Николай Лугинов.

По велению Чингисхана



скачать книгу бесплатно

Наверное, лишь Джэлмэ с Боорчу до конца понимали его, но все остальные повиновались с видимой готовностью.

– Тайан-хан отошел, – продолжал Тэмучин, обводя взглядом каждого из тойонов. – Но хан и мертвый остается ханом, все равно концы заспинных его поводьев держит в руках сам Бог, ведь он один знает, кого возвысить и кого низвергнуть! А потому велю отнестись к Тайан-хану со всеми ханскими почестями; отнесите на руках и похороните его золотые кости на склоне Нахы-Хая… Пусть узнают найманы, презиравшие нас, что мы великодушны, что уверены в себе и в своем будущем!..

Преданность и любовь изливались из глаз его воевод едва ли не слезами: великодушие очищало, как огонь солнца нечистую кожу.

– Умеешь сказать, великий хан, – пробормотал Аччыгый-тойон, почесывая кончик носа.

– Я сказал…

– Ты сказал, мы услышали! – отозвались тойоны, дружные, как муравьи, и разошлись, предчувствуя большие перемены.

* * *

Тайан-хан был погребен с почестями.

Мелкий сеющий дождь за ночь прекратился, и вместе с восходом солнца раздался рокочущий бой огромных барабанов. Найманы знали – это барабаны их судьбы, она решится сегодня. Многие не поняли распоряжения занять каждому свое место в построении войска. Зачем?

Два месяца назад назначенный верховным главнокомандующим найманов Морсогой-тойон встал со своими пятью назначенцами так, чтобы справа от себя видеть родовитых советников, а слева тюсюмэлов – крупных начальников ила, держателей денег, в ведении которых были все вопросы исполнительной власти, раздел земель и нити судебных дел.

За спиной главного разместились начальник ставки или тойон орду с двумя заместителями, джасабылы с советниками.

Далее в глубине стояли тойоны авангарда, правого и левого крыльев, тойоны войсковых групп, мэгэнеи.

Когда к боевым порядкам направился Чингисхан, караульные обнажили свои мечи. Хан начал обходить построения, прося, чтоб каждый тойон называл свое имя, чин и должность. Хан спрашивал о том, сколько человек шло в бой с тойоном, сколько из них пали, какое количество ранено. Выяснилось, что не все командиры могли ответить на эти простые вопросы точно. Писарь Чингисхана неустанно заносил сведения на свиток китайской рисовой бумаги. Со стороны могло показаться, что Морсогой-тойон, то гоняющий своих людей за точными сведениями, то забегающий вперед Чингисхана, то приотстающий для разговора со своими штабными, сдает войско новому хану, а тот дотошливо уточняет, где и какое вооружение оставлено, почему оставлено, кто несет за это ответ.

– Все должно быть разыскано и доставлено сюда, – говорил Тэмучин тойонам. – Я хочу понять, в чем ваша сила и в чем слабость!

Он выступил на открытое место. К нему подвели белого горячащегося коня. Тэмучин вскочил на него и поднял руку.

– Тойоны! Я скажу вам следующее… – без видимого напряжения начал молодой хан, но даже самые отдаленные слышали его хорошо, потому что хотели слышать. – Мы, найманы и монголы, много лет враждовали меж собой, хотя имеем общие корни и один язык.

Я хочу, чтобы эта война подвела черту под нашей враждой, от которой имеет пользу лишь враг нашего языка. Вы, найманские тойоны, оплатили долг перед прежним ханом честно, и вашей вины в том, как распорядился ходом боев Джылга-хан, Бог, определяющий судьбы, нет! И потому я беру вас всех под свое крыло. Тайан-хан, оторвавшись от мягкой войлочной подстилки в своем золотом сарае, пришел на поле битвы и пал на нем, и погребен ныне на высокой каменной скале, чтоб не осквернили его прах поганые звери. Я, Чингисхан, преклоняюсь пред его прославленным именем и воинским мужеством: он не бежал, поджав хвост, подобно Кучулуку или Тохтоо-Бэки, которые все равно будут настигнуты и разбиты мной! Он не бросил своих подданных на поле боя и разделил с ними горькую участь, а своей смертью мужественно освободил их от клятвы на верность себе. Повторяю: те, кто бросил вас на позор и милость победителей, нарушили клятву, они будут прокляты небом, и по их следам отправятся мои черные тени! А вы, найманы, станете частью моего ила! Если кто-то, попав под мое крыло, исподтишка укусит, он будет раздавлен, как нечистое насекомое, уничтожен по законам степи… А пока…

Чингисхан обвел взглядом притихшие воинские порядки – казалось, что никто не дышит, сливаясь не только с его словами, но и с дарованной им тишиной.

– …А пока считайте себя воинами, а не пленниками. До поры все назначения Тайан-хана остаются в силе. Проверим вас в деле, и если потребуется – все чины и должности пересмотрим на соответствие. Участвовать в этом предстоит обеим сторонам. Чины и должности не с неба сыплются подобно дождю, их зарабатывают многолетней службой и неустанными трудами, потому без причины они не будут отниматься. Война между нами закончена… Я сказал.

Пыль заклубилась под копытами его коня. Свита стремительно поскакала за ним. Вослед из-за клубов поднявшейся пыли доносилось:

– Уруй великому хану! За добро отплатим добром!

Пыль оседала медленно, словно пытаясь покрыть собой многолетние распри единоплеменников.

Тэмучин знал, что люди ждут отдыха, как награды за победу. Но можно ли считать победой всего лишь один военный успех? Чаша удачи качнулась в сторону монголов, но есть ли это начало Монголии, процветающей, спокойной и грозной? Как объяснить людям, что не время успокаиваться, хоть и устали; что лучше усталость вольного человека, чем праздность порабощенного, и за эту волю еще предстоит не одна схватка, не одна рана, не одна смерть…

Тойоны ждали пира и дележа славы.

Тэмучин ехал со свитой к холму, где гарцевали тойоны на отдохнувших скакунах, и понимал, что его приказ не вызовет у военачальников удовольствия. Однако он знал, что делает.

– Готовьтесь в поход! – зычно крикнул Тэмучин и во весь рост привстал на спине жеребца. – Основное войско идет за Кучулуком! Левое крыло – преследует и добивает Тохтоо-Бэки, а правое – Джамуху! Советникам приказываю начертать линии ударов по всем трем направлениям и обговорить их с тойонами-мегенеями! Тойоны арбанаи и сюняи – начинайте подготовку к отправке! Я сказал!

– Ты сказал, мы услышали! – вяло и нестройно промямлили тойоны, молча переглядываясь между собой.

– Выступаем после дневного чая! – уточнил Тэмучин, краем глаза заметив какую-то возню слева. Он неспешно повернулся и увидел, что к нему продирается конный Хасар, но торготы его не пускают, хватая за уздцы коня, а горячий Хасар направо и налево хлещет кнутом. – Эй! – крикнул Тэмучин торготам. – Пропустите его!

Хасар резко вздыбил коня, словно собираясь развернуться и ускакать, но не посмел ослушаться хана.

– Т-ты… т-т-ты нарушаешь закон степей! – топорща усы и заикаясь от ярости, произнес он, приближаясь. – Где доля воинов от добычи? К-к-как тебя п-понимать?!

– Кто делит мясо неубитого вола? Разве война окончена?

– А р-р-азве м-мы не р-р-разбили Тайан-хана?! – кривился лицом Хасар и оборачивался к людям, как бы призывая поддержать его. Но люди прятали глаза.

Тэмучин подъехал к Хасару седло в седло. Кони их встали противоходом.

– Так говоришь, мы разбили… Разбили?! – взъярился хан, сине-зеленые глаза его сделались черными. – Ну-ка, скажи мне, тойон основного войска: не ты ли преследовал уже разбитые и убегающие порядки?! Этим ты кичишься?..

– Это ты не пустил меня в прямую стычку!.. А я бы встретил найманов достойно! – прошипел Хасар и с тревогой взглянул на стоящего рядом Аччыгый-тойона, еще одного брата.

– Да, твоей вины я не ищу, но и заслуги свои не преувеличивай. Если бы не изворотливость и умение других, неизвестно, где бы мы сейчас были! Мне же ты нужен на том месте, куда я тебя поставил. И не показывай своего дурного настроения воинам, не будь дураком…

Хасар поджал в усмешке губы, сокрушенно покачал головой и, позвякивая доспехами, пустил коня ленивой рысцой: настроение его менялось быстро. Один из лучших стрелков воинства, он был горяч и отходчив.

Полегчало и Тэмучину: их отношения с братом Хасаром как нарыв, из которого надо иногда выпускать гной, что и произошло в очередной раз. Найдя глазами Усунтая, хан кивнул в сторону горы и стегнул застоявшегося коня. Мчась вверх по склону, он слышал галоп десятка телохранителей, всегда готовых заслонить его собой.

Мелькнули испуганные лица торготов, свежевавших оленя и не успевших приветствовать хана поднятыми пиками. Выскочили на одну из голых вершин Нахы-Хая, и взорам открылась удивительная картина вчерашнего поля боя и мирного синего неба над ним… Как на ладони видно было, кто где стоит и кто что делает. Вот найманы сгрудились вокруг одного из своих воевод и, наверное, устроили разбор боя. Вот стоят мэгэны монгольского войска, и по тому, как расположился каждый мэгэн, можно было угадать характер их тойона. Вот хасарово войско кипит, как водоворот: беготня, столкновения, смех, крики. Узкой длинной полосой стоит в боеготовности правое крыло Мухулая. Левое крыло расположилось кружком. И так же неспешно, как и тойон крыла Най, разъезжают его воины. Все знакомо: в орду Хасара приказы сыплются, как камнепад, сам он требует их незамедлительного исполнения, но там, где может справиться один, оказываются пятеро… Най, хоть и медлителен, но все его тойоны знают главную цель, а потому распоряжаются сами, действуя заодно.

Хан возбужденно прихлопывал себя ладонями по коленям – он был доволен, что принял решение уединиться здесь и понаблюдать, насколько самостоятельны в решениях его тойоны, когда отдан приказ к выступлению. Будь он внизу, они все равно находили бы повод советоваться с ним по пустякам.

– Чем ты недоволен, парень? – спросил он, заметив хмурое выражение на лице Усунтая.

– Я думаю о дозорных, хан… Хочу их наказать: вдруг бы тут затаились остатки найманских отрядов, а мои люди гоняются за дичью… Дозор не должен отвлекаться, ведь так?..

– Так, – одобрил хан. – Но ты понюхай воздух!..

Пахло жаренным на вертеле мясом, и дозорные вскоре принесли хану дымящуюся оленью печень на тонком куске брюшного жира. Он уже забыл вкус пищи в горячке и напряжении последних дней и теперь ел, жмурясь от блаженства, обжигаясь и не замечая этого.

– Не тужите… дети… – потрапезничав, сказал хан. – Всяк, кто родился, умрет… – Его вдруг неудержимо потянуло в сон. – Как умереть – вот что не все равно, дети!..

– Двинулись! – раздался мальчишеский голос одного из караульных нукеров. – Правое крыло пошло-поехало-о-о!

Хан встряхнулся, поднялся и стал смотреть на долину, ласково похлопывая своего жеребца по теплому крупу. Люди Мухулая тронулись в путь в таком же порядке, в каком стояли. Они шли спокойно, не торопясь: дорога предстояла дальняя, для кого-то и последняя. Мухулай – походная душа, мудрый полководец, и хан не сомневался, что он доберется к нужному месту еще до наступления темноты, а утром, не торопясь, устранит все открывшиеся в пути огрехи в расстановке сил и средств.

Вот двинулось основное войско, но рывками, то вытягиваясь, то утолщаясь, как змея, заглотившая мышь. Хан усмехнулся, представляя себе страдания самолюбивого брата, и, не в силах более бороться с гнетом сна, лег на войлочную подстилку. Дозорные еще обсуждали выход наевского крыла, а хан уже спал. И приснился ему странный сон из тех, что вспоминаются всю оставшуюся жизнь.

…Напротив стоит Джамуха и смотрит ему, Тэмучину, прямо в глаза. Между андаями течет быстрый ручей желтой воды. Хоть и стоит Джамуха-андай довольно далеко, но видно, что одет он в простую одежду из воловьих шкур, а черные, длинные, как водоросли, волосы висят ниже лопаток.

– Андай! – кричит Тэмучин. – Мы ведь почти дети одной семьи Хабул-хана, который разбил джирдженов! Иди на мой берег!

Но Джамуха знакомо кривит рот, плюет сквозь зубы в желтую воду ручья и смотрит на Тэмучина тяжелым, испытующим взглядом. Два мальчика-подростка подводят Джамухе белого коня, изумительно статного. На груди коня – черный накрап. И Джамуха, вождь джаджиратов, легко вспрыгивает на спину коня, еще раз оборачивается к андаю и медленно едет на закат…

* * *

Он проснулся, когда солнце уходило за горизонт, и лишь потрескивание хвороста в костре нарушало вечернюю тишину. У костра сидел и тер глаза тыльной стороной ладони Усунтай. Юное лицо его расслабилось, а глаза, глядящие в огонь, были глазами старика. Не огонь ли, позволяющий созерцать себя, делает равномудрыми тихонями юношу и старика? Что видят они в этом осязаемом полыхании?

– Ушли? – спросил Тэмучин, избавляясь от никчемных мыслей.

Усунтай-тойон вздрогнул, распрямился перед ханом, кивая согласно:

– Все благополучно… Хасаровские возвращались: видно, что-то забыли…

– Как найманы?

– Там тишина и покой. Они ложатся на ночлег во-о-н в той низине, но разделились на части. Лазутчики наши молчат, – отвечал юноша.

– Надо бы особо следить за Кехсэй-Сабарахом. Если старик придет в отчаяние, может подстрекнуть к чему угодно.

– О, так! Но сейчас он не вызывает опасения. Ходит сам по себе, мается в одиночку. Говорят, что они часто вздорили с ханом, однако после его смерти старик сильно переживает.

– Ты вот что, отправь-ка двух своих парней в долину, пусть приведут ко мне старика: надо поговорить с ним, – решил Тэмучин и придвинулся поближе к костру, вдыхая запах смолы и хвои.

Вспомнился сон, и стало тревожно, одиноко. Как понять Джамуху? Если думы его на стороне Тэмучина, так почему бы не взять своих людей и не присоединиться к андаю? Но не угадать, куда он повернет, нет. Джамуху не ухватишь, как скользкого налима, а донесения лазутчиков из его стана приходят тогда, когда их содержание уже не имеет никакого значения. Когда-то Тэмучин посылал к Джамухе Хасара и Бэлгитэя – своих братьев, чтоб они напомнили тому о родстве и передали слова Тогрул-хана, который просил выставить два тумэна его воинов для освобождения Борте из тайчиутского плена. И Джамуха помог, и они разбили мэркитов. Тогда Тэмучин, обгоняя отступающих разбойников, звал жену: «Борте-э-э! Борте-э-э-э!» – не боясь быть убитым или полоненным, видя панику в бегстве мэркитов. Борте и старая Хайахсын услышали его, выскочили из толпы и ухватились за поводья Тэмучинова коня. Почему же теперь, Джамуха, ты не идешь на помощь и не хочешь мира?

Со стороны пологого склона послышался топот коней. Остановясь на заставе, всадники спешились и подвели к костру Кехсэй-Сабараха. Движения старика были исполнены достоинства и бесстрашия – он привык быть равным среди равных, высокопоставленных тойонов. Войдя в круг света от костра, но не подходя слишком близко к хану, он молча склонил голову в тарбаганьей шапке с золотым солнцем впереди и бунчуком овершии.

Хан кивнул в знак приветствия и молча указал на одну из подстилок у костра. И заговорил он не сразу, с трудом отводя взгляд от магической игры пламени.

– Садись, почтенный старец, – мягко сказал Тэмучин. – Я с детства слыхал о твоих военных удачах, о твоем славном имени. Потому и пригласил тебя со всем уважением. Мне лестно поговорить с тобой, а если удастся, то и совет получить…

Тяжело переставляя ноги, старый полководец подошел к войлочной подстилке и сел, подобрав под себя ноги, обутые в черные сафьяновые торбаза.

– Какие советы могут быть у нас, сунутых рылами в грязь позора?.. – ответил он, и лицо его выражало горечь и смятение. – Ты смутил мою душу и привел мои мысли в рассеяние!

– Наверное, это было нелегко… Но чем же? – порадовался его откровенным словам Тэмучин.

– По законам войны всегда выходило, что чем глубже омут горя и страдания побежденных, тем выше счастье и торжество победителей…

Движением руки хан остановил пленника:

– Скажи еще, что чем ближе тебе по крови враг, тем большее наслаждение ты испытываешь, проливая ее! Разве так должно быть в разумном мире под этими небесами, старик?

Тот помолчал в раздумье, глядя, как на золотом солнце его шапки играют отблески пламени.

– Солнце мое закатилось, – сказал он хрипло. – Я старый человек, я знал старый порядок– закон мести… Ты сказал, что оставляешь побежденным их никчемные жизни, но по жизни я знаю, что язык не имеет костей, и сказанное вчера тает, как ранний снег на караванной тропе…

– Только джирджены не могут держать слово, предательство и коварство у них в обычае! – горячо отозвался Тэмучин. – Стоит ли нам учиться у них грязному? Может быть, вы, найманы, и повержены потому, что вчерашнее слово у вас прокисало, как вчерашнее молоко?

– Мы верили слову, написанному на бумаге! – загорячился и Кехсэй-Сабарах, гордость которого была задета. – Написанного не сотрешь, его не изменишь! В любой момент – достал бумагу: вот оно слово, как скала незыблемо!..

Тэмучин подливал масла в огонь:

– Это сколько же писарей надо содержать при войске, чтобы записывать на бумагу каждый указ, каждое слово, а? У вас так много джасабылов? И какой же чин они имеют при этом?

Он заметил, что в устремленных на него глазах Кехсэй-Сабараха заблистали уже не отсветы костра, а пристальный интерес.

– Джасабыл – это помощник тойона, так? Так, – сказал старик. – Он следит за неукоснительным исполнением распоряжений тойона и высочайших указов. Разве это неправильно? Ведь он освобождает тойона от мелочных забот, и тот может полностью отдавать себя крупному делу, которое не по плечу и не по уму другому. Ведь так?..

«Этот человек прославил найманов своими делами, своим умом и твердостью», – подумал Тэмучин.

– А если бы я пригласил тебя в свое войско, почтенный старец? – спросил Тэмучин.

Старик словно проглотил собственный голос, а когда заговорил, голос этот звучал глухо и сдавленно:

– Не поздно ли… начинать новую жизнь и присягать новому хану?.. Все, ради чего я ходил по щиколотки в крови, рухнуло в один миг!

– В один ли? – вкрадчиво и вместе с тем по-детски хитровато спросил Тэмучин.

– Ох-сиэ! Душа моя в скорби!..

– Я не тороплю столь достойного человека. Но будущее темно. Еще никто, ни один человек не сбегал туда с лучиной. Но хорошо зная прошлое, о будущем можно догадываться. Вот и я хотел бы знать о твоих прежних войнах… Что плохого, если ты расскажешь мне про наш позапрошлогодний бой – вспомни…

Старый воин взбодрился, приосанился, взгляд его стал блуждать по сторонам, словно бы в поисках подсказки.

– Это когда вы возвращались после победы на Белой речке?

– Да, почтенный воин! После победы над Буйурук-ханом мы натолкнулись на твою засаду при Байдарах-Бэлгире!

Они переглянулись. Во взоре старика еще тлело недоумение, а глаза Тэмучина излучали искреннее любопытство.

– Соберем всех, кто остался жив после этой схватки с обеих сторон, и разберемся, как было дело, а? Польза и вашим, и нашим. Урок молодым тойонам, – продолжал Тэмучин, нетерпеливо присев на корточки, словно принуждая Кехсэй-Сабараха принять решение.

– А не освежит ли это затухшую вражду, хан? – осторожничал тойон.

– На войне больше всего ценится хороший воин. Как можно обвинить его в том, что он умело и доблестно воевал? Как можно мстить за это? Люди, склонные к бездумной мести, мне не нужны… Пусть ходят в рядовых нукерах! А мне вот что интересно: как ты сумел запереть нас с Тогрул-ханом в овраге Байдарах-Бэлгир? Я восхищаюсь твоим замыслом и хочу представить его своим воеводам как пример умного ведения войны, – поднялся Тэмучин.

Легче легкого вскочил и Кехсэй-Сабарах: жизнь его наполнялась каким-то новым значением, словно из душного сурта он выбирался в раздольную весеннюю степь. Великий воин оценил великого воина: Тэмучин произнес слова, которые Кехсэй-Сабарах хотел бы, наверное, слышать от своих. Да и какой старый боец удержится от соблазна поучить молодых во исполнение житейского долга и для оправдания своего назначения на земле? Слезы подкатили к глазам старика, он опустил голову: «Почему же не свои? – подумал он. – О, Господь Бог! За какие грехи ты бросил нас на колени перед варварами, не имеющими истинной веры? За что ты наградил их, а не нас таким ханом, с которым лучше дружить, чем воевать?» И перекрестился троекратно. Но перед глазами стояли лица павших друзей, и печаль не отпускала его. Он не отрывал застывшего взгляда от огня и, казалось, не видел, как Тэмучин сам подбросил хворосту в пламя, как Усунтай пришел с двумя вертелами оленьего мяса, воткнул их у костра и стал раздвигать ярко горевшие поленья, а угли сгребать воедино. Запахло едой, но слишком далеко в прошлое ушел мысленно Кехсэй-Сабарах, чтобы как-то отозваться на вкусные запахи.

«Раскис от похвалы врага… – сокрушался он. – Вот ведь какая тварь – человек: пока череп цел, все на что-то надеется… И я потянулся к жизни, и я, как червь, задубевший и закоченевший на холоде, ожил, почуяв тепло… Только есть ли смысл в жизни червя? А как не быть? Значит, есть он и в остатках моей жизни…»

Высокий парень, которого звали Усунтай, стремительными движениями перевернул вертела, расстелил у костра тканную из конских волос подстилку, налил питье в две чаши с высокими стенками и подал одну из них старику. У того давно уже пересохло во рту от жажды и горечи, и он выпил, не отрывая чашу от губ.

– Архи, – словно очнувшись от долгого сна, сказал он, глядя на донце чаши.

Хан тоже выпил архи, и оба принялись за мясо.

– Скажи-ка, воин, почему в вашем войске нет чина выше сюняя? – выбрав миг, спросил Тэмучин.

– О-о-о! – округлил рот пленник и многозначительно указал пальцем за спину. – Это издавна… С тех пор, как наши предки жили на берегу восточного моря… В те времена их огромный ил подчинили себе джирджены, но Елюй Таас-тойон вырвался и увел с собой немалое войско. Потом он пришел сюда, под защиту Алтая, держась западной стороны, и Алтай стал укрытием наших предков надолго. Но причиной их изгнания были внутренние распри, порождаемые завистью: слишком уж много было роздано чинов. А в таких случаях гибнут лучшие, потому что не умеют быть подлыми. Худшие, сами того не желая, подточили ил – он рухнул. Вот и вынес Елюй-Таас решение, что в войске не надо иметь чинов выше сюняя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26