Николай Лепота.

Морвоказ. Начало тайного пути



скачать книгу бесплатно

Часть первая. Вурдалачка

1. Это так страшно – «Ми-тя»

Мое имя – Митя – мне не нравится. Прежде как-то не замечал, но пришел переходный возраст, я стал невыносимым и перестал выносить свое имя. Дмитрий – звучит, как на приеме, а Димитрий – как на поле брани. Хуже всего само – «Митя». Мой одноклассник Шурка Осяев все время плетет про меня всякие туповатые стишки, говорит, что «я удачно рифмуюсь»: «Митяй – штаны отдай», «Митяй – Маклуховский Маклай»… У меня с рифмами плохо. Я только и мог придумать что: «Шурка – похож на полудурка». Но он сказал, что так стихи не пишут:

– Нужна новизна, свой подход. А «полудурок» – это слово известное, и использовал ты его самым банальным образом.

Зато, по делу. Я Осяева все равно за поэта не считаю, и зову, когда он треплет в своих стихах мое честное имя, не иначе как Осляевым.

Митей меня мама назвала. Она говорит, что когда я родился, я так благородно орал, что акушерка меня от почтения едва не выронила, а сама она, увидев меня и услышав, прослезилась, и сказала: «Дмитрий Алексеевич!» И потеряла сознание.

Я не верю. Все как в кино. А раз уж на то пошло, то назвала бы меня Изяславом. Хотя… Все равно бы что-нибудь Осяев придумал, звал бы то Изей, то Славой, а то бы еще – Славным Изей…

Но все это ерунда по сравнению с тем, как страшно звучит мое имя! Я узнал об этом ночью, до смерти испугавшись этих звуков: «Ми-тя…»

Вам кажется это смешным! А вы легли бы для начала на кровать, когда за окном полная луна, деревья в саду тихие и мертвые. Все застекленело, и кажется в траве, под деревьями в желтоватом сумраке что-то шевелит своим замаскированным хвостом, крадется к лунному свету из зарослей малины…

Но и это еще не страшно. Можно не смотреть в окно, набегаться, как следует, облиться водой из ведра, прямо из-под крана и, повалившись на подушку, сразу уснуть.

Это папина рекомендация. Он время от времени льет на себя воду ведрами. Причем и зимой – тоже. Потом болеет гриппом, ругает свой «чахлый организм» и набрасывается на меня, что, вот и у меня будет такой же, если я… И дальше все больше про спорт, про тело и дух. Но я обливаться не могу. Синею. Папа говорит, что это с непривычки, и от недостатка железа в крови.

А железа во мне – хоть отбавляй! Я почувствовал это той роковой ночью, когда и началось настоящее «страшно», я узнал, как застывает и твердеет моя кровь.

Вначале она закипела, а потом стала остывать, тело онемело и превратилось в чугунное литье. А, став металлической загогулиной, я не мог бежать.

Все началось с ерунды. И вообще – ни с чего не началось. Просто я лег спать, закрыл глаза и услышал какой-то звон. Открыл глаза – ничего. Тогда я встал, выглянул в окно: кто это там звенит? Никого, только черные деревья и серебристые листья на макушках. Я представил, как на меня смотрит из-под корней какой-нибудь зловещий дух – метров с пяти-шести, и думает, как бы в меня поудачнее впиться. Страшно до противного!

Я скорей прыгнул под одеяло и свернулся калачом, и почувствовал, какие у меня корявые коленки – как у маленького: исцарапанные, с жесткой обветренной кожей.

Таких коленок в моем возрасте иметь нельзя, но что же делать?

Именно в этом месте, не успев додумать о коленках, я увидел стоящую за спинкой кровати женщину. Вначале я подумал, что это какая-то простыня повисла и пугает меня. Но на чем повисла? Там виснуть не на чем. И чего бы это простыня стала поворачиваться? Возможно, в ней завернута кошка! Кошка… Но у нас нет кошки, только кот. А он последнее время дома не живет. Орет на соседней улице под окнами нашего директора школы. Или воет замогильно на крыше с другими котами. Вот где жуть-то… Хотя какая там жуть? Вот это – то, что стоит за моей кроватью – вот это жуть.

Я хотел заорать, но тут почувствовал твердеющее в крови железо и затих. Хоть кувалдой меня колоти – даже не согнулся бы. Такой стал твердый.

Меж тем простыня повернулась, и я окончательно убедился в том, что передо мной женщина. Догадался по волосам – белым и длинным. До пояса.

Вы знаете, что такое белые волосы? Не русые, не обесцвеченные какие-нибудь, а белые, как бумага, как известь, как вата… Лучше вам и не знать. Они меня так напугали, что когда я увидел чуть позже глаза – тоже белые или чуть голубоватые в лунном свете, то уже не испугался: как лежал железным калачом – так и остался лежать.

Конечно, мне очень хотелось распрямиться, вытянуть ноги и, выгнув шею, громко завыть и, воя, выскочить из комнаты. Но я не мог.

Вот тут, в полуобморочном состоянии, я услышал свое жуткое имя:

– Ми-тя… Ми-тя.

Эта белая тетка не хрипела и не скалилась, когда звала меня, она тихонечко искала мое тело в темноте, и я не знал, что она хочет с ним сделать. Хотя, что можно сделать ночью с живым человеком, влетев к нему в дом через трубу, если у тебя белые глаза и белые волосы? Что, калачей она мне принесла?

Я увидел со стороны свое синее лицо с выпученными глазами и понял, что скорее умру, чем подам голос. Даже дышать перестал. И очень просто мог задохнуться, если бы «Ми-тя» прозвучало еще раза два-три.

Но тетка поводила руками по сторонам и стала сдавать задом, как «камаз» с прицепом. Или она не могла повернуться – в скелете у нее чего-то не хватало, или надеялась в последнюю секунду увидеть меня и схватить.

Этого я не дождался, как и кровавой слезы напоследок. Поплыл в красном тумане и, задохнувшись окончательно, уснул. А утром решил, что мне это приснилось с пережора: мама говорит, что на ночь есть нельзя. Особенно тяжелую пищу. А я ем. И именно тяжелую.

Рано я радовался, думая, что меня одолела во сне тяжелая пища. Через несколько дней, в сравнении с которыми моя прежняя жизнь была светлым сном, похудевший, изнывающий от тоски и страха, каким-то поразительным образом невидимый своим родителям, я отправился к Норд.

Я бы пошел к ней в первый же день, но она уезжала к тетке в деревню – на исправление огородом и парным молоком.

Перед тем, как выйти из дома, я заглянул на кухню. Мама стояла у плиты, папа, разобрав панель холодильника, выковыривал какие-то крошечные лампочки.

Я заглянул на кухню и сказал:

– Мама, я пойду на улицу.

Я ее вежливейшим образом предупредил, а она как плакала над луковицей, так и продолжала плакать. Вроде того, что хоть ты провались, мне то что? Правда, чуть погодя сказала:

– Ну что же, спать, так спать.

Кто говорил о сне? Можно было, конечно, оттянуть уши, выпялить язык и попрыгать-поорать перед ней с такой рожей, но… Она, наверное, не слышала меня или не видела. Или видела, но как-то не так. Кого-то другого. Я уже пробовал – и орал, и прыгал…

Минутой позже она сказала отцу:

– А Митя опять уже лег в кровать. Что-то рано. И есть не стал. Он же любит на ночь… А это так вредно.

– Я бы сейчас навернул пару котлет, – сказал папа.

– Вот-вот, – заметила мама. – Твоя школа.

Папа посмотрел на меня:

– Ты еще не спишь?

Я влетел в кухню:

– Нет! Не сплю. Можно, я пойду…

И осекся. Еще бы! Я прыгнул к самым папиным ногам, а он повернулся к маме и сказал:

– Спать пошел. И не разговаривает что-то с нами… Наверное, влюбился.

И зевнул.

Ничего себе – любовь! Нет, нужно идти к Норд. Но если и она скажет, что я «пошел спать», глядя мне в лицо, то…

2. Девочка Норд приходит на помощь

На самом деле ее звали Светка. Я ее зову Норд. Само собой сложилось: вначале я услышал шепелявое «Шведка», которое быстро превратилось в Норд. Она была настоящий Норд – северный, свободный ветер. Леденящий, но солнечный. Мы быстро подружились.

Улыбалась она вопреки своему северному прозвищу иногда так по-весеннему, что у меня в сердце что-то переворачивалось. В таких случаях я старался быть особенно суровым рядом с нею, не проявлять своей слабости к ее улыбке. Может, она мне так тепло улыбалась потому, что мы познакомились весной?

Они переехали на нашу улицу три месяца назад, в мае. Шведкой ее называл один маленький и злобный карапуз. Как-то утром, высунувшись в окно, я увидел за белым дымом яблонь, как у соседей в саду, какой-то мелкий мальчишка с красным лицом бегает с палкой за длинноногой девчонкой с соломенными до плеч волосами и кричит:

– Шведка! Шведка…Х! Хых… Стой! Ушибу!

И «ушибу» это звучало не как: набью шишку, а как… преднамеренное убийство первой степени. Правда, я, когда про «первую степень» слышу в кино, то мне всегда не понятно: как это? Диплом первой степени – это ясно. А убийство?

Вот, наверное, когда кричат, убивая, с такой злостью и краснеют, как этот пацан, то это и есть – «первой степени»… То есть – хуже некуда.

Как потом оказалось, никакая она не шведка, хотя вполне бы могла сойти за нее: волосы, голубые глаза, улыбка… И вообще. Все, как я видел в журнале. И все же она русская. Хотя мама у нее эстонка, а папы нет. Есть вообще-то, но где-то в Нижнем Тагиле. А какая это национальность – я не знаю. Да мне все равно, лишь бы девчонка была не «тютя» какая-нибудь. А то заведется под боком «барабан» или «Мисс-совершенство для других» и живи – мучайся.

Я глянул на нее, и мне как-то сразу стало ясно, что мне эта девчонка не будет мешать жить. Может быть, даже станет помогать.

Вот братик ее не понравился. Во-первых, оказалось, что бегал он за ней не с палкой, а с куском железной трубы, и значит, запросто может когда-нибудь подойти тихонько сзади и врезать этой трубой по спине, а во-вторых, он слишком громко и командно орал. Я этого не люблю: команд и громких криков. Сразу вспоминаю худшие минуты моего отца: «Нет, он нас загонит в гроб! Говорил я, надо его ставить на лыжи! С утра до ночи – тренировки! До упаду!» И мама туда же подхватит: «Ой, мне всю грудь сдавило…»

Их крики и команды меня самого скоро в гроб загонят. Как будто они маленькие не ходили в ботинках по лужам или не ели сосульки! А вот, поди ж ты, прошло двадцать лет и как поумнели!.. Да я и сам уже давно в ботинках по лужам не хожу, что ж теперь? Мне на них орать?

А тут этот Жорж! Этого мальчишку Синицыны – светкина семья – все зовут Жоржем. Чтобы скорее почувствовал себя взрослым и отвечал за свои поступки. Ему три года, и взрослого в нем пока только то, что он орет на всех, командует и даже кроет матом. Причем всех без разбора. Так же нельзя? Нужно знать время и место…

За Жоржа иногда «брались» и тогда все хлопали его за матерки по губам (я и то улучил пару моментов), но он только взвывал, а от своего не отступался. Тогда его мама говорила:

– Хватит, – это не Жоржу, а всем остальным: – Хватит! Талантливые дети – все трудные. Нужно терпеть.

Хлопать по губам, ради талантливости, переставали.

И вот этот Жорж орет, бегает с утра за своей сестрой с металлической трубой и хочет ее «ушибить» только за то, что она съела персиковый йогурт. Все у нас теперь носятся с этим йогуртом, как Синицыны с Жоржем, и Жоржу внушили, что с йогурта он вырастит большим и умным. Я опять думаю: «Пржевальский! Он открыл новую небольшую лошадь без всякого йогурта, своего ума хватило…» В общем, все это сказки: просто йогурт сладкий, а Жорж любит сладкое, к тому же, на халяву хочет стать большим и умным. От заквашенного молока! Тогда самые умные – быки в детстве: они это молоко ведрами пьют.

У Жоржа язык за зубы цепляется, вот так и появилась «Шведка», вместо Светки. Но не мог же я ее так называть, вторя малолетнему дефекту речи. Шепелявое слово к ней не подходило, а вот она к северным шведским скалам – вполне. Открытая и смелая. Я когда на нее посмотрел, то сразу услышал, как орут чайки над холодными свинцовыми волнами, разбивающимися вдрызг о камни. Настоящая нордическая девочка! Так мне и пришло в голову: «нордическая девочка». А потом – Норд.

То, что она смелая и свой парень – сразу видно было. Бегала, хохотала, и, как тореадор к быку, подныривала к Жоржу под красное лицо. Вот только шпаги у нее не было. А жаль!.. Она еще и машину водит. Ничего не боится.

А мне так страшно сейчас, что кожа на спине морщится. Я как вспомню белые глаза, чуб становится короче – назад отъезжает. Сам видел в зеркало.

Норд, как только я к ней вошел, сразу сказала:

– Тебя что, пыльным мешком по голове ударили?

Вид у меня кислый, серый. И устал ужасно.

Рассказал ей все, как было. Говорил и сам не верил. А кто поверит?

– Свет, они меня не видят. А тетка эта скоро найдет, третью ночь ходит, и все ближе и ближе… Прямо Вий, но с открытыми глазами. Все пучит их, пучит…Что делать-то мне теперь? Я ночевать домой не пойду. Боюсь. Может в милицию?

Норд глянула на меня скептически:

– Тебя знаешь, куда определят?

– Уж лучше туда, – сказал я обреченно.

– Ничего не лучше. Оставайся ночевать у нас.

Мы сидели в ее летней чердачной комнате под светом голой лампочки, и этот открытый свет, не оставляя теней, опускался на светлые волосы и тускло блестел, как вечернее солнце на соломе. И в этом свете видно было, что передо мной друг.

– А можно остаться? – спросил я

– Конечно. Жорж уже спит. А остальные ничего не скажут.

Остальные – это мама и бабушка Матрена Иезекиевна. Это я так запросто после долгих тренировок – Иезекиевна. А поначалу… Она мне даже разрешала ее просто Киевной называть и даже бабой Мотей.

– Ну, переночую, а дальше?

Как я завидовал ей сейчас! Пойдет она к себе в комнату, ляжет спать и… И ничего. Утром проснется и все в порядке.

– Подожди, – сказала она. – Тебя мама будит по утрам?

– Будит, – не совсем уверенно сказал я. – Хотя сейчас она на кухне такое несла…

– Но будит пока?

– Будит. И отец тоже.

– Ну вот, а говоришь, не видят. Кого-то же они будят по утрам?

– Кого-то будят. Но мне кажется, не меня. Это даже не как во сне, когда все не по-настоящему. Это… как будто я вижу одно, а они – совсем другое. И тетка эта… Она из-за ковра выходит. Я еще первый раз заметил: она задом-задом и к стеночке, а потом как-то вдруг – раз, и нет ее. Не пойму, откуда она вылезает? Я уж и ковер приподнимал, но за ним двери нет.

– Может, она из него выходит?

– Как это? Из кого «из него»?

– Из ковра! Нужно снять его и выбросить.

Молодец Норд! Чего я то ждал? Так все просто. Молодец!

Я так обрадовался, что подскочил к ней и поцеловал. Куда-то в глаз.

Она сказала:

– Научись, потом целуйся.

А с кем же я научусь, если целоваться только «потом»? Но главное-то, главное: ковер – вон! И все проблемы – вон!

– Пойдем? – сказала моя смелая подруга.

– Сейчас? – усомнился я.

– Конечно. Заодно я на твоих родителей посмотрю: что там с ними? Может быть, меня они разглядят получше, чем тебя.

Девочка Норд всегда стремилась к действию. Я подумал и согласился.

3. В саду. С тараканами в… голове

Норд открыла окно, и мы выбрались на крышу. Было не очень высоко – метров пять, но темно, черно за карнизом, а над головой совсем близко блистали огромные звезды. Казалось, что мы высоко-высоко, над пропастью, клубящейся тьмою.

Пальцы мои впились в железные ребра листов кровли и не хотели разжиматься.

– Ну, ты где? – донесся из темноты ровный голос, в котором не было ни осуждения, ни нетерпения. Она всегда была спокойной и целеустремленной. И в такую жуткую минуту лучшего друга я желать себе не мог. С ней я обязательно выберусь из кошмара, в который попал. Только нужно слезть с крыши.

Слева от мезонина стояла огромная серая лестница с провисшими ступенями. В темноте ее не было видно, но Норд, уже перебравшаяся на нее, нащупала мою ногу и навела на первую ступень.

– Спасибо, – вежливо сказал я. – Во мрак!..

С этим литературным замечанием я спустился вниз.

Наш сад от сада Синицыных отделял невысокий ветхий забор, когда мы перелазили через него, то я не думал о ржавой колючей проволоке, кое-где переплетавшей изгородь, а все смотрел на черное окно своей комнаты. Мне казалось, что по стеклу бегают какие-то огоньки.

– Видишь? – больно поцарапав лодыжку о проволоку и растирая загоревшееся огнем место, сказал я. – Огоньки.

– Где? – шепот Норд раздался прямо у моей щеки. Я почувствовал ее дыхание, и еще раз тепло этой «северной девочки» согрело мою зябнувшую в страхе и одиночестве душу.

– На стекле. В моей комнате.

– Ничего не вижу, – раздалось после минуты молчания. – Идем?

– К окну?

– Зачем? К дверям. Просто зайдем к тебе и все.

– Наверное, уже закрыто.

– У тебя что, ключа нет?

– Не взял…

– Позвоним. Что такого? Сейчас не больше одиннадцати часов.

– Но как же я буду звонить? Ведь я же сплю.

Норд задумалась.

– Вот что, – сказала она поразмыслив. – Ты пока жди меня здесь. А я позвоню и спрошу тебя…

– Ты что!

– Это как раз то, что нам надо. Посмотрим, что скажет твоя мама?

Пожалуй, верно. Посмотрим.

Норд ушла к веранде, а я по дорожке пошел в сад, а затем пробрался к своему окну.

Оглянулся по сторонам: не идет ли где машина, не светит ли поблизости фонарь, отражение которого могло пускать блики на стекле?

Нет, ничего. Но я же видел эти бегущие огоньки. Не огоньки даже, а… что-то похожее на угасающий экран телевизора. Когда он уже потух, но какое-то время по черному проступает картинка. И кажется что-то еще там движется.

Нет, окно было черным и только. Я всматривался до того, что уши заломило: наверное, очень сильно напрягал и выпучивал глаза, а когда глаза выпучиваешь, то уши отъезжают назад и напрягаются. Не замечали? Попробуйте.

Я потер уши, и в это же время за окном что-то мелькнуло. Слабый свет. Но не на стекле. В глубине комнаты. Я еще раз оглянулся и скользнул к окну, приник к самой раме, пытаясь разглядеть – что за ней?

Бледная большая тень перемещалась, точно плыла в воздухе. Я замер, чувствуя, как холодом понесло по спине.

Как неприятно, когда шевелятся волосы! Прямо как живые. Тянут кожу, каждый волосок – в свою сторону…

Тень остановилась где-то возле кровати.

Ну, конечно, белая тетка вышла на поиск. Вурдалачка! (С того момента, как вырвалось это слово, и до известного времени, я ее иначе уже не называл).

Ух, ты! По стеклу пошел морозный узор, только голубоватый. Как маленькие молнии. Миллионы молний. И все это на стекле моего окна. Почему же – моего? Столько окон вокруг! Может в нем проход в глубины Вселенной? И Вурдалачка, наверное, оттуда же. Из глубин… Как полезут сейчас из космоса какие-нибудь бронированный тараканы на ее призывный голос. Вот они мне устроят!

Я онемел, и тут раздался сухой щелчок жестких надкрыльев одного из космических тараканов. Я сжал кулаки и решил бить врага под дых, чтобы ему свело живот и челюсти и он не смог бы сразу откусить мне голову. А там видно будет.

4. Книга синих сказок

– Ты где? – раздался из темноты голос Норд. И еще раз сухо щелкнуло.

Я понял, что щелкают сухие веточки у нее под ногами, и возликовал. Тараканы откладывались. Но тут же молнии слились, превратились в облако, в котором растаяло окно, и я увидел свою кровать и себя, лежащего на ней. Кажется… я разговаривал с Вурдалачкой, и даже держал ее за руку! Или она меня? Да и кровать какая-то странная… Похоже на полку в вагоне, над которой еще одна – для чемоданов.

Почему я (настоящий я) еще дышал и даже разевал беззвучно рот, пытаясь указать Норд на ужасы в окне – не понятно. Какой, оказывается, крепкий у меня организм! Я даже помахивал руками в сторону окна. Правда, как-то куце: только кистями дергал кверху. Но все же.

– О! О! – наконец заговорил я.

Хорошо, что Норд не видела моих глаз.

– Что «о»? – услышал я ее голос и почувствовал, что она тянет меня за рукав от окна.

– Там эта тетка! – сдавленно прокричал я. – И я с ней! Беседуем чего-то.

– Где?

– Лежу, разговариваю…

Я понял, что это даже на бред не похоже. Это хуже.

– Не с теткой ты разговаривал. А с мамой своей.

И Норд туда же. Все-таки что-то случилось с нашей улицей! Или с нашим домом.

Самое страшное, что к ненормальности, оказывается, быстро привыкаешь. Норд рассказывает дикие вещи, а я стою и хоть бы что. Только чуть меня качнуло пару раз, привалился плечом к стене – и все.

– Я позвонила, открыла Ирина Сергеевна. Я попросила ее, чтобы она позвала тебя.

– Она, конечно: «Митя спит»?

– Почти. «Дмитрий принял ванну и, очевидно, уже спит».

– Ишь ты… Дмитрий. Это не к добру. – Дмитрием меня всегда называли перед тем, как призвать к ответу.

– Я тогда говорю, что мне очень надо. А она, что он – ты – застудит ноги.

– Ишь ты!.. Значит, знает, что меня дома нет, но не хочет сознаваться.

– Ничего не знает, слушай. Я ей тогда говорю: «Он мне «Книгу синих сказок» обещал. Мне очень нужно – реферат пишу».

– Какую это я тебе книгу обещал?

– «Синих сказок».

– А что, есть такая? – пролепетал я.

Будто не было более важных вопросов!

– В мире есть все, о чем мы хоть раз сказали. А раз я это почему-то сказала, то, значит, есть и это.

Почему-то мне от ее слов нехорошо стало. Захотелось увидеть лицо Норд. Она ли это? Не то чтобы я сомневался… Но как-то она заговорила – совсем не так как прежде.

Я протянул руку и потрогал ее повыше локтя. Норд была в майке с короткими рукавами, и я коснулся ее кожи. Кожа была чуть озябшая от августовского холода ночи, но мягкая и живая. Кожа моей подруги. Мне, кажется, я бы даже запах ее ни с каким другим не перепутал, хотя плохо чувствую запахи. Наверное, ее запах был мною придуман: «Морозный крик белой птицы». Вы можете учуять птичий крик?.. Наверное, это все от тех самых романтических «чаек над свинцовой водой», которых я придумал еще в мирное время.

Принюхиваться я не стал – это было бы неуважительно. И смешно. А мне было не до смеху.

– Тогда Ирина Сергеевна, поправила свои волосы и пригласила меня войти… Кстати, у нее почти такой же оттенок волос, как и у меня. Я не замечала…

– Какой такой!?.. – вскричал я уже привычным сдавленным криком. У нее каштановые. Коричневые таки…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное