Николай Лугинов.

По велению Чингисхана



скачать книгу бесплатно

Да, это так. Хотя хан, который слишком снисходит к своим подданным, не имеет будущего. Легкая хвала легко уходит. Но его тойоны чаще слышали от хана упреки, придирки, издевки во время походов, он чаще действовал камчой, нежели словесами, а они терпели и понимали. Поймут и нынче.

«Я жил как мог, бился с судьбой во имя процветания и благоденствия моего рода джаджиратов, со всеми примнувшими к нему племенами. Но силы мои на исходе, я иссыхаю и иссякаю, как иссохли и иссякли многие и многие из великих родов, что единовременно враждовали и правили на Великой степи, а теперь делят с нами судьбу изгоев. Не есть ли это попущение Господне? В силах ли короткий человеческий ум понять своеволие Божье? Не похожи ли мы на глупца, что подбрасывает вверх камень, надеясь закинуть его в облака и не понимая, что он обрушится на его же детскую головенку?…»

Итак, пора схватить судьбу за гриву.

Джамуха направился к тойонам и приказал им оставаться на месте под командованием Улуга-батыра.

– Сам я с несколькими сюнами поеду искать новое место для ставки. И еще раз подтверждаю устно: Улуга-батыр – моя тень, ваш единственный глаз после меня, его приказ – мой приказ! Все забудьте о склоках и распрях! Смутьяны, если таковые объявятся, будут наказаны жестоко. Все. Я сказал!

– Ты сказал! Мы услышали! – в смятении ответили тойоны, встревоженные дурными предчувствиями: зачем мы отправляемся на юг? Разве там не правит безгранично Чингисхан? Может быть, готовится нападение на его ставку, но какими силами, если в лучшие времена мы разбивались о стену Чингисхановых пик, как волны об утес, то чего ожидать сейчас, кроме позора?..

Улуга-батыр говорил, что на заре предстоит дорога, но умалчивал о том, что кроме направления, в котором нужно идти войску, он ничего более не знал, думая, как и все: где цель?

«Джамуха гур хан, объясни ты мне: зачем мы уходим в Верблюжью степь? – хотелось спросить ему. – Воевать или искать мира? Двадцать лет вражды – не много ли крови по дороге к миру?»

И Джамуха позже ответит своему военачальнику на эти вопросы.

«Для вас легче искать мира, пока я жив: все наши люди – те же самые монголы, веками терлись плечом к плечу с народом моего андая. Он поступит с вами, как отец с покаявшимися детьми. Я же – разговор особый… Пусть моя личная судьба вберет в себя вину каждого из вас, пусть большая вина хана впитает малую вину каждого моего нукера… Все поймете по прошествии времени, а пока идите и служите моему андаю так, чтобы восстановить честь рода джаджиратов. И ни с кем, кроме андая, не объясняйся».

* * *

«…Я сивый волк, родившийся в степи… Я ел вкусное мясо молодых животных, я их настигал, глупых и пугливых, но что делать, если ноги мои износились, глаза ослабли, и я не чувствую запаха ветра с северных гор и степей, лежащих у их подножия, но чувствую лишь запахи ветров, исходящих из меня, несчастный косоглазый! Был я юным снегом, укрывающим мои кочевья, был морозом, от дыхания которого деревья и стебли трав сгорали инеем, но вот чья-то весна становится моей кончиной! И уже не уйти обратно, тело мое растекается ручьями по ложбинам, чтобы впитаться в землю, а уж потом не снегом – паром уйти домой в облака… Горе…» – так думал Джамуха, обходя мягкой поступью ставку, что снималась в поход: кто-то готовил упряжь для быков, кто-то скручивал пестротканые и пуховые материи или укладывал в повозку черный, пропитанный салом и овечьим молоком войлок, или кипятил в котле снег, чтобы запасти в дорогу воду.

Джамуха искал младшего брата жены Ордой-тойона.

Тому еще не было и двадцати, но восемь лет назад он впервые принял открытый бой наравне со взрослыми – так рано возмужал.

В норове его сошлись степенная тяжесть булавы, гибкость блестящего клинка и стремительная беспощадность степного смерча. Был ли он когда-нибудь беззаботным ребенком? В каком дупле ночная сова высидела этого беркута?

Люди, увидев гур хана, роняли все, что держали в руках, прижимали руки к бокам и низко кланялись. Никогда раньше ему не нравился этот чужой, китайский обычай, а нынче он принимал эти поклоны с благодарностью. Может, потому, что знал: в последний раз видит он своих нукеров и челядь, со многими из них прощается навечно.

Ордой-тойон, опершись левым локтем на меч, воткнутый в талую землю наподобие посоха, стоял и смотрел, как челядинцы разбирают его сурт. Лицо виделось пустым, а взгляд – неподвижным: он, не размышляя, вклинивался в ход боя и сечи. И в тайну ханских слов не пытался вникать даже на длину воробьиного носика. Боясь выдать лицом смятение и тревогу, он словно оцепенел.

– Гур хан! – встряхнулся он, увидев Джамуху уже в шаге от себя, и попытался спрятать меч в ножны.

– Отойдем в сторону, – сказал Джамуха, не дожидаясь конца бестолковых движений воина.

Встали на сухой валежник лицом друг к другу. Помолчали: младший, ожидая слова, старший, не зная, с чего начать.

– Я назначил тебе лучший мэгэн, – сказал Джамуха и замолчал снова, присаживаясь на валун. – Перейдете через Алтайский хребет и выйдете к устью реки Ийэ-Сай… Там много безлюдных мест… Береги сестру, как зеницу ока: она единственный на моем веку дорогой мне человек… Назвал бы счастьем своим, да вроде – горе мое, назвал бы горем, да вроде – счастье мое! Не оставляй ее одну на склоне лет, старайся с местными жить мирно. Если начнет тлеть – не доводи до пожара: или улаживай миром, или кочуй подальше. Избавляйся от сеющих сомнения и страх, обнаруживай их загодя и руби головы беспощадно, ты отныне – глава ставки. Советуйся со всеми, а решения принимай сам… Говори!

– А ты? – мальчишкой стал вдруг грозный Ордой-тойон.

– А я, батыр, порыскаю по горам Алтая: настают темные времена, но эта тьма не укроет нас добром – нужны надежные схроны. Послушай еще: в обшитой кожей арбе – три переметных сумы… В них золото и драгоценные камни. И еще: если настанет крайняя нужда, то Ача-хотун, твоя сестра, знает три места, где я положил клады. Но более всего дорожи войском. И последнее: не надейся, что я приеду да разберусь, да рассужу… Не жди. Все оставляю на твое разумение… Говори!

– Сколько сюнов ты берешь с собой, гур хан? – глядя на столь знакомое с детства лицо брата, друга и отца, которого нужно в один миг лишиться, спросил Ордой-тойон.

– Я беру два арбана.

– Два арбана?!

– Да. Два арбана. Небольшой группой легче и быстрее перемещаться.

– Когда уходите?

– После четвертого чая.

Замолчали, глядя в лица друг друга, и молчание становилось тягостным.

«Я сказал…» – услышал Ордой-тойон и ответил:

– Ты сказал, я услышал…

Затем в низком поклоне стоял до тех пор, пока из пределов видимости не исчезла спина гур хана.

Глава третья
Тэмучин

Война – отец всех вещей, отец всего.

Гераклит. VI век до н. э.


…Зима минула на диво незаметно.

Мужчины не баловались мелкой охотой и рыбалкой, как обычно, а от мала до велика словно срастались с лошадьми, упражняясь в скачках и стрельбе из лука. Этой зимой многие попротерли свои кожаные штаны о конские спины, но неустанные женщины и проворнорукие старухи все мяли и дубили, скоблили и сушили кожу для новых сапог, штанов, кроя и прошивая их нитями из крепких и гибких сухожилий; они чинили повозки и рожали детей, чтоб было кого возить в этих повозках, кроме все прибывающего скарба, войлоков и суртовых опор; они оставляли мужчинам время для того, чтобы те, поупражнявшись в военных тонкостях, вечерами могли поесть мяса у очага, обглодать вкусные кости и, высосав из них мозги, бросить кость урчащим собакам, что охраняют стада и помогают в охоте…

О, если б мог Тэмучин оборачиваться орлом и улетать за черту песчаной пустыни, чтобы знать, к чему готовятся джирджены-нучи, кара-китаи и онгуты, живущие там! Тьма незнания страшней, чем слепота глаз, а ведь если предположить худшее, то с четырех сторон могут навалиться на него четыре великие силы: после победы над Тайан-ханом волны слухов раскатились на все четыре стороны, а их откатом доносило: «Нужно удавить Тэмучина и его войско, пока они не натворили больших бед и не окрепли…»

Но куча камней иногда тянет больше, чем большой валун: у Тэмучина был Джэлмэ, а у Джэлмэ – его тайные соглядатаи и разведчики, в основном, в облике крупных и мелких купцов. Дела ближних и дальних соседей не были тайной для Тэмучина, так же, как и намерения шатких союзников, которые проведывал большой хитрец чербий Сюйкэ, видящий во тьме и слышащий, как далеко в степи проклевывает яичную скорлупу птенец перепелки.

Однако прошло три зимы, и чербий Сюйкэ ни разу не насторожил Тэмучина известиями о смуте среди найманов. Они постепенно растворялись в порядках Тэмучинова крыла. Они преследуют Кучулука в составе тюмэна Джэбэ, а в тюмэне Сюбетея аж три мэгэна найманов гонятся за мэркитами, но мэркиты – чужаки для них, Кучулук же – единственный и законный после Тайан-хана вожак. Понимая эту слабину, Тэмучин хотел было остеречься от доверия к их благонадежности и передержал их в глубоком тылу, сами найманские тойоны возроптали: не надо жалеть их животы, коли встали в строй… Да разве о жалости идет речь?

Ни от Сюбетея, ни от Джэбэ пока нет ни единого вестника.

Где они? Не сложили ли свои неокрепшие крылья под вражьими стрелами и не лакомится ли седой ворон их кровавыми останками? Это их первый дальний поход, и не к кому подскакать за советом и наставлением. А если Кучулук и Тохтоо объединятся и выступят встречь? Они быстро остудят два разгоряченных погоней тумэна.

Значит, нужно отправить сына Соргон-Сура, молодого Чимбая, для осады мэркитской крепости Тайхал, чтоб никто не мог просочиться из крепостных укреплений на помощь своим, чтобы ни гонец, ни почтовый голубь, ни свет тревожного костра не оповестил своих.

И Чимбай осадил крепость Тайхал по велению Чингисхана, взял ее в плотное, как удавка, кольцо. Одно войско сменяло другое день и ночь. И хотя Чимбай приказал не обстреливать укрепления, не метать в крепость китайского огня, не рыть подкопов и не подходить к стенам на расстояние полутора полетов стрелы, а тем более не иметь урона от вражеских копий, нашлись два лихача, кинувшиеся с боевым кличем на ворота Тайхала с востока. Однако оба были заарканены и казнены: их отрубленные головы виновато щерили зубы, лежа у ног палача. Об этом было доложено Тэмучину.

Он крепко держал в руках нити и, как опытный ткач, составлял из них картину бытия, как паук, плел паутину, зная, где и кто из врагов пребывает.

Но ничего не знал о Джамухе кроме того, что, отделившись от найманов, он бежал в сторону Алтайских гор с остатками войска. Джамуха – великий воин, он может грянуть как удар грома, что возвещает ливень с ясного неба. Алтайские горы простираются далеко и причудливо, в каждую лощину и темную пещеру не заглянешь глазами даже выносливых лазутчиков. Джамуха и его люди превратились, похоже, в камни и деревья.

Приближенные хана ненавидят Джамуху с пылкостью собак, лающих вслед бегущему верблюду. У них есть на это право, поскольку ни один из могущественных врагов Тэмучина не действовал так, по их мнению, вероломно, а хан все равно поминает Джамуху теплыми словами. Уж не околдован ли?

Но не приязнь ли Джамухи к Тэмучину и не верность ли андаю заставили его остаться хладнокровным в пылу минувшей битвы, забыть о своем крутом норове и покинуть боевые порядки найманов, тем самым поломав их окончательно?.. И это не трусость, не предательство – надо знать андая с его отчаянной храбростью и презрением к смерти, с его умом, которому нет равных, и вспыльчивостью, следствием которой всегда является глубокое раскаяние. Тогда он бывает беспощаден к себе, но никто не знает, чем обернется это раскаяние для его нукеров: не новым ли походом ради самого похода?

А каким шутником был он в ранней юности! Только успевай слезы от смеха со щек смахивать. Но как бы он нынче не пошутил, напав на Тэмучина, – тут уж будет не до смеха.

И Тэмучин отдал приказание войскам, которые расположены вблизи ставки, днем и ночью находиться при оружии.

* * *

Конюхами ведали младший брат отца хана Аччыгый-тойон с Бэлгитэем, и рвение их хан находил похвальным. Чтобы поберечь лошадей, без них обходились на зимних облавных охотах: таас уранхаи выстругали и выгнули лыжи, подбили их лосиным мехом и по хорошему снегу щедрой зимы далеко убегали за добычей. Насушили много мяса, наготовили много колбас из вареной крови, кишок и сохранили лошадей – крылья летучего войска.

Таас уранхаи – люди спокойные, простые и неприхотливые. Кроме ездовых лошадей, они держат в достаточной мере коров и оленей, питаются от рек и тайги, а горы знают так же хорошо, как старуха содержимое сундука. Они упорны ровно настолько, чтобы не идти на попятную, если берутся за гуж, легки на ноги, осанисты, широки в плечах и узки в поясе. От степняков-уранхаев они отличаются языком: говорят не на монгольском, а на тюркском. И еще: они накрепко привязаны к сородичам.

Хорошо зная великого кузнеца Джаргытая и считая его родней, как и сыновей старика Сюбетея и Джэлмэ, уранхаи приняли власть Тэмучина без сомнений, рассуждая примерно так: «Сюбетей и Джэлмэ – доверенные тойоны Чингисхана. Они – великие сыновья нашего рода. Они торят тропу для наших потомков. Будем служить и мы: одна кровь – одна судьба».

Вот так, к вящему удовольствию и радости Чингисхана, кроме выдающихся бойцов – урутов и мангутов, в его стане обнаружились добрые и неподневольные сторонники, выносливые добытчики, привычные к зною и холоду, к лишениям. Они найдут дичь в любом лесу, рыбу – в любой луже, благодарность – в каждом сердце.

– Подведите мне лучшего коня, – будучи у табунщиков, попросил Тэмучин, не сходя со своего пегого.

Заарканили, подвели огненно косящего, норовистого.

– А теперь – худшего!

Но и худшего надо было еще суметь заарканить.

А ведь степь еще и не зазеленела.

Большая забота свалилась с плеч Тэмучина под ноги отзимовавших лошадей, под ноги табунщиков.

* * *

Забота упала под ноги сытых коней – тревога родилась под ногами боевой конницы: ну, покорил ты, Тэмучин, Великую степь со множеством племен, но стал ли могучим ханом? Как пойманные рыбины выплясывают на песке путь к реке, из которой их вынул рыбак, так и непокоренные народы стремятся к привычному. Что делает рыбак? Крупной рыбе ломает хребет, мелкую до поры швыряет в сосуд с водой, и она успокаивается в иллюзии свободы, плавники ее шевелятся, жабры дышат… Но это рыба, не человек! Что является той рекой, в которую стремится человек? Его род. Что есть река для рода? Его племя. Что есть река для племени? Язык и обычаи предков. Почему же мы не можем стать большими и однородными, как Байхал, куда впадает множество речушек и рек? Все дело в вожаках, в их гордыне и жажде самоуправства: стоит Тэмучину ослабеть численностью воинов или показаться малым перед надвигающейся на него силой противника, как тут же следует ждать мятежа, бегства, удара в спину.

Какими путями, хан, идти к их сердцам, к общей правде бытия?

Можно идти к ним путем длительных переговоров, убеждать. Но где взять досуг? Где весы, где тот безмен, на котором можно взвесить значительность ханских слов?

Второй путь – вступление в родственные связи, путь накатанный, испытанный поколениями предков. Но применителен ли он к тебе, хан? Разве у тебя нет сердца, которое бьется в грудной клетке каждого из твоих челядинцев и тойонов? Разве твоя птица не из той же стаи? Ты не волен, когда приводят к твоему ложу незнакомую и молвят: «Вот твоя жена, хан!» И это – паутина власти, сотканная пауком времени и обычаев. Ты отличаешься от глупой осенней мухи лишь тем, что влетаешь в эту паутину, сознавая волю Бога: ведь ты, хан, будучи повелителем земных людей, как никто из них остро осознаешь себя Божьим невольником, рабом. В этом твоя избранность – в осуществлении воли Божьей, хан. Так что не унывай, женись!

Разве плохую жену выбрал тебе Джэсэгэй-батыр? Разве хотун Борте не любовь и опора твоя? Затем пришла Есуй, а привела ее Ожулун. Вместе с дочерью татарского хана пришли в твой стан и мореподобные татарские орды. Есуй оказалась не только красива и ласкова, но и умна: едва переступив порог твоей юрты, она упросила новую родню найти свою старшую сестру и взять ее третьей женой. И это после двадцати лет твоего единобрачия, а плох ли конечный счет? Да кончен ли он: одна Ыбаха перетянет все светлое во мрак, она одна, как ветер над полем одуванчиков, оголит стебель души, и душа покажется себе одинокой. Вот Ыбаха так Ыбаха! Вот уж кэрэитское семя!

…Некогда они, кэрэиты, кочевали по бывшим уйгурским землям Халхи, а шли от племени бикин, что сродни найманам, которое кануло в бездну времени бесславно. Первый государь кэрэитов Мэргуз Буюрук-хан был замучен цзиньцами-джирдженами, которым отдали его, полоненного, татары. Престол перешел к старшему сыну Худжатуру, а уж потом к ван-хану Тогрулу. Тогрул сделал вид, что забыл, кто замучил его деда, когда принимал от цзиньского императора титул «ван», но и великий батыр Джэсэгэй, и его сын Тэмучин помогали ему удерживать престол в битвах против гур хана и младшего брата Эрке, что был в союзе с теми же найманами. Да, они помогали, но не сами кэрэиты: они постоянно бузили как против своего хана, так и против Тэмучина, будучи вроде бы в союзе с ним. И тогда, не желая крови и распрей, Тэмучин взял в жены дочь единокровного брата ван-хана Джаха-Хамбая, и имя ей было – Ыбаха. Ну, Ыбаха так Ыбаха, ан нет же, обернулась упрямой, своенравной, ревнивой и злокозненной! Как и ее сородичи, не единожды битые и прощенные Тэмучином, которых он считал не врагами, а всего лишь военным противником, не хотели быть равными среди многих, так и она, одна из жен хана, все считала себя ущербной, ущемленной, обиженной своим положением! Поговаривали, что она смущает мирный дух и той части кэрэитов, которая готова длить свои дни в согласии с волей Тэмучина. Что ж, теперь еще и со своенравными мэркитами идти к миру той же тропой?.. Мало того, что Угэдэя женили на дочке старшего сына Тохтоо-Бэки и мэркиты все равно не признают за хотун девятилетнюю Дергене, так его самого, о ком уже кочуют легенды по всей Поднебесной, мать хочет женить на мэркитке!

И весь он, как горящее от удара молнии дерево, был охвачен огнем раздражения, когда ему передали, чтоб зашел к матери на ужин. Ума его хватало, чтоб понять: ешь ужин и думай, кому сужен.

Однако пошел, бренча неслышимо бренчащими бубенчиками ханской свободы. Надо идти. Мать есть мать. Против ее воли и хан бессилен.

* * *

– Какая нужда? – спросил Тэмучин, входя в сурт матери, как во владения рыси.

Но Ожулун по-кошачьи неслышно двинулась к нему, обняла и он почувствовал на своем горячем лбу прикосновение прохладного носа матери: она гладила его по голове и обнюхивала, как в давнем детстве.

– Ох-хо-хо, – размягчаясь, только и вздохнул сын.

Ожулун налила кумысу в золотую чашу и позвала его:

– Садись со мной рядом, Тэмучин… Не сверкай глазами – здесь врагов не отыщешь, как ни старайся… Разве Мухулай тебе враг? Войди, Мухулай!

Явился из тьмы Мухулай, встал и потупился.

Явился и Джэлмэ и стал озирать стены сурта, будто видел их впервые.

Тэмучин, выигрывая время, медленно выцедил кумыс, утерся рукавом халата.

– Хороший кумыс! – сказал он. – Помнишь, Мухулай, как тебя лягнула кобылица около третьего часа дня?

Давно это было… Все правильно сделал Мухулай-подросток: натянул меж двух кольев веревку и привязал к ней жеребят тех кобылиц, которых надо подоить. Одна, вороная и горячая, все не давалась, пряталась за других, а в конце концов приложилась копытом к худому плечу Мухулая так, что он кувыркнулся через голову и расплескал уже надоенное молоко.

– Помню-помню! – с готовностью отозвался Мухулай, и колени его перестали трястись. – Надо было, чтоб жеребенок ее пососал… Она б тогда не того, она б меня не тронула…

– А ты помнишь, как ты за ней с копьем по степи гонялся, убить хотел? – продолжал Тэмучин.

– Хе-хе! – засмеялся Джэлмэ. – Хэ-хэ-хэ! Хорошо, что не по голове!

– Вот я и говорю! – повысил голос Тэмучин. – Вот я и сомневаюсь: а не по голове ли она его тогда приласкала?!

– Нет, нет! – замотал головой Мухулай. – По плечу, по плечу, хан: ты же сам видел!

И Джэлмэ поспешил поддержать:

– Если бы по голове – укатилась бы в степь голова!

– Хорошо… Значит, он в своем уме, – облегченно вздохнул Тэмучин. – А ты, Джэлмэ? Тебя бешеная лисица не искусала часом?.. Опять меня сватать пришли?

Вмешалась Ожулун:

– Ты зачем это так яришься? К чему на слуг своих верных без причины страх нагоняешь? Погляди: у них все поджилки ходуном! Один нищий харачай делает, что хочет: у него воли хоть отбавляй, да кроме воли нет ничего! – она говорила, словно железо чеканила. – Никто не собирается встревать в твои военные тайны и дела! А вот на ком жениться – это не только твое дело, это обычай предков, это жребий хана!

Тэмучин глянул на Борте – плечи ее тряслись.

– Не плачь, Борте! – повысил голос Тэмучин.

– А я не плачу! – повернула лицо к огню старшая жена, она смеялась.

– Тогда не смейся! – клокотала ярость в его груди. – Иди отсюда!

Но Ожулун рубанула ребром ладони теплый воздух сурта, как бы пресекая уход Борте, и та, уже вскочившая, изготовившаяся к бегству, опустила глаза и сама опустилась на войлок.

– Где это видано, чтоб родовитый хан выбирал себе жену, как боевую лошадь? Твоя судьба определена Всевышним Богом-отцом, затем Господом Джылга-ханом… И они, я думаю, не испрашивали у тебя совета, где тебе родиться: среди джирдженов или среди монголов. Так?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26