Николай Лугинов.

По велению Чингисхана



скачать книгу бесплатно

– Да уж, – он поглядел на донышко пустой чаши.

Ожулун взяла из его рук чашу, наполнила ее кумысом и вернула, говоря на ходу:

– Мы – это я, твоя мать, Борте – твоя старшая жена-хотун и два поверенных – Джэлмэ и Мухулай решили взять Гурбесу-хотун к себе в ставку. Прежнее ее положение, ее высокий чин обязывают нас лишь воздать ей должное. А тебе ее никто навязывать не собирается.

– Пхе! – недоумевая, Тэмучин хотел скрыть это. Он плеснул глоток кумыса в огонь, отпил из чаши и засмеялся так, что кончики усов западали в широко раскрытый рот, а на снеговой белизне зубов забликовало пламя очага.

Соратники тоже хохотали, и головы их отбрасывали тени, которые метались по стенам сурта, как колотушки для сбивания кумыса.

– Довольно веселиться! – успокоила их Ожулун. – Вы воины, а не весенние девицы! Замолчите!

И когда смех выдуло из сурта словно сквозняком, продолжала:

– Теперь, хан, мы сильны как никогда и нам нет нужды в кэрэитах – они готовы растерзать своих, как стая стервятников своего слабого! Пусть знают место – мы отдадим Ыбаху-хотун заслуженному воину Джаргытаю! Она коротка умом для своего нынешнего положения, для того, чтобы зваться хотун. Это будет осаживать и других своенравцев, их немало. Согласен?

Хан слышал, что со времен предков водился обычай дарить своих молодых жен отличившимся военачальникам, и относился к этому, как ребенок к сказке, а вот когда коснулось самого, то он стал раздваиваться. Так раздваивается человек между сном и явью.

«Уруты – люди суровые, – думал он. – Они зажмут кэрэитов, как лисица – мышь, и не дадут им разлохмачивать языки в бунтовских заговорах…»

– Что ты смотришь на меня, как ребенок, выклянчивающий вкусного сыру? Согласен, говори?

– А почему нет? Вы же без меня меня женить любите. Решили так решили…

– Ну вот! – светло улыбнулась Ожулун и оглядела своих любимцев. – Ты что-то хотела сказать, Борте?

Борте поняла ее:

– Ты забыла про Хулан!

Заговорили и Мухулай с Джэлмэ:

– Хулан забыла… Как же так? Хулан… Хулан…

Ожулун сокрушенно качала головой, обхватив ее руками:

– Да-да-да… Как же я так? Уж слушай все сразу, Тэмучин… Лучше все сразу сделать для благополучия своего народа… Не напрасно же Белый Всевышний Тэнгри поставил тебя ханом над этими бесчисленными родами… Ты подчинил себе мэркитов, а они многоноги и неразумны в гордыне. Привязать их накрепко можно только одной крепью.

– Опять жениться? – прищурился Тэмучин. – Может, уж на главе рода хаас мэркитов, на самом Дайыр-Усуне?

– Его дочери Хулан скоро семнадцать.

– Молодцы-ы-ы! – Тэмучин от бессилия смеялся сокрушенно, как бы поощряя неразумных, ну-ну, давайте-давайте. – То на старухе, то на внучке… Очнитесь!

Ожулун тоже смеялась, видя, что сопротивление Тэмучина – это всего лишь понятное желание сохранить лицо. Она гордилась умом и выдержкой сына.

– Хулан вырастет… Созреет, как бутончик.

Ей вторили тойоны:

– Войдет в пору… Красивая мэркитка… Звонкая, как струнка, мэркитка… мэркитка…

«…Кто они, эти мэркиты? Китайцы числят их среди монгольских племен, хотя они тюрки.

В давние времена они прикочевали смежно с ойратами откуда-то издалека, от восточных морей – так гласит предание. Иначе кто научил бы их строить деревянные срубы, крытые берестой, и города-крепости, откуда их тюркское наречие и умение разводить лошадей?..» – размышлял Тэмучин, не замечая, как девушка-служанка внесла в сурт два серебряных подноса с жареными потрохами и мясом, которое снято лентами с только что убитого барана. Глядя на огонь, он не замечал и того, что Ожулун, засучив рукава, уже сдабривает мясо пряностями, но их запах дразнил обоняние. И от мыслей об огромности мира и человеческих тропах в нем Тэмучин погрузился в мысли о давнем голоде, сглатывая обильную слюну: «Мы избегали встреч с двуногими и забивались в норы, подобно барсукам и тарбаганам… Это мать не дала нам околеть от голода, зверенышам-детенышам. Она, бессонная и неугомонная, забывшая дневной свет, в зубах носила нам пищу, а в пригоршнях воду. А старая Хайахсын? Разве не она, дряхлая волчица, твердила нам, что хану достойно делать, а что – позор? Это она, Хайахсын, хранительница силы духа и посланница великих Айыы, разгибала их ханские спины. Она и им говорила сказки об Ичэ-кэчике, маленьком мальчике с большим умом…»

Тэмучин не забыл ни одной, а самую таинственную сказку помнил дословно:

«Один раз Ичэ спросил: «Мать, скажи, где мои родители, где мои люди?» Мать говорит: «Нет, сынок, нет». «Как нет? Я не один должен быть, есть. Еще должны быть. Мать, я сожгу тебя!» Мать говорит: «Вот раньше были у тебя: сродный брат, сестра, дядя… И пришел дьявол ли, кто ли, их сгубил». – «Ладно, пойду». Сел на коня, поехал. Ну, долгое время не возвращался. Она боялась: «Куда девался сынок? Что сделалось с сынком?» Потом смотрит – сын скачет: «Мать, приготовь еды». – «Ой, сынок, ты опять, сынок, сдурел?» – «Мама, готовь. Дядя и братишка едут». – «Ты что, сынок, давно их в живых нету». – «Едут, едут». Сын схватил волчьи шкуры и стал выстилать путь к сурту. А сам прыгает, радуется. Мать вышла – верно. Слыхать: копыта цок-цок… цок-цок… Мать смотрит – и правда, они едут. Ичэ прыгал, прыгал, упал и помер. Спешились брат и дядя. «Что, – говорят, – для того ты нас звал, племянничек? Мы пришли, а ты помер?» Ичэ захохотал, вскочил, пошли домой…»

– Проснись, проснись, Тэмучин! – трясла его Борте. – Еда поспела

* * *

Пал Тайхал.

Гонец, на кончике языка доставивший эту веселую весть, сам оказался в осаде из плотного кольца детей, нукеров, женщин, которые сопровождали его к сурту Тэмучина. Даже собаки в недоумении оглядывали друг друга, словно испрашивая дозволения лаять или не лаять на суматоху.

Но едва эта радостная весть достигла слуха Тэмучина и еще не высохла кровь непокорных мэркитов Тайхала, как восстали мэркиты, добром вошедшие в Тэмучиново войско и жившие в опасной близости от ставки. Не затем ли человек имеет два уха, чтоб в одно влетала добрая весть, а в другое – плохая? Столкнувшись в голове, они высекают искры гнева и непонимания: хан тут же вскочил на коня, устремившись в мятежную ставку, окруженный телохранителями. Он не укрыл тела кожаными латами и мог пасть от любой, даже не изощренной стрелы, но старый глава ставки Усун-Туруун упредил возможную беду. Старика вело провидение, когда он, обосновав северные ставки и без потерь минуя земли жестоких хоро-туматов, вернулся на родину с послушным своей воле и закаленным в походе войском накануне мятежа и жестоко подавил смуту. Мэркитов, кто остался в живых, загнали в глубокую промоину, по дну которой журчал ручеек. Выступивших из уговора тойонов привязали к деревьям на опушке леса.

Когда прискакал взъяренный Тэмучин, то увидел на опушке следы жестокой схватки, пронзенные стрелами тела нукеров и ивовые щиты, обезображенные сабельными метами лица убитых и раненых. Он увидел лошадь, что тщетно пыталась вырвать зубами застрявшую у крестца стрелу и ходила как заколдованная по кругу, и ржание ее было красноречивым, понятным сердцу степняка.

Над поляной уже кружили стервятники, издали чуя свежую кровь.

«Лучшие мои люди!.. – кипел Тэмучин. – Они убиты в спину!»

Осторожно, чтоб не попасть под горячую длань хана, подал голос старый Усун-Туруун.

– Хан, люди взбешены! – сказал он. – Предательство не должно быть безнаказанным. Может, порубить всех мэркитских главарей у них на глазах, хан?

Боорчу подлил масла в огонь, сказав:

– Мы у них даже оружия не отняли, а они ударили в спину! Грех! Если мы их не укоротим на голову, то зараза погубит нас как поветрие, хан!

– Соберите погибших, – не глядя ни на кого, приказал Тэмучин. – Их надо похоронить и побеспокоиться об их ставках в другом мире…

Он замолчал, понурив голову и оглаживая конскую шею жесткой ладонью.

Живые склонялись над мертвыми, собирая оружие, одежду, – ничего из имущества убитого не должно пропасть. Таков обычай, который должно выполнять всем, кто решил жить одной жизнью с борджигинами. Китайцы тем и велики, что живут древними законами, что запечатлены на рисовой бумаге. Джирджены завоевали китайцев, но приняли древние обычаи побежденных и так перемешались с китайцами и растворились в их быту, что поди разбери: кто из них истинный китаец, если не знать презрительную кличку «нуча», которой китайцы удостоили джирдженов. И не напрасно старая Хайахсын учила отпрысков Джэсэгэя устоям и этикету китайского завода. Бедная старуха и занялась-то этим, возможно, от неизбывной тоски по родине, но как пригодился Тэмучину строгий порядок, заведенный раз и навсегда.

«Подстрекателей и давних ненавистников – уничтожить, – решил уже хладнокровно Тэмучин. – Остальных отдать нашим людям как черных челядинцев… Ни оружия, ни коней не давать… Пусть выбирают теперь – что лучше: жить одной семьей или рассеяться рабами по всей степи! Иметь свободу в большом или иметь лишь кусочек черного войлока на случай болезни и бесславной смерти!»

…Небо темнело. Но мысли хана словно бы просветлели. Все шло, как в здоровом теле: рана, нанесенная мятежом, рубцевалась едва ли не на глазах, и во исполнение обычая люди готовили кумыс и мясо для тризны, носили из лесу дрова для очистительных костров – во всем виделся порядок, означающий силу и уверенность.

Кто-то накинул на плечи Тэмучина лисью шубу с шелковым подбором, нежнее которого лишь объятия Борте.

– А-а, это ты, Боорчу, – сказал он, не оборачиваясь: тепло расслабляло.

– Я, хан, – ответил Боорчу. – Кто бы еще посмел?

– Верно, – легко вздохнул Тэмучин и тронул коня.

Глава четвертая
Хотун-хан Ожулун

Надо отдать должное уму и такту хуннов, табгачей и тюрков. Они относились к окрестным народам как к равным, пусть даже непохожим на них. Идеологии периферийного варварства они не создали. И благодаря этому, при неравенстве сил, они устояли в вековой борьбе и победили, утвердив как принцип не истребление соседей, а удержание своей территории – родины – и своей культурно-исторической традиции – отечества. И потому они просуществовали свои 1500 лет и оставили в наследство монголам и русским непокорную Великую степь.

Теперь, когда весь арсенал этнологической науки в наших руках и мы знаем о невидимых нитях симпатий и антипатий между суперэтносами, настало время поставить точки над i в вопросе о «неполноценности» степных народов и опровергнуть предвзятость евроцентризма, согласно которому весь мир – только варварская периферия Европы.

Сама идея «отсталости» или «дикости» может возникнуть только при использовании синхронистической шкалы времени, когда этносы, имеющие на самом деле различные возрасты, сравниваются, как будто они сверстники. Но это столь же бессмысленно, как сопоставлять между собой в один момент профессора, студента и школьника, причем все равно по какому признаку: то ли по степени эрудиции, то ли по физической силе, то ли по количеству волос на голове.

Лев Гумилев. «Черная легенда»


Коня Ожулун звали Серый Хоро.

Каждый его год был втрое против человеческого, но ход старика стал таков, что хоть чаи распивай, сидя на его спине, – влага из сосуда не расплещется. Потому, когда женщины собрались и поехали на гору Хорхонох за целебными травами, то Ожулун не усидела в мягкой арбе и, едва удалившись от ставки, перебралась на спину Серого Хоро.

Он, разумник, дождался своей всадницы, ее скупой ласки и отозвался на легкое поглаживание теплых ладоней по гриве долгим и молодым ржанием: прекрасна степь в весеннем соку разнотравья!

«Не надышаться, не наглядеться…» – радовалась и его хозяйка, рожденная на севере, но давно отвыкшая от высоких кряжистых гор, от лесистых склонов и камнепадов. Как повзрослевший ребенок, что познал в путешествиях и походах манящую необозримость мира, только в случае опасности вспоминает материнские ладони, так и она думала о севере, где много великих гор и потаенных пещер, таежных схронов, в которых могут незаметно жить и плодиться не один десяток племен. Но позволительно ли человеку борджигиновых кровей жить подобно горным зверушкам? Степь опасней… Здесь немалая часть мощи и сил уходит на охрану жизни человека и рода, но можно ли жить вне этой широты и воли, уподобляясь тарбаганам?

На протяжении всего своего длящегося века Ожулун впадала из нужды в нужду, но, как перепелка крыльями, укрывала свое гнездо, как лисица из потревоженной норы, в зубах переносила своих детенышей в укромные непотревоженные убежища. То кэрэиты, то мэркиты грозили огнем и мечом… То найманы силились смешать их род с земным прахом, вынуждая ее с несмышленышами уходить на север и отсылать немногочисленные сюны в такую даль, откуда посланные уже не возвращались, обоснуя тайные ставки. А теперь? Ее сын, потомок того, кто, уходя от Алан-Куо, матери Бодончора, взбегал по лучам небесного светила, словно желтый пес – он победил многих из многих, но тревога и дурные предчувствия живут в сердце Ожулун, как серые мышата в закутках сурта. Кто вновь нападет на Тэмучина? Неисчислимые ли тьмы Алтан-хана джирдженов со стороны восхода? Или тангуты с полуденной стороны? А что мешает кара-китаям и сартелам обрушиться со стороны заходящего солнца? Хоро-туматы с десятками вольных племен, как снежный буран, могут налететь с севера… На кого опереться Тэмучину? Кто равновелик ему и есть ли такие среди сотоварищей?..

«…Тьмы и тьмы муравьев выживают непосильным трудом, выстраивая свои хитроумные сурты, что восходят остриями к небу! – думает хотун, опустив поводья и предоставляя Серому Хоро неспешно плестись в хвосте каравана. – Велик их общий ил, где каждый делает свое дело… Бурундуки же в голодные зимовки убивают себя, вешаясь в рогульках ветвей, – таково мужество розных… Когда же мы станем семьей, большим суртом, восходящим острием к небу?..»

Она думает о Тэмучине и жалеет его: могучим напряжением сил, слиянных с нечеловеческой хитростью и величием души, достигал он побед. И эти победы тут же становились предметом дележа, разъединяющего народы, – всяк считал себя несправедливо обделенным почестями и дарами. Всяк исподтишка скалил клыки, вынуждая Тэмучина к жестокости, а получая ее – копил в душе обиду на судьбу, обиду, которая тупит ум юношей и старцев, забывающих прежние страдания и унижения. Алчность и себялюбие превращают сосуд человеческой жизни в груду битых черепков.

«Коротка… ох, коротка людская память! – сокрушается Хотун-хан и нечто похожее на сухой огонь презрения сквозит в ее взгляде и повороте головы, когда она смотрит на движущиеся арбы со спины своего Серого. – У всех две ноги, две руки, одна голова… Почему же судьбы и помыслы одних устремлены высоко, а другие шкодливо стелются поземкой, прячут глаза, вынюхивают, где пожирнее запахи жареного, словно у них в черепах не мозг, а кишки… Может быть, не все люди – люди?!» – ужасается она и не хочет думать дальше, проникать мыслью туда, где оглушительно хохочут духи, знающие тайну бытия. И Ожулун одергивает себя, вспоминая, что не так давно и их, борджигинов, не считали за людей те, кто вследствие своей заносчивости теперь пресмыкается перед ними, вчерашними изгоями.

«Нет, деточки! Нет!..» – мысленно обращается она к челяди, к молодым невесткам, к Хайахсын, которая уже два дня как собирает с ними целебные травы в горах. Потом Хайахсын станет учить молодых готовить из трав и кореньев снадобья и приправы, примочки и зелья. Два дня пролежала Ожулун с головной болью и потому не ушла со всеми в горы, а встала на ноги, благодаря этим самым старинным лекарствам из трав. Однако уже успела сама обеспокоиться мыслью о безопасности женщин-заготовительниц и обеспокоить бессменного главу ставки, старого полководца Усун-Турууна.

– Кто охраняет гору Хорхонох? Сколько человек? – спросила она, волнуясь и охлаждая еще горящее жаром лицо влажной тряпицей.

– Гора небольшая… – ответствовал старик. – Два сюна хватит с избытком, хотун-хан…

– О каком избытке ты возомнил? Ишь, мудрец китайский, а? – деланно возмутилась Ожулун и укоризненно постучала себя кулаком по лбу. – У тебя что: две головы на плечах, а одна из них лишняя?

Усун-Туруун с достоинством воздел глаза ко лбу, словно считал головы. Посчитал и сказал:

– Голова одна, хотун-хан… – глаза его смеялись.

– Что же решила твоя единственная голова?

– Отправлю на усиление охраны еще два сюна, хотун-хан.

– И все?

Усун-Туруун догадлив:

– Остальное – тайна, ведь на горе никого нет. Кого там охранять?

Ожулун поняла и одобрила:

– Так! Но что ты сказал сюняям? Что они делают на подступах к горе Хорхонох?

– Велел, чтоб никого не подпускали к горе и не дозволяли никаких неожиданных перемещений вблизи ее! Они ничего не знают!

– А кто-нибудь… живой там есть? Обитает?

– Только пастухи двух бараньих отар и пять-шесть коневодов, хотун-хан! Люди мирные, как и их овцы…

– Так слушай же меня в оба уха, несчастный! – повысила голос Ожулун и швырнула тряпицу с благовонной влагой в темень сурта. – И невестки мои с их наперсницами как овцы! А где овцы, там и волки! Поезжай, скачи к тойон-сюняям и скажи им, кого они охраняют: тайна нужна, но она не должна застить глаза доверенным людям! Что, если в лесах укрылся какой-нибудь недобитый враг и ему не надо даже проникать сквозь кольцо сторожевых псов? Что будет тогда с твоими подопечными, а значит, и с тобой, старик?!

– О, достойнейшая мать достойнейшего из сыновей! – рухнул на колени не на шутку взволнованный старый воин. – О-о! Можно скрыть бедность – нельзя скрыть глупости! О, воистину глуп тот, кто считает себя хитрее других!

Ожулун подошла к нему и показала рукой ладонью кверху:

– Встань, бедняга Усун-Туруун! Пока ты будешь каяться в несодеянном и неслучившемся, оно случится и содеется! Пора в путь!

Старик встал, прикрывая левой рукой левое же колено, лицо его являло само смирение.

– Что ты там прячешь под рукой? – заинтересовалась Ожулун.

– Штаны лопнули, – растерянно ответил Усун-Туруун, – прямо на коленке…

– Уж больно ты усерден в ползаньи на коленях! – съязвила Ожулун. – Почему так обносился: скуп или беден?.. Как будто мы тебя обошли почестями и богатством.

– Кому чужды излишества, тому не страшны лишения! – бодрясь, отвечал старик, но ладонь от лоскута на колене не отнимал.

Тогда Ожулун ласково улыбнулась ему, достала из сундука шаровары тонкой козлиной кожи и милостиво протянула Усун-Турууну.

– Держи ханские! В дороге переоденешься – скачи!

– Ты сказала! Я услышал! – старый воин удалился, а хотун-хан словно бы ожила и повеселела: тугодум-то он известный, но каков служака! Побольше бы таких – исполнительных и бессребреных. Она ожила и вот едет по вытканной разноцветьем степи, где еще не потемнел ковыль и не забронзовела полынь, над которой еще высоки и легки барашки облаков в небесной лазури – простор и воля…

Земля Айыы, превращенная в ристалище, – на все ли это времена?

* * *

Как укрепить строй жизни степных людей?

Сколько можно жить в постоянном ожидании беды, окружая себя караульными, надежность которых не всегда выдерживает проверку делом? Сколько можно сторожить самим себя?

После разгрома найманов чингизиды видят из тьмы горящие взоры вождей великих соседей – они горят зеленым огнем злобы и зависти: что удержит их от искушения осадить набирающих силу выскочек?

Обо всем этом Ожулун намедни спрашивала сына, а он отвечал ей:

– Надо бить их, пока они не объединились как раз в то время, когда внутренняя наша жизнь с ее неустойчивостью дает им повод рассчитывать на военный успех…

– Значит, опять война? – робея, как девочка-подросток, идущая по ночному лесу, уточнила несомненное и очевидное Ожулун. И великий человек – ее сын и вождь – отвечал ей:

– Опять война… Что делать? На то не наша воля. Нас вынуждают.

Ах, как же хорошо было в старину – Хайахсын поведала ей многое из того, что знала о старине! Разве сравнишь давние войны и нынешние! Те похожи на детские игрища. Мать Хайахсын сказывала ей, что от каждой стороны враждующих выходили на поединок по одному батыру. Поединки шли в присутствии всех воинов или населения осажденного города, которое вываливало на крепостные стены и с криками, воплями, угрозами и оскорблениями супротивных наблюдало за поединком. Сам бой шел по образцу большого сражения: сначала – перестрелка, потом – рукопашная, где в ход идут все подручные средства, а если рукопашная повергала одного из поединщиков в бегство, то начиналось преследование. Хайахсын показывала в лицах, как выезжают на поле боя противники и оскорбляют, ярят один другого: «Эй, бараний курдюк! А покажи-ка нам, какие у тебя стрелы водятся! Ну! Стреляй, кобылья сиська!» «Начинай первый, птицеголовый утенок! А-ха-ха! Вот так стрелы у тебя – из утячьего гузна! Где ж тебе со мной совладать!» – кричал один после неудачных выстрелов другого. Входя в раж, тот отвечал: «Ты что за человек? Ты смердящая куча, навозная лепешка!» – «Молчи, не зунди, комар: посажу тебя на ладонь и прихлопну!..» Хайахсын рассказывала, как спешивались богатыри и лупцевали друг друга лиственничными дубинками: «Бах! Ба-а-ах! Кольчуга – хр-рясь!» – и щекотала маленького Тэмучина, а он, смеясь, уворачивался. «Где кольчуга, где кольчуга?» – щекотала Хайахсын и устремляла один палец к ребрам мальчугана: «Одна стрела летит… две стрелы летят… три-и-и!» – И он, отзываясь звонким смехом, колотил воительницу по смуглым и еще молодым тогда рукам. «Эй, ленивая нерпа!» – кричал он, когда ему удавалось убежать обессиленному смехом…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26