Николай Лугинов.

По велению Чингисхана



скачать книгу бесплатно

– Не предаю-у-у-т? – делано удивился Джамуха, оборачиваясь к своему лазутчику и подзывая его к себе. – Что ж он, по-твоему, колдун?

Болтонгой с облегчением отметил перемену тона гур хана и заложил большие пальцы рук за потертый кожаный пояс, снимая тем самым невольное напряжение мышц. Он сказал, подходя к очагу:

– Его шаман Тэб-Тэнгри – очень сильный шаман.

– А-а-а! – отмахнулся вяло Джамуха. – Шаман может предвидеть ход событий, но не в силах изменить его…

– Кто его знает… Какой-то секрет, я думаю, есть: мы же годами ищем доверия, а чуть стоит расслабиться – нас предают! Что думать, гур хан? Андай твой пошел далеко в полководческой науке… Мне удалось узнать, что за несколько дней до прибытия основного войска высланные вперед сюняи уже готовят места ночевок, пастбища и корм для лошадей, облавную охоту или запасы еды… Они же и заранее ищут годные для продвижения вперед перевалы, дороги и броды… Как ты это назовешь?

Джамуха сидел молча и недвижимо.

Болтонгой продолжил, не в силах остановиться – так оступаются на темной тропе:

– Все это я видел своими глазами… Это правда. Или нужно кривить душой, чтоб угодить тебе, гур хан?

Джамуха снова промолчал. Огонь играл на толстых золотых пластинах пояса, который в том походе надел на него Тэмучин. Пояс этот был взят андаем в шатре поверженного Тохтоо-Бэки. «Не тесен ли он тебе, храбрый Джамуха?» – вдруг услышал он в себе голос Тэмучина и вслух ответил:

– В самый раз!

– В самый раз? – переспросил Болтонгой озадаченно, не получив прямого ответа на свой вопрос о душе. – Лгать тебе? Чтоб тебе понравилось?

– Я не призываю тебя лгать, – встал во весь рост Джамуха. – Но никому – слышишь? – ни одному зайцу в степи об этом не рассказывай. Надо крепить боевой дух войска… Еще не все потеряно, а судьба переменчива. Ничего не говори ни одному из тойонов, иначе вскоре загудит весь курень… Люди устали от этой непривычной местности, гнетущей душу и дух степняка… Устали, может быть, без боев, от уклонений и бега в неведомое. Им нужна простая цель!

Он ударил кулаком по кулаку. Как бы верша мысль и закрепляя ее, вступая в привычную и понятную жизнь. И, хотя он отвернулся от огней очага, в его глазах, смотрящих прямо на Болтонгоя, играли живые огоньки.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, Джамуха, – с невозмутимо-каменным лицом отвечал юноша: он был готов ко всему, и это нравилось Джамухе. Он ценил в мужчине невозмутимость и выдержку.

– Кто твои родные? Живы ли?

– Отец погиб в битве с мэркитами. Остались мать и сестренка, чуть моложе меня.

– Лицом ты похож на Хопсугула-тойона…

– Хопсугул-тойон был моим отцом.

– Он был одним из лучших воинов в нашем роду джаджират! – сказал чистосердечно Джамуха и заметил, что не так уж бестрепетен Болтонгой, если на его юном лице засветился румянец смущения. – Лучшие идут первыми и первыми же попадают под топор войны… Из твоего донесения я понял еще и то, что ты умеешь средь большого птичьего гомона услышать запевалу… Ты можешь стать таким же великим воином, каким был твой отец Хопсугул-тойон, но всякое военное ремесло может развиться в человеке только при настоящем вожде.

Джамуха взял юношу под локоть и провел его к войлочным подушкам, на которых обычно восседали тойоны, приглашаемые на курултай.

Оба присели друг против друга.

– Вот так-то, – сказал Джамуха, словно бы мысленно охватывая весь будущий разговор и уже ставя на нем точку. – Слушай же меня, Болтонгой.

– Слушаю, – порываясь встать перед гур ханом на колено, ответил юноша, но Джамуха легким толчком в плечо усадил его на отведенное гостю место.

– Много сделал для меня славный Хопсугул-тойон. Он старался возвысить мое имя, приумножить мои богатства и мое влияние, сам возвышаясь вместе со мной. Когда он погиб, то выяснилось, что ценой своей жизни он повернул ход сражения в мою пользу. Могу ли я позабыть такое, как неблагодарное животное? Из вождя малого джаджиратского рода я превратился в гур хана. Вырос и ты с тех пор, как он погиб, и стал моей стремительной стрелой, моей хитрой лисицей и бьющим соколом. Мои враги давно нашли бы способ расправиться со мной, но я не стал богат, мои богатства не соблазняют их, а такие, как ты, надежно защищают меня, хотя мы и превратились в беглецов, чьи убежища – каменные щели… Я в капкане, и назад мне ходу нет. Говоря о настоящем вожде, я имел в виду…

Болтонгой, кажется, потерял дыхание, когда гур хан сделал мучительную паузу.

– … Чингисхана. Говорю тебе: уходи от меня, обреченного, к нему. Там ты вырастешь в большого тойона.

– О-о-о! – округлил рот и глаза Болтонгой: он испугался того, что услышали его уши. Может быть, гур хан испытывает его преданность? Юноше и в голову не приходила мысль об измене. О самой возможности другой, иной судьбы…

– Нет, нет, гур хан! – заговорил он, стараясь не горячиться. – Я не уйду, пока есть ты: хан для воина – это судьба, это отец и мать! – так меня учили. Даже думать о таком – все равно что плевать на могилу отца!

Джамуха не был бы гур ханом, если б не мог остудить юношеский пыл, подобный тому, что начинал охватывать молодого воина, сидящего возле. Ему даже не нужно было напрягать мысль и облекать ее в высокие слова, чтобы убедить собеседника – сына своего боевого товарища – внять приказу вождя: так мощный лев, лениво ударив хлыстом хвоста по своему мускулистому телу, дает зарвавшемуся сеголетке представление о раскладе сил.

– Если то, что ты сказал – закон для воина, если хан для тебя и отец, и мать, то делай так, как я велю…

– Слушаю гур хан, – склонил голову Болтонгой, но в голосе его Джамухе послышалась сдерживаемая обида. – Ты гур хан, твое слово – закон. Скажешь умри – умру, скажешь иди – пойду…

– Завтра с рассветом отправляйся в путь. С собой возьмешь мать и сестренку. Держите прямо на юг. Думаю, тебе не составит труда отыскать войско Хорчу-тойона и ты не забудешь при его поисках об осторожности. Не нужно, чтобы вокруг тебя роился туман домыслов и чтобы в тебе заподозрили шпиона. Ты знаешь, кто такой Хорчу?

Не поднимая головы, Болтонгой ответил:

– Это тойон менгетей из нашего джаджиратского рода… Исправно служит Чингисхану…

– Так. Назовешь ему мое имя и скажешь: «Брат мой из братьев, тойон Хорчу! Болтонгоя, который передаст тебе это поручение, отправляю с надеждой, что ты сделаешь его своей правой рукой. Меня же одолели худые предчувствия и мрачные предсказания. Я боюсь не за себя, а за судьбу рода. Так стань здешним джаджиратам защитой и надежным укрытием – они не подведут тебя, как и ты, некогда подаренный мной своему андаю, стал моей гордостью. Пусть Господь Бог Христос помогает тебе, а мне уже ничто и никто не поможет!» Я сказал!

– Ты сказал – я услышал! – пробубнил, вставая, Болтонгой, и Джамуха удостоверился в услышанном, заметив в глазах юноши отчужденность, какая бывает у еще живых, но уже тронутых крылом смерти, раненых или обиженных насмерть…

Да и в душе Джамухи, словно кровоточащей все это время скитаний, в душе, из которой он только что вырвал еще одну живую частичку, уже начинала образовываться ткань отрешенности от срединного мира.

Он рванулся было обнять Болтонгоя, но побоялся боли, которую может нанести это человеческое движение души, надорвав тонкую ткань потусторонности и самоотрешения.

– Спеши! – сказал он, указав на выход из сурта.

* * *

Пришла нежная оттепель, задули теплые ветры, стал таять снег выше долин, а вместе с ним таяла и численность войска Джамухи. Неведомо как, слухи о том, что войско Чингисхана прошло мимо, преследуя обескураженных мэркитов и найманов, достигали становища и вымывали его плоть, обнажая скелет, уже явственно видимый внутреннему взору гур хана.

– Джамуха гур хан, мои нукеры готовы поотрубать головы беглецам, – бодрил коня Маргай-тойон, и конь его делал свечу, готовый к изнурительной скачке. – Прикажи: обезглавим вожаков-предателей, а остальных плетьми пригоним в орду!

Любимый конь Джамухи с черной полосой на спине, словно проникаясь мыслями всадника, только переминался с ноги на ногу под седлом и вяло помахивал ухоженным хвостом.

– Оставь им их головы, – отвечал Джамуха. – Пусть теперь отвечают за свои головы сами.

– Да как же так?! Глядя на них, и остальные разбегутся, а?

– Я никого не держу силой: кто хочет – пусть уходит, путь открыт и степь им войлоком! – он глядел на пепелища бивачных костров и осиротевшие коновязи – и это итог его жизни?

Но объезжавший с гур ханом становище старый воин Маргай-тойон не спешил верить словам вождя: он не единожды переживал подобные спады в настроении Джамухи и знал, что тот – не чета простым смертным. В нем жило могущество духов, а с этим нужно родиться, как с линиями на ладони. Один крик гнева такого избранника небес способен поставить на колени целые тумэны врагов – Маргай-тойон всем сердцем верил в это. И он ли один? Вожди всех племен, собравшись на совет против Чингисхана, подняли над собой на белоснежном войлоке именно Джамуху, а не кого-то другого, чьи возможности имеют человеческий предел. Кто-то из союзников уже пожалел о присяге и нарушил ее – не рано ли? Но тот ли Джамуха едет сейчас рядом с Маргай-тойоном и печально озирает тревожное становище, которому придает видимость прочности лишь белый ханский шатер у подножия горы? Этому ли человеку была принесена клятва верности? Такие мысли могли завести далеко, и старый воин тряхнул головой, как при умывании лица холодной водой горной речки, плюнул на ветер слева от себя в маску духов смущения: не-е-эт! Джамуха это Джамуха… И никто не скажет, что он надумал, дабы обернуть поражение победой.

Вот гур хан поднял руку и произнес:

– Снег опал – не пора ли устроить облавную охоту?

Радостью отозвались эти слова во всем существе Маргай-тойона.

– Хоп! – ответил он. – Дадим нукерам порезвиться!

– Собери два-три сюна… Остальные тоже пусть отправляются на охоту, но охрану стана усильте. Известите всех, кто живет отдельными станами: чадаранов, хатагы, салджетов, дюрбенов и унгуратов – пора охоты! – и Маргай-тойону показалось, что конь Джамухи заиграл под седлом.

– Уруй! – сказал он еще раз, подчеркивая свою готовность исполнять и действовать. – Когда выступаем?

– На рассвете!

* * *

Ача-хотун произрастала из корня древнетюркских ханов.

Иссыхала тонкая ветвь векового дерева, и в скорбной устремленности своей бездетной жизни она часто приходила к мысли: уж не отголосок ли ее судьба той тяжкой поступи предков, которая на необъятных просторах матери-земли растаптывала судьбы целых племен и народов?.. Горят небесные костры – Стожары. Отошедшие в иные миры люди становятся видимыми и невидимыми глазу звездами, а когда они падают – не есть ли это знак того, что наконец свершилось неведомое возмездие из глубины веков и на земле чей-то род прервался?

Прошла первая огневая охота после долгой зимы, и люди, сидящие у сытых костров, едят уже не сушеную баранину с подсоленной водой, а сочное парное мясо диких оленей и их детенышей. Ача-хотун едва не плачет: ей жаль детенышей и жаль Джамуху.

«Если бы он взял в жены другую! – печалится ее болящая душа. – Она родила бы ему кучу детей, и норов его изменился бы в отцовстве! Иной тропой направил бы он коня своей судьбы… И люди-изгнанники, что сегодня свежевали первую добычу весны, не боялись бы произнести слова о будущем, словно понимая, что общего будущего у них нет… Нет – потому что их вождь не стал отцом своему сыну, а значит, и им. Он остался мальчишкой, а виновата в этом я, Ача-хотун! Мой муж храбр и бесстрашен, он – истинный полководец, а не Чингисхан. Но андай, с детства приученный заботиться отцовскими заботами, умеет подчинить себе великих воинов, как малых детишек: кого игрушкой славы, кого умным словом, кого мыслью, летящей дальше самых легкокрылых стрел… Мой же любимый – изгнанник!»

Она слышала звучание струн хура, от которого затрепетала, как девчушка, на ухо которой шепчет запретные слова красивый раб-иноземец. Она знала, что люди, пирующие у костров, попросят ее спеть им, справедливо считая ее пение волшебным, и была готова запеть. Тогда река полной тишины станет безбрежной и никто не знает, куда откочует песня ее горькой и светлой печали. Не к тем ли небесным кострам, где еще не зажглась ее метка и еще не скатилась к земным кострам, возле которых еще десятилетия и века будут предаваться кратким земным радостям обнадеженные люди.

Ача-хотун взяла хур и запела.

Люди встали у костра плотным кольцом, околдованные ее голосом, который хотелось потрогать, как диковинную птицу, как сочную степную траву, как серебряную иглу, в ушко которой вдернуты разноцветные нити. Но что за чудо человеческий голос, если в нем нет стона и плача, нет стенаний, подобных шаманским, а душа слушающего пение не готова исторгнуть слезы. Уж не слеза ли – зародыш песни? Уж не песня ли – семя души певца, искусно вливаемое в чужие души и роднящееся с ними? Пой, хотун, пой… Пой, сирота! Расплескай до дна, опрокинь свою душу, в ней накопилось столько бессмысленных страданий и боли…

И лишь один человек казался невозмутимым – Джамуха гур хан.

* * *

Невозмутимость Джамухи была невозмутимостью канатоходца. По канату, натянутому над пропастью между смертью и жизнью, он шел, а пока шел – жил. Он уже не хотел, чтоб кто-либо следовал за ним, ибо раньше этот тонкий канат под ногами казался Джамухе широкой тропой от жизни к жизни, от подножия кургана – к его вершине. Иногда он мнил себя сильнее и могущественней всех, а нынче ему все чаще кажется, что есть Некто, по ладони которого он ползет, как божья коровка, а морщины и линии этой ладони кажутся ему горами, реками, долинами…

И в моменты небесных прозрений самый воинственный человек существом своим вдруг понимает все спокойствие овцы, идущей на заклание, – судьба ее предопределена свыше. Так зачем же многолетние мытарства и пролитая кровь, зачем трата сил на одоление судьбы и хитроумные маневры на пути к вершине власти? Кого ты наделил счастьем, Джамуха? Вспомни: когда Тэмучин еще не был ханом и даже главой своего рода, то лучшие и из живых людей – Джэлмэ, Мухулай, Хубулай, Боорчу, Джиргидэй, Най, Хулдар, равных которым нет по Степи, – собрались вокруг андая, словно зачарованные высотой его помыслов, правдивостью души и силой поступка. А сколько тойонов приближал ты, Джамуха, снисходительно улыбаясь их недалекости и надеясь лишь на себя, на свою везучесть и сметку? Ткань вроде бы одна, да халаты разные: может быть, ты не умел видеть, Джамуха, и высшие силы играли тобой, как воздушные потоки играют китайским драконом? Ведь все те, кого приближал андай, делались словно бы выше собственного роста, преображались, как деревья после обильного ливня. Тот же Хорчу – разве он не обретался в последних из его конников? Вечно заикался, не мог выговорить слова. Так слепец не может вдернуть нитку в игольное ушко, и над ним потешаются жадные до развлечений нукеры… Это ты, Джамуха, тоже желая поразвлечься, отправил сие ничтожество к Тэмучину в подарок с поручением рассказать про тот свой сон и, если сон окажется в руку, то попросить у Тэмучина тридцать жен – не меньше. И что же? Андай принял того в свои ладони и теперь уже, говорят, назначил тойоном-мэгэнэем. А будь он у тебя, Джамуха, ты бы ему и арбана не доверил – ведь так?.. На каких же струнах людской натуры играет Тэмучин – тайна тайн! Его народ свободен и легок в управлении, он изгнал тебя из Степи, Джамуха, и ты не смеешь нынче даже сунуться туда. Ты прячешься в скалах со своим несчастным сбродом. Повинны ли эти поверившие тебе люди в том, что ты оказался слепцом и увел их, увлек на самый край пропасти и тьмы?

Долго стоял Джамуха поодаль от костра, глядя на лица людей в оранжевом полусвете пламени. Они пели его любимую песню:

 
… Пусть символы власти над нами горят,
Как свет, постоянны.
Ведь если два солнца в зенит воспарят,
Иссохнут аршаны.
Мы стражи аршана! Пускай за спиной
Казнь – участь любая.
Ведь если два хана царят над страной –
Весь род погибает…
Пусть стелется снова за конским хвостом
Дорожка тумана.
И видятся дали перед ханским перстом
Вольней океана…[4]4
  Стихи В. Берзяева. – Прим. переводчика.


[Закрыть]

 

Что творит песня! Лица людей, забывших о лишениях, были спокойны, радостны. Глаза молодо поблескивали. Песня позволяла им ощущать себя единым народом, отличным от стаи диких животных или отары овец тем, что путь их освящен общей великой целью. Ах, несчастные! Что творит с вами песня! Но кто творит песню?..

Ача-хотун, не дождавшись конца песни, поднялась и незаметно выгребла из ее течения, из круга неровного света во тьму, где пребывал вельможный муж. Глаза ее – черные ласточки – еще не успели превратиться в ночных сов и она натыкалась на кусты и деревья, вытянув впереди себя руки, осязающие темную ткань ночи. С улыбкой подглядывал за ней Джамуха и когда она оступилась и повалилась в снег, кинулся на пташку высоколетным соколом, целуя родное лицо, глаза.

– И как тебе не ай-яй-яй… – смеялась она, опознав его по знакомым запахам. – Всю жизнь хлебать ту же самую похлебку… Целовать все ту же, которая пуста… Сеять там, где не взойдет…

– А тебе плохо?

Плохо ли ей? Плохо то, что межевой ручей между ними становится полноводной рекой отчуждения, ибо течение жизни не намыло в ней островков вечности – детей.

Ача-хотун сказала:

– Я нашла среди многих красивую и неглупую молодку… Она вдова – муж погиб во имя твое. Родители – мать с отцом – откочевали вечным кочевьем. Она согласна родить тебе, слышишь? Будем жить одной жизнью, не отказывайся от счастья, пожалей и меня, виноватую!

Волосы ее рассыпались по плечам и спине: так бывало всегда, когда она говорила о чем-нибудь с жаром и волнением. Джамуха оглаживал их, мял, целовал, но язык его не поворачивался молвить слово, и не было сейчас ничего красноречивей этого молчания – он не хотел жен, кроме Ача-хотун.

– Молчишь… – устало заключила она.

– Нельзя, – только и сказал Джамуха, словно плеснул масла в огонь костра: жена рывком высвободила из его ладоней свои волосы и встала на колени перед ним, лежащим.

– Разве твой Бог будет против рождения нового человека, скажи? Скажи, откуда ты знаешь мысли этого Бога?!

Свистящим шепотом, словно боясь, что его слова будут слышны на земле и на небе, Джамуха уже в который раз попытался объясниться.

– Ты знаешь, я крестился не сам… Меня крестил отец, а отца – дед мой. Сказано: если Бог не пожелает, ни один волосок с головы не упадет! Нет ребенка – значит, Бог не дал! Мы не можем идти против воли Небесного Отца, а он говорит, что многоженство – тягчайший грех! Видишь, я утратил благодать Божью, я гоним, бит, обесславлен! Я, может быть, скоро откочую на небо: на кого же мне оставить дитя и тебя? И ты бы присматривала себе нового мужа!

– О, глупый, глупый, упрямый мул-у-ул… – заплакала Ача-хотун. – Это твой Бог делает тебя из воска, из мягкой глины!

– Не искушай, – незнакомо произнес Джамуха. – Все мы – глина в руках господних… Все мы – прах на его босых ногах. И не нужно противиться судьбе, предназначению, замахиваться на то, чего не дано…

* * *

Для духоподъемности войска Джамуха с утра устроил облавную охоту. Из-за облачности ночью не было заморозков, и добычу взяли богатую.

Снег в тот день начал бурно таять, в овражках заклокотали яростные ручьи – весеннее варево природы. С этим приступом тепла завершилась нудная зимовка, истощенные духом и телом люди обретали резкость и щедрость движений, обнаруживали, открывали в себе торбочки со смехом и сыпали его в мир, где возгорались костры, вскипала вода в котлах и пахло горящим лапником, свежениной и лошадиным потом – всем всего хватало: и вареного, и жареного. Значит, можно отправляться на поиски удобного места для ночного привала, а мясники, что играючи разделываются с огромной тушей сохатого в одиночку, займутся здесь заготовкой сушеного и вяленого. Так думал Джамуха, когда подошел медведистый Улуга-батыр, от рыка которого облака роняли наземь влагу, а деревья – лист.

– Я собрал тойонов, гур хан, – пророкотал он, как далекий камнепад. – Все готово…

– Открой-ка рот, Улуга-батыр! – приказал Джамуха.

Исполнено.

– Наклонись ко мне!

Наклонился.

Джамуха внимательно осмотрел громобойную полость и удивился, сказав при этом:

– Врут люди… Все врут!

На лице батыра появилось угрюмое недоумение:

– Смилуйся, гур хан! Скажи мне: что они опять удумали, баранье стадо! Прости мне мое бабье любопытство, скажи!

– Болтали, что когда ты зеваешь, то в твоей глотке виднеется большой бубен, а вместо языка – било! – сказал без улыбки Джамуха, но Улуга-батыр не удержался, захохотал, и лошади опасливо косили глаза, не улавливая слухом источника звука, подхваченного эхом.

– Врут, – едва выговорил он. – Все врут.

– А скажи-ка, батыр: сколько дней отсюда добираться до Верблюжьей степи?

Камнепад мгновенно утих – Улуга-батыр смахнул его горстью вместе с обильной слезой.

– Небольшим отрядом, без груза, без поклажи можно за четыре дня, гур хан, – ответил военачальник.

– А трава в степи пробилась?

– Самая пора: сочная, мягкая, как язык оленя! Уж не решился ли ты, гур хан?

– А сколько уйдет на большое кочевье?

– Если пойдем все, то дней десять при хорошей погоде.

Вчерашние облака постепенно уходили по небесной глубокой синеве. По горным склонам уходил водою снег.

– Иди к людям. Ждите, – приказал Джамуха мягко. С его глаз упали шоры. Все показалось ясным и зримым, как прямая линия, проведенная кончиком сабли по влажному песку. Он знал уже, что скажет тойонам.

«Сородичи, – скажет он. – С тех пор, как вы избрали меня достойнейшим и вознесли над собой на белом войлоке, прошло двадцать лет и одна зима. Все эти годы вы служили мне верно. Знаю, что хан не должен склонять голову ни перед кем, но благодарность моя так велика, что я склоняю перед вами голову…»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26