Николай Лапшин.

Предназначение. Фантастический роман



скачать книгу бесплатно

Постепенно привыкли к ранним подъемам, тряске в тракторе и другим неудобствам гражданской трудовой жизни.

Комендантша, баба разбитная и блядовитая, нашла им подружек, и друзья, пару раз в месяц, отрывались с ними, прогуливая зарплату за два дня, а потом питались в столовой под «запиши». Впрочем, такой порядок придумали не они, он существовал с покон века. На работе водку не пили, сверхурочно, по просьбе начальства, отрабатывали без лишнего нытья. Через полгода им присвоили второй класс и положили добавку к зарплате тридцать рублей. Зарплату получали неплохую, на сдельщине доходила до семисот рублей. После летних и осенних полевых работ, ученые перебрались в Москву, а механизаторы принялись за ремонт сельхозтехники.

Заурядная жизнь заурядных людей окружавщих наших героев, засасывала их как трясина. Ушли ночные кошмары, длинные, тягучие, переживаемые с открытыми глазами, сжимающие кисти рук в кулаки до судорог. Горящие города и падающие на них винтокрылые машины. Немой крик и глаза зэка подернутые смертельной белизной, убитого в последней погоне, сержантом Чернышевым. Трясущиеся в нервном ознобе руки прапорщика Бурлакова, достающего сигарету из пачки. Хрип старшего сержанта Татаринова пытающегося разорвать свою грудь и вырвать из неё нож. Взорванную зимовку. Мертвенно-бледное лицо Светки с оторванным затылком. Страх загнанного зверя. Медленно, словно замирающие вдали звуки, уходили из Иванова сознания события годичной давности. Молодое тело, молодое сознание не отягченное житейским опытом и инстинкт самосохранения, гасили в Иване ненужные воспоминания и эмоции.

Петр, напротив, с течением времени становился всё более замкнутым, не сдержанным на слова.

Друзья пережили зиму без происшествий. Пару раз съездили в Москву. Покрутились возле мест, где обычно тусовались валютчики, но сбыть что-нибудь из своих поясов побоялись. С приходом весны, а затем лета, работа навалилась на них и не давала возможности выбраться в столицу.

Жарким, летним днем друзья проводили химпрополку опытных делянок. Время близилось к обеду. Заглушив трактора они, разморенные жарой и одурманенные запахом ядохимикатов, медленно брели к березовому леску. Неожиданно Петр упал на землю и забился в истерике, злобно колотя землю кулаками, матерясь и нечленораздельно мыча. Иван удивленно смотрел на Петра и не мог понять, что с ним случилось. Минут через пять Петр затих, сел и оглянувшись, сказал:

«Все братишка, хана! Нужно дергать отсюда или я сойду с ума. В Афгане было проще – он покрутил головой и повторил – дергать нужно!»

По проселочной дороге пылил «пирожок», повариха везла обед. Выдав еду и несколько полуматерных частушек на десерт, подмихнув ухажерам, разбитная повариха укатила к следующему полю. Пожевав без аппетита засушенную котлету, вылив борщ в траву, запив обед компотом, Петр обматерил повариху за отвратительно приготовленную еду и пообещал засунуть ей засушенную котлету в одно место. Отобедав, друзья улеглись на травушку переждать полуденный зной.

Летний день радовал чистой свежей зеленью деревьев, дружно подымающимися хлебами, голубизной неба. Над землей вился рой насекомых, которых при невнимательном рассмотрении и не увидишь, а лишь зайдя в траву, почувствуешь, что малое зверье живет и благоденствует. Оно сосет из вас кровь, грызет вашу плоть, жалит, щекочет, то есть делает с вами что хочет. Петр ужаленный оводом, выругался и сказал:

«В отпуск или на расчет!»

Он сломал с березы ветвь и стал отмахиваться от насекомых. Подъехал фургон поварихи, они отдали посуду. Петр отматерил повариху за дрянной обед и передал через неё бригадиру, что они опрыскали почти все делянки. Оставшиеся полгектара закончат вечером, когда спадет жара. Пропустив матерную ругань Петра мимо ушей, повариха рассмеявшись ответила:

«Хорошо, начальник, как прикажешь!» – и укатила на своем «пирожке».

До пруда, больше похожего по своим размерам на водохранилище, друзья добрались вконец разомлевшие и обессилевшие.

«Лучше северный мороз!» – выдохнул Петр, сбрасывая с себя одежду на ходу. С расположенного от них в ста метрах пляжа доносился визг купающейся детворы и приглушенный шум людского стада. Под деревьями расположился пивной ларек, дымились мангалы от которых тянуло ароматом жаренного мяса.

«Пивка бы сейчас» – мечтательно произнес Иван.

Петр достал из пистона брюк многократно свернутую сторублевую копюру и сказал:

«Давняя заначка. Берег на черный случай, наверно сегодня этот случай пришел. Купи, Иван, пивка, шашлычка, водочки – он протянул Ивану смятую сторублевку и с горечью добавил – на деньгах сидим, а жить по человечески не можем!»

Иван поднялся с земли и сказал:

«Брось, Петруха, рвать себе сердце, остались живы, остальное приложится. Не гневи Бога!»

Через полчаса Иван принес запотевшую трехлитровую банку пива, в большой миске шашлык, обильно приправленный зеленью и луком, достал из кармана бутылку Столичной.

«Сдачу грузин оставил в залог, рублей тридцать будет. Посуда-масуда тоже говорит денег стоит!» – отчитался Иван.

Выпили по стопочке, от души запили холодным пивком, закусили шашлычком. Сходили на пруд, окунулись, но вспомнив об оставленных поясах, быстро вернулись к одежде. Решили купаться по очереди.


Глава 22. Друзья знакомятся с Гороховым


Метрах в десяти от их «поляны» друзья увидели мужчину лет шестидесяти и комендантшу. Она доставала из большой хозяйственной сумки съестные припасы: судок закутанный в полотенце, пакеты с овощами и многое другое. Увидев друзей, комендантша проговорила:

«Привет труженикам полей!»

Мужчина благосклонно улыбнулся и поздоровался. Ребята уселись на траву, Петр налил в стаканчик водки и предложил незнакомцу:

«Выпьете?»

«А почему не выпить если добрые люди угощают, тем более, что пришли мы сюда отдохнуть да кровь потешить. Вся жизнь работа и лишь мгновения в ней искры отдыха души!» – он принял стаканчик из рук подошедшего к нему Петра, выпил одним глотком, бросил в рот попавшую под руку ягоду-клубнику и сказал: «Благодарствую!»

Комендантша спросила у мужчины: «Может пригласим ребят?»

Мужчина встал и щедрым жестом предложил, обращаясь к друзьям в третьем лице: «Петр Иванович Горохов приглашает вас, молодые люди, к столу. Чем богаты, тем и рады. Компания хороших людей сделает вино слаще, а еду – он замялся подыскивая нужное слово – смачнее». Петр Иванович рассмеялся довольный своей остротой. Петр и Иван представились ему.

«Вот видите, вы оба составляете мое имя и отчество» – заметил Петр Иванович.

Пили, ели. Купались. Петр Иванович оказался заместителем ректора академии по хозчасти.

«Ребята, я просто завхоз в генеральских погонах, если у вас будет нужда по части разных шурум-бурум или по части общежития в Москве, обращайтесь прямо ко мне. Всегда рад помочь хорошим людям». – говорил посмеиваясь Горохов.

Солнце склонялось к лесу. С дороги послышался гудок автомашины. Петр Иванович вздохнул и проговорил:

«Люсик, нам пора, Серега сигналит. Сходи к нему, попроси пусть подъедет поближе, не хочу светиться».

Комендантша ушла и минуты через три к ним подъехала черная Волга. Из неё вышли Людмила и крепкого телосложения водитель. Петр Иванович встал, отошел в сторону и поманил друзей за собой. Горохов достал из кармана визитку и отдавая её Петру сказал:

«Будет нужда, обращайтесь, чем смогу, помогу. Вы люди молодые, могу устроить вас учиться в академию. До свидания».

«Дешевый фраер» – подумал Петр и ошибся.

Петр Иванович Горохов по жизни был всегда фраершей и приезжал он на пруд на смотрины, которые в срочном порядке устроила его старая наперсница Людмила. Судьба еще раз решила проверить наших героев на прочность. Комендантша оставила всю выпивку и продукты ребятам. Они собрали остатки пиршенства и пошли выполнять дневной план. Работа есть работа. Проходя мимо шашлычной Иван вернул банку и посуду, получил сдачу. Опрыскивание окончили с последними лучами солнца. Поставив трактора на машинном дворе, расписались у сторожа и пошли в общагу. Поужинали харчами Петра Ивановича, вышли прогуляться. Смолкли дневные звуки, сверчки завели свою вечную песнь. На землю опустилась тишина.

«Вань, а не пора ли нам выныривать? Прошвырнемся на выходных по Москве, послушаем, что народ говорит, прикинем, где наши пояса можно сбагрить. В общем нам нужно баблом разживиться. Бабки будут, легче будет крутиться, иначе меня тоска зеленая сгрызет. Не тракторист я, и не лошадь, я солдат, Ванька, солдат!» – тихая, горячечная речь Петра, переходила в крик.

«Петя, ты че братишка? Остынь, люди кругом. Уймись!» – уговаривал шепотом друга Иван.

«Нервы ни к черту – проскрипел зубами Петр – пошли подальше брат, расскажу о себе. Может легче станет?» – попросил Петр.


Глава 23. Казаков о прошлой жизни


На окраине опхозовского поселка, вдали от людских ушей, Петр рассказал Ивану историю своей жизни:

«Родился я в казачьей семье, на Юге России. Мать, Любовь Григорьевна, женщина добрая и покладистая, вышла замуж за приемыша бабки Прасковьи. Отец рассказывал, как попал к Бурлаковым. Он с толпой беженцев вошел в станицу и остановился возле двора Бурлаковых. Дальше идти не было сил. Любаша слезами и уговорами упросила мать покормить мальчика и оставить до утра. Прасковья позвала парнишку, велела вымыть руки и взяв его за худющее плечо подвела к столу, сказала:

«Садись, хлопец, поснидай чем Бог дал».

Она положила на стол ломоть хлеба, налила полкружки молока, потом пошептав про себя, решительно долила кружку до краев. Глечик с молоком приказала Любаше поставить в погреб.

«Ты хлопчик поешь, поспишь на сеновале, а завтра пидешь дальше, куды тильки не знаю!»

Прасковья подперла голову руками и из глаз её полились слезы.

«Куды гонют, куды бегут люди, до Каспия добегут, а далее куды?» – задавала вопрос сама себе Прасковья.

Утром Петечка поблагодарил Прасковью за хлеб и за кров и собрался уходить. Она не выдержала и прижав его к себе, сказала плача:

«Куды ж ты пойдешь шкилетина бездомная, ты ж дальше станичного кладбища не уйдешь!»

Прасковья переступила через порог благоразумия. Материнское чувство победило реальность. Великая душа была у моей бабки, простой, полуграмотной казачки, Прасковьи Ивановны Бурлаковой. То что она перенесла хватит и десяти мужикам за глаза. Перенесла и осталась человеком!» – закончил свой рассказ Петр и отбросил окурок в сторону.

«Петя, расскажи о ней, прошу тебя!» попросил заинтересованный Иван.

«Хорошо, расскажу тебе о своей бабушке, о временах её молодости и о судьбах людей встретившихся ей на жизненном пути. Скажу тебе больше, что всем хорошим, что есть во мне, я обязан своей бабке Прасковье, а если что-нибудь прибрешу, не суди строго» – сказал повеселевшим голосом Петр, которому было приятен Иванов интерес к судьбам близких ему людей.

Послушаем и мы, читатель, рассказ внука героини давно минувших дней и постараемся понять мировозренческие взгляды нашего героя, Петра Казакова, на эти события.

«Началась гражданская война. Потянулись казаки по ночам в степь, в Предгорье, в надежде пересидеть смутное время, не попасть старым и новым властям под горячую руку. Беда пришла по железке. В станицу ворвался конный отряд, который прошелся по главной улице, как порыв ветра, и через некоторое время со стороны железнодорожной станции послышалась ружейная стрельба, а затем раздались пушечные выстрелы. По частоте и звуку урядник Бурлаков определил:

«Бронепоезд бьет, мать твою ….!»

Станцию и станицу занял красноармейский отряд. Тарахтели по улицам бронеавтомобили. Рыскали конные разъезды. На столбах, воротах появились листки с приказами: «Всему мужскому населению быть на сходе возле станичного правления!»

«Населению сдать все имеющееся холодное и огнестрельное оружие!»

«Станичное атаманское правление упраздняется в станице устанавливается Советская власть!»

«За неисполнение приказов Реввоенсовета и других органов Советской власти в прифронтовой полосе высшая мера социалистической защиты – расстрел!»

В полдень следующего дня все взрослое население станицы, влекомое любопытством, понуканиями и призывами дикого вида иноверцев в мерлушковых шапках, собралось возле станичного правления, перед которым был сооружен помост и арка обвитая кумачевыми полотнищами.

Транспарант призывал: «Граждане казаки! Смерть мировой буржуазии! Свобода, равенство, братство!»

Председатель Реввоенсовета предстал перед народом и водрузив очки на нос, неожиданно для его щуплой фигуры, прокричал мощным голосом:

«Граждане казаки! Пришло время спросить у вас, вы за кого, за мировой пролетариат, или за мировую буржуазию?». Закончил речь Троцкий приказом, он именем Российской социалистической республики объявлял казаков Кизиловской станицы от восемнадцати до пятидесятилетнего возраста мобилизованными в Рабочее-крестьянскую Красную армию. Попытки уклонения от мобилизации будут присекаться и караться по законам военного времени. Расстрелом на месте. Толпа загудела, люди подались по домам. Прозвучал выстрел, возникла паника. Затянутые в кожу люди скрылись, уводя своего вождя, душителя русского народа, лучшей его части, крестьянства и казачества.

Стоявшие в укрытиях бронеавтомобили хлестнули по толпе мужчин, женщин, стариков и детей пулеметными очередями. Советская власть пришла в станицу. Со стороны станции донеслось уханье пушек, по станице был открыт артиллерийский огонь. Снаряды рвали тело станицы. Прасковья, прижав руки к груди, беззвучно повторяла: «Господи, образумь людей! Люди они или нелюди?»

У неё не находилось слов чтобы выразить свое отчаяние. Когда она прибежала, сама не зная почему, к родительскому подворью, то увидела страшную картину. На месте родительской хаты дымились развалины. Прасковья вошла во двор. Вот маманя лежит. Под столетней грушей-дичком с обгоревшей листвой сидит за столом, поникнув седой головой, отец. В руке у него деревянная ложка. На столешнице солонка и опрокинутая стопка. Под головой отца Прасковья увидела черную лужицу. Заполошно кудахтали куры. Прасковья осела между лежащей на земле матерью и не успевшим съесть свой последний борщ отцом. Очнулась Прасковья после похорон родителей. Станичники говорили, что она свихнулась с ума после смерти родителей и потери мужа. Прасковья часто бывала в церкви. Отдав поклоны, поставив свечки, прочтя молитвы, выходила из церкви шепча: «Господи! За что ты покарал их?»

Петр тяжело тряхнув головой, сказал, что был мальцом, когда бабушка Прасковья рассказывала ему о своей жизни, но он её рассказ запомнил до конца своей жизни. Помолчав, Петр продолжил своё повествование:

«Однажды я шел с бабушкой в магазин. Нам встретился странный старик. Он подошел к нам вихляющей походкой и спросил: «Что белогвардейская шалава, жива ещё? Ну смотри Парашка и на тебя власть найдется!»

Бабушка ответила старику, чтобы ушел он проклятый, сгинул с её глаз долой. Мы вернулись домой так и не дойдя до магазина. Я спросил у бабушки, что за старик на неё ругался, на что она мне ответила, что мал я ещё все знать. При первом удобном удобном случае я расспросил отца, который, подумав, рассказал мне следующее:

«Прасковья приняла маленького беженца в семью. Через некоторое время решила получить хоть какой-нибуть документ на него и пошла с Петечкой, то есть с моим отцом, в стансовет, где не застав предсдателя Короткого, обратилась к секретарю стансовета.

Ноздрачев, увидев Прасковью с мальчишкой, грубо спросил:

«Что приперлась лишенка, белогвардейская потаскуха? Советская власть тебе понадобилась, сука. Упекли твоего деникинского бандюка в лагеря!»

Прасковья, не ожидая такого приема от представителя власти, ответила забито:

«Да вот хлопчику документ нужно справить, из беженцов он».

«Не твоего ума дело, курва! Из районо приедет инспектор и заберет у тебя мальца, а то такая – Ноздрачев грязно выругался – вырастит ещё одного врага народа. Иди отсель, покуда в НКВД тебя не сдал!»

Природное бесстыдство, умение вовремя прилипнуть к сильному, друзья собутылники, занимающие большие посты в районной администрации, а также самогонка Куличихи, с которой сожительствовал Ноздрачев, позволили ему выплыть из мутной, бурлящей событиями жизни времен гражданской войны и наступившего после неё красного беспредела.

Прасковья с Петечкой пришли домой. Устало опустившись на лавку, она подперев рукой голову, задумалась. Петечка, присев с краю, боязливо поглядывая на неё, спосил:

«Тетечка, а правда, что ваш муж был белогвардейцем, врагом народа?»

Для него, двенадцатилетнего мальчишки, выросшего в городе Ленина, в городе Революции, не видевшего живого белогвардейца, не складывалось в голове, как может быть женой белогвардейца, эта рано состарившаяся, поседевшая женщина. Она спасла его от верной голодной смерти, вырвала из костлявых рук дистрофии, она согрела его мальчишеское сердце материнской теплотой. Прасковья ответила скорее себе, чем Петечке.

«За что мне Бог дал наказание? Всю жизнь вдовой, при живом муже. И бьет меня, судьба-злодейка, бьет без роздыху. Муж! Отдали меня замуж, не успела даже ребеночка зачать, Гришу забрали на Германскую. С войны пришел поранетый, порубленный. Слава Богу, думаю, что живой. Тут свара накатилась, гражданская. Сказал Григорий, что хватит господа хорошие, навоевался! Не будет он больше стрелять ни в белых, ни в красных. Русские они люди! Налетели на станицу ветром буйным красные, постреляли казаков за то, что не захотели убивать братьев своих, людей русских. Застыла в немом ужасе станица. Горстка казаков, во главе с Матвейкой Зозулей, ставшая служить красным, стаскивала убитых к станичному правлению. Григория Прасковья дождалась к утру. Не заходя в хату, он попросил собрать ему харчей, забрал бурку и ушел в неизвестность.

Бывший односум и собутылник Григория, Матвей Зозуля, в сопровождении новой станичной власти, Короткого Якова и его приспешника, Ноздрачева Ильи, с десятком пьяных казачков ввалились в хату, рыскали по углам и убедившись, что Григория нет ни в хате, ни в сараях, приступили к Прасковье.

«Где Гришка, сучка? – орал потрясая плетью Ноздрачев – куды спрятала?» – и наотмашь хлестнул Прасковью плетью.

Зозуля осадил поднятую для второго удара руку Ноздрачева и сказал:

«Хватит паря. Савецка власть с бабами не воюет. Заберем её в холодную, посидит там, одумается!»

Выпустили её из тюрьмы недели через две вооруженные люди, то ли бандиты, то ли зеленые, то ли сброд воюющий со всеми и против всех. Разное говорили о Григории люди. Одни говорили, что сложил он голову за белых, другие, что за красных.

Время лечит. Ушли из головы мысли о муже. Короткий стал председателем стансовета, а потом и райсовета. Зозуля, красный командир, одно время служил в различных районных организациях, но после высылки из РСФСР Троцкого, был признан троцкистом и за пожар на местном заводике был обвинен во вредительстве. Его исключили из партии, осудили и расстреляли. Здорадное чувство колыхнулось в душе у Прасковьи, как и в те годы, когда на суде был зачитан приговор чрезвычайки: за ведение антисоветской агитации и деятельности, врагов народа и перевертышей приговорить к высшей мере социальной защиты, расстрелу. Среди десятков фамилий Прасковья услышала, Зозуля Матвей Сидорович.

«Собаке, собачья смерть! Чтоб вы, как пауки в банке, сожрали друг друга!» – хотелось ей крикнуть во весь голос, стоявшим на помосте людям в форме.

Прасковью вызвали в стансовет, прочли бумагу, дали расписаться, объяснили, что с этого момента, она Прасковья Ивановна Бурлакова, лишается всех гражданских прав за укрывательство белогвардейского бандита, Бурлакова Григория Семеновича, сроком на пять лет.

Её, молодую женщину, вычеркнули из списка живых. Советская власть вроде бы насытилась. Пошло послабление. Перестали расстреливать, стали лишать гражданских прав, превращая людей в живые трупы.

Прасковья перебивалась случайными заработками. Все более, менее ценное из хаты и подворья было забрано, как у жены врага народа и пораженки в правах. Огород отрезали, разрешили пользоваться лишь двумя сотками, остальной участок зарос бурьяном. В колхоз, организованный в станице её не приняли. Постепенно Прасковья втянулась в такую жизнь. Стала угрюмой и дерзкой. На перекладных она добиралась до рыбных промыслов, закупала там вяленную рыбу, везла домой, воровато торговала возле проходящих пассажирских поездов. Беда пришла в зиму тридцать второго и загостилась в станице весь тридцать третий год. ГОЛОД! Как осталась жива, Прасковья до сих пор не может понять, утвердилась в одном:

«Бог спас и не дал ей умереть голодной смертью!»

В тысяча девятьсот тридцать четвертом, в конце лета, пришел муж.

«Здорово-живы. Был в лагерях, вину свою перед Советской властью искупил трудом. Отпущен вчистую с поражением в гражданских правах на десять лет». – так кратко описал свою прошлую жизнь и перспективы будущей, Григорий Семенович Бурлаков, осужденный за отказ убивать своих братьев. Казак защищавший Родину от германского нашествия в Первую Мировую войну, полный Георгиевский кавалер, не пожелал ввязываться в братоубийственную войну.

Прожил Григорий со своей Прасковьей по бумагам девятнадцать лет, а по сути и двух не будет. Не долго пробыл муж на воле, не успела Прасковья привыкнуть к нему, как прокатившаяся по Великой стране волна репрессий захлестнула казака Григория Бурлакова и унесла его в страшную пучину лагерей, на этот раз навсегда.

Вечная память всем Русским людям, погибшим в бессмысленной братоубийственной войне! Упокой Господи души их!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13