гнева угасла, он схватил трубку телефона и потребовал от помощника немедленно вызвать Шпигельгласа, исполнявшего обязанности начальника ИНО – внешней разведки. Ее руководитель – Абрам Слуцкий, обвиненный в измене, находился под арестом.

Через пять минут Шпигельглас прибыл в кабинет наркома. С порога на него обрушился поток угроз и брани. И когда Ежов выплеснул все, что в нем накипело, он наконец смог приступить к докладу. Ничего утешительного о результатах розыска Люшкова и месте его нахождения Шпигельглас не сообщил. Предатель как сквозь землю провалился. Все, что о нем было известно, сводилось к тому, что Люшков скрывается где-то в Харбине на одной из конспиративных квартир японской контрразведки. В его поиске Шпигельглас больше всего рассчитывал на харбинскую резидентуру и представил Ежову личное дело ее резидента.

Тот, бегло полистав, обратил внимание на фотографию резидента. С нее на него смотрел широкоскулый, с густым ежиком волос, плохо поддающихся расческе, крепыш лет сорока. Он был не чета последнему комсомольскому набору, пришедшему в органы НКВД на смену тем, кто попал под репрессии. Они горели страстным желанием истребить всех врагов советской власти, а за спиной имели всего лишь 3-х месячные курсы специальной подготовки. Помимо возраста в пользу Дервиша говорил и многолетний опыт оперативно-боевой работы. В 1920-х годах он боролся с басмачеством в Средней Азии, принимал участие в боях с бандой Амир-хана и был тяжело ранен. После лечения возвратился в строй, и здесь в его жизни и службе произошел крутой поворот. Знание восточных языков привело Дервиша в нелегальную разведку. В ней наиболее полно раскрылись его способности. Избежав многих опасностей и провалов, он успешно выполнил ряд важных заданий в Турции, Монголии и Синьцзяне. После короткого отдыха Центр направил его в Китай, на этот раз в качестве резидента харбинской резидентуры.

Долгая жизнь в Китае наложила на Дервиша свой отпечаток. Он, скорее, походил на корейца, выходца из Северной Маньчжурии, чем на уроженца небольшого уральского городка Верхнего Тагила Екатеринбургской губернии. Довершало это сходство большое, плоское лицо, на котором смешно топорщился приплюснутый нос.

Ежов, повертев в руках фотографию резидента и пробежавшись взглядом по его послужному списку – он внушал доверие, согласился с доводами Шпигельгласа о подключении харбинской резидентуры к поиску Люшкова. Она оставалась единственной в Маньчжурии, не подвергшейся разгрому японской контрразведки, а ее агенты занимали далеко не последние должности в разведке Квантунской армии и жандармерии. Провалы агентурных сетей, вызванные предательством Люшкова, затронули, в основном, приграничные резидентуры.

Возвратив Шпигельгласу дело Дервиша, Ежов приказал отправить в адреса резидента шифрованную радиограмму с указанием «…принять все меры к поиску предателя, его захвату и доставке на территорию СССР».

Через несколько часов в далеком Харбине ее получил радист резидентуры Старожил – Денис Матвеевич Федоров. Бывший инженер – путеец, старожил КВЖД – несколько лет назад вышел на пенсию и вместе с супругой тихо жил в скромном доме, весной и летом утопавшем в цветах. В японской контрразведке никому и в голову не приходило, что невзрачный старичок с 1926 года сотрудничает с советской разведкой.

После расшифровки радиограммы Федоров по способу срочной связи сообщил Дервишу. Тот, отложив все дела в сторону и дождавшись наступления вечера, под покровом темноты незамеченным пробрался к дому радиста. Условный стук в окно поднял Федорова на ноги. Подсвечивая себе керосиновой лампой, он вышел в сенцы и спросил пароль; услышав отзыв, открыл дверь. Дервиш, коротко поздоровавшись, проследовал за ним в отдельную комнату, служившую кабинетом и одновременно местом, где хранились в хитроумно устроенном тайнике рация и кодошифровальные блокноты. Федоров, предложив резиденту место на диване, поинтересовался:

– Как насчет ужина, Саныч? Тоня приготовила…

– Погоди с ним, Матвеич, – остановил его Дервиш и спросил: – Что случилось?

– Срочная, внеочередная радиограмма Центра.

– Что в ней?

– Ничего хорошего, Саныч. Начальник управления НКВД по Дальневосточному краю, комиссар госбезопасности 3-го ранга Генрих Люшков перебежал к японцам!

– Что?! Как? – не мог поверить своим ушам Дервиш.

– Об этом в радиограмме ничего не сказано. Центр требует от нас повысить меры конспирации и…

– Требует?! Легко сказать, когда не знаешь, откуда и что прилетит! – в сердцах бросил Дервиш.

– Саныч, это еще не все. Центр предполагает, что Люшков скрывается в Харбине и требует от нас найти его, захватить и переправить в СССР.

– Чего?! Они с ума сошли?!

– Так и передать в Центр?

– Матвеич, мне сейчас не до смеха!

– Мне тоже.

– Ладно, давай расшифровку!

Федоров взял со стола пресс-папье, отвинтил ручку, достал из нее скрученную в трубку расшифровку радиограммы и вручил Дервишу.

Тот сел за стол, пододвинул керосиновую лампу и склонился над текстом.

– Саныч, так как насчет ужина? Тоня приготовила отменные голубцы, – напомнил Федоров.

– Погоди, Матвеич, мне не до них! – отказался Дервиш.

– Но на пустой желудок много не навоюешь.

– Ладно, только без разносолов.

– Хорошо, одни голубцы и пампушки к чаю, – заверил Федоров и направился на кухню.

Дервиш, оставшись один, подкрутил фитилек керосиновой лампы, язычок пламени взметнулся вверх, в комнате стало светлее, и он сосредоточился на расшифровке. Первые ее строчки говорили: подобное указание Шпигельглас – профессионал до мозга костей – вряд ли бы когда прислал. Его рукой явно писал дилетант – Ежов. Перечитав еще раз последнюю часть расшифровки, Дервиш сжег ее, а пепел растер в пепельнице. К этому времени подоспел ужин. Перекусив на скорую руку, он покинул дом Федорова с одной только мыслью: как и с помощью кого выполнить задание Центра. Свой выбор он остановил на Павле Ольшевском.

История его, а точнее, семьи, сотрудничества с советской разведкой – это была история русского патриота, прошедшего через все круги ада Гражданской войны, испившего горькую чашу изгнанника на чужбине, но не ожесточившегося и сохранившего трепетную любовь к суровой родине.

Дворяне Ольшевские из поколения в поколение верой и правдой служили Отечеству. В феврале 1917 года на его долю и долю Ольшевских выпали тяжкие испытания. Великая смута охватила Россию. Подобно урагану она прокатилась по стране волной диких погромов и пожаров. Она сокрушила вековые устои, вырвала с корнем и вышвырнула за границу целые династии и посыпала пеплом забвения могилы предков. Лютая ненависть и непримиримая вражда захлестнули Россию, а затем кровавым колесом гражданской войны прокатились по многострадальной земле.

Сполна испили эту горькую чашу и Ольшевские. В Царицыне от тифа умерла мать, в Омске пьяная толпа надругалась над сестрой, в забайкальских степях холера унесла в могилу младшего брата. Последние сто километров до границы с Монголией для отряда Гольцова, в котором находились Павел с отцом, прошли в непрерывных боях. Красные конники Уборевича не щадили никого; тех, кто уцелел в сабельной рубке, безжалостно топили в реке. Вырвавшись из кольца окружения, остатки отряда Гольцова захватили Соловьевку и, свирепо расправившись с пленными красноармейцами, ушли за границу – в Монголию.

Жалобный скрип ветряка, мучительные стоны пленных, распятых на крыльях, намертво врезались в детскую память Павла. Ни тогда, ни позже, повзрослев, он так и не нашел ответа на вопрос: за что с такой непостижимой кровожадностью русские уничтожали русских? Выброшенные на задворки некогда могучей империи – в Китай, Павел с отцом стали свидетелями продолжения трагедии своего народа. Одни, не выдержав унижения нищетой, пускали себе пулю в висок, другие – топили горе в водке, третьи – в пьяном угаре спускали в казино последние крохи. Лишь немногие нашли себя в новой жизни.

Павлу с отцом эта новая жизнь давалась с большим трудом. Им пришлось немало скитаться по чужим углам и перебиваться случайными заработками, но они продолжали жить надеждой на возвращение в Россию. Но с каждым годом она становилась все более призрачной. В то время как советская власть крепла день ото дня, белое движение распадалось на враждующие между собой группировки. Ее посланцы все чаще появлялись в Маньчжурии, а когда заработала железная дорога – КВЖД – их нередко можно было встретить в Харбине.

Первая встреча Павла с ними – практикантами, студентами Дальневосточного университета – произошла на футбольном поле русского лицея и закончилась дракой. Дрались молча и до большой крови. Прошло две недели, Павел столкнулся с молодыми большевиками у билетной кассы в синематограф Ягужинского. Их пришло трое – отступать было некуда, и он приготовился защищаться. На этот раз все закончилось миром, Сергей предложил ему лишний билет. В Павле боролись слепая ненависть к «советским» и любопытство. Победило любопытство. В молодых, полных жизни и уверенности в будущем советских ребятах было нечто, что, подобно магниту, притягивало к себе.

После кино они долго бродили по улицам вечернего Харбина. Павел с жадным интересом слушал рассказы Сергея, Вадима и Дмитрия о новой, таинственно-притягательной жизни далекой родины. Их глазами он увидел совершенно другую Россию. Россию, которая невероятным, фантастическим образом смогла вырваться из чудовищной послевоенной разрухи и дерзновенно устремилась к вершинам человеческого духа. Это была Россия, в которой то, что сегодня казалось фантастикой, завтра становилось реальностью.

На том знакомство Павла с советскими студентами-практикантами не закончилось, встречи продолжились и нередко проходили на квартире Ольшевских. К радости Павла, отец не сторонился их компании и принимал участие в разговорах. Четыре месяца общения с Сергеем и ребятами перевернули жизнь Ольшевских. А когда пришло время расставания, они искренне сожалели об отъезде своих новых друзей в Советский Союз.

С тех пор прошел год. Однажды в дверь Ольшевских постучали – это был Сергей. Он – представитель советского торгпредства в Харбине – мало изменился с последней встречи, разве что в его глазах и голосе стало больше металла. С того дня Сергей стал частым гостем в квартире Ольшевских, и со временем помог отцу получить работу в одном из отделений торгпредства.

Так продолжалось два года. В тот злополучный ноябрь отец отправился в заготовительную артель в Хулиане, там простыл, назад вернулся с двухсторонним воспалением легких и за неделю сгорел. Павел остался один, и здесь на помощь пришли друзья Сергея, они устроили его на место отца. На третий месяц он освоился, и ему доверили самостоятельный участок. Незримая рука Сергея деликатно вела Павла по жизни, а вскоре появился и он сам. Тот вечер и разговор с ним открыли Павлу глаза на многое. Он узнал, что все последние годы отец помогал своей суровой родине, и без колебаний согласился продолжать его дело работать на советскую разведку. Со временем Павел стал незаменимым помощником для Дервиша. На него, в первую очередь, и рассчитывал резидент.

Приказ Центра по розыску Люшкова не оставлял Дервишу выбора. В нарушение конспирации он отправился к Павлу на работу – в центральную контору фармацевтической компании «Сун Тайхан». Перед ней и во дворе было настоящее столпотворение. Наступил сезон сбора лекарственных растений, и бригады заготовителей со всей Северо-Восточной Маньчжурии хлынули в Харбин.

На лавках, на земле, сбившись в кучки, сидели артельщики-заготовители. В самой конторе длиннющая очередь выстроилась у двери в главный зал. В нем за тремя длинными столами происходил прием и сортировка корней женьшеня. Бригадир артельщиков, пожилой коренастый китаец бережно, словно драгоценную чашу, брал из лотка очередной экземпляр и поднимал вверх так, чтобы все оценили достоинства корня. Кончиками пальцев, нежно поглаживая отростки и прицокивая языком, он нахваливал свойства растения. Два верхних отростка сравнивал с руками пловца. Легким касанием указательного пальца подчеркивал благородство и красоту их линий. В мощной, разветвленной нижней части находил сходство с ногами портового грузчика. Верхняя часть, с ниспадающими изящными мочками, была ничем иным как головой и благообразными сединами приемщика Вана. Тот соглашался. Образец представлял самый ценный из всех разновидностей женьшеня – судзухинский корень, доставленный контрабандистами из России, из Судзухинского заповедника. Такой экземпляр под радостные восклицания артельщиков ложился на первый стол.

Торг продолжался и напоминал собой спектакль, в котором каждому отводилась своя роль. Приемщик Ван, придирчиво изучив очередной экземпляр корня, нашел изъян, и недовольная гримаса появилась на его лице. Артельщики загомонили и обратили свои взгляды на Ху. За ним – главным специалистом – оставалось последнее слово. Корень переходил к нему. Он легким касанием пальцев обнаруживал невидимые царапины на корне, острым глазом находил микроскопические узлы на мочках. Такой экземпляр безжалостно отправлялся на второй стол, и в зале звучал вздох разочарования. Гробовое молчание сопровождало экземпляр, отправлявшийся на третий стол – к «спящим корням».

Дервишу было не до торга, протиснувшись через галдящую толпу, он добрался до кабинета Ольшевского. Того на месте не оказалось. Еще одним местом, где Павел мог находиться, оставалась чайная Буслаева. В своем предположении Дервиш не ошибся. Он застал Ольшевского за чашкой чая, в компании двух журналистов из газеты «Новый путь». Они что-то живо обсуждал. Заметив резидента, Павел свернул разговор, вышел на улицу и присоединился к нему. Они спустились по Диагональной, заглянули в закусочную Силантьева, в ней было немноголюдно, выбрали укромное место и сделали заказ.

Дервиш только-только приступил к изложению задания, как из вестибюля донеся топот множества ног, и через мгновение в зал ворвалось не меньше десятка полицейских. Они действовали слаженно и не дали посетителям разбежаться. Облавой командовали двое гражданских – японец и русский. Их липкие взгляды и повелительный тон не оставляли у Дервиша и Ольшевского сомнений: перед ними находились контрразведчики.

– Саныч, уходи! Я их отвлеку! – шепнул Павел и сделал движение в сторону полицейского.

– Погоди! – остановил Дервиш и спросил: – Оружие есть?

– Нет!

– Тогда сидим и не дергаемся!

– Уходи, Саныч, потом поздно будет!

– Цыц!

К их столу направлялся контрразведчик-белогвардеец. Стрельнув по ним оценивающим взглядом, он спросил:

– Кто такие?

– Начальник отделения компании Сун Тайхан, – первым представился Павел и, упреждая следующий вопрос, заявил: – Лучшие лекарственные препараты к вашим услугам, господин начальник!

– Лучшие, говоришь, а цены заоблачные.

– Гнусная клевета завистников! Заходите к нам, и вы не пожалеете.

Предложение Павла заинтересовало контрразведчика. Он подсел за столик, и проверка для Дервиша и Павла свелась к разговору о болезнях. Благополучный ее исход не развеял подозрений резидента в том, что облава в закусочной не была случайной, и он взял паузу в работе резидентуры.

С того дня прошла неделя. За это время ни Дервиш, ни Павел следов слежки за собой не обнаружили и посчитали, что можно приступать к выполнению задания Центра – поиску Люшкова. Здесь они рассчитывали на помощь агентов Сая и Ли. Но ни тот и ни другой не появились на явочной квартире ни в основное, ни в резервное время. Ситуацию с ними прояснил агент Леон: оказалось, что они в составе группы офицеров штаба армии выехали к советско-маньчжурской границе. 31 июля 1938 года Дервишу стала понятна причина их внезапного отъезда.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25