Николай Калиниченко.

Когда он шагнёт…



скачать книгу бесплатно

* * *

Составитель Д. Чернухина

Автор обложки: Татьяна Яссиевич, «Зеленый поезд. Витебский вокзал». 1999, холст, масло. 170 x 120 см. Частная коллекция.


© Николай Калиниченко, 2017

© Интернациональный Союз писателей, 2017

Николай Валерьевич Калиниченко



Поэт, прозаик, литературный критик. Лауреат литературных премий.

В разные годы являлся постоянным автором в ряде отечественных журналов и газет, в том числе «Если», «Exlibris» к «Независимой газете», «Мир фантастики», «Лампа и дымоход». Вёл колонку «Сетература» в «Литературной газете». Несколько лет являлся ведущим рубрики «Аниме» в журнале «Fanтастика». Имеет более пятисот публикаций в разных жанрах.

С 2007 года участник творческого объединения «Поэтов инфоромантиков». Первая подборка стихотворений была напечатана в альманахе «Литературный Башкортостан» в 2003 году. Изданы два сборника стихов «Точка зрения», 2012 г., «Кашалот», 2013 г.

Лауреат Всероссийского литературного фестиваля фестивалей «Лиффт», победитель фестиваля «Русский Гофман» в номинации поэзия, лауреат Всероссийского форума гражданской поэзии «Часовые памяти».

Организатор и ведущий проекта «Литературные четверги в Добролюбовке».

В 2010 году Николай Валерьевич получил медаль правительства Москвы «За доблестный труд» в области литературы.

Родился 5 февраля 1980 года в городе Москве. Окончил школу № 59 им. Н. В. Гоголя и Московский автомобильно-дорожный институт, по специальности «Мосты и транспортные тоннели». Строил дома, проектировал мосты, работал продюсером, художником, экологом, участвовал в археологических раскопках. С 1998 года регулярно посещает конвенты любителей фантастики в России и ближнем зарубежье.

Повести, рассказы и сказки автора издавались в составе сборников фантастики, а также в центральной периодике. В том числе, в серии «Лучшее за год» издательства «Азбука» и «Русская фантастика» издательства «Эксмо».

Предисловие

Московский пират

Николай Калиниченко принадлежит к тому рассыпанному по миру воинству, которое считает главной своей доблестью улавливать волны поэтического ритма и балансировать на них подобно заправскому серфингисту. Одно из его стихотворений называется «Московский пират». Это своеобразный ключ к пониманию авторской поэтики. Для него стихосложение – это уход во что-то неведомое и диковинное, где возможно сочетание несочетаемого. Какие, казалось бы, в Москве пираты? Откуда в ней море и корабли? Узнайте у Николая Калиниченко:

 
Улочка узкая, девочка дерзкая.
Хочешь пиастров? Так жарь до конца!
Здравствуй, Смоленка, земля флибустьерская!
Спой мне еще про сундук мертвеца!
Галсами меряю гавань Арбатскую,
К свету таверны лечу мотыльком.
Лью в ненасытную глотку пиратскую
Черный и злой неразбавленный ром.
 

Калиниченко не гонится за новизной, которая часто разрушает русский стих, ничего не предлагая взамен.

Напротив, он не чужд литературоцентричности и рад осмыслить былой великий поэтический опыт даже на грани интонационных репетиций:

Ничего святого (посв. Н. Гумилеву)
 
Сегодня, я вижу, особенно дерзок твой рот,
Ты куришь сигары и пьешь обжигающий брют,
Послушай, далеко-далеко в пустыне идет
Слепой одинокий верблюд.
 

Есть строки, выдающие в Николае Калиниченко виртуоза:

 
Мне снилось, что я поднимаюсь, как тесто,
Расту неуклонно, как гриб дрожжевой.
Из утлой коробочки спаленки тесной
Ползу через край, извергаясь отвесно
На гравий бульваров, на пыль мостовой.
 

Но он вовсе не адепт виртуозности ради виртуозности. В стихах его интересует поиск своего пути, пути к истине, где слова обретают подлинное своё значение.

Уверен, эта книга принесёт читателю массу удовольствия.

Максим Замшев

Поэзия

Полёт в метро
 
Рожденный ползать летать не может, —
Сказал и сам себе не верю,
И как поверить, когда под кожей
Зреют курганы жемчужных перьев.
 
 
Когда ты ходишь, беремен небом,
А всем плевать, потому что сыты.
Ты бьёшь по ним обнажённым нервом.
Они опускают забрала быта.
 
 
А небо жжёт и горит в гортани,
Квадратное, острое небо смыслов.
Рождённый ползать и вот ЛЕТАЮ!
Орбитой мечты, облаками выстланной.
 
 
Очнулся на миг, под крылом – планета.
Понедельник, утро, в метро – тесно.
Граждане, уступите место поэту!
Будьте людьми, уступите место!
 
Когда он шагнёт…
 
Лицо за стеклом, человек неизвестный
Стоит, ожидая минуты уместной,
Когда остановится поезд, и он
С досужей толпою шагнёт на перрон.
 
 
Потом все по плану, обычно и гладко,
Направо ступеньки, Кольцо, пересадка.
В извечном кружении – спины и лица,
И это лицо среди лиц растворится.
 
 
Но что-то такое в его ожиданье.
Жуком в янтаре замерло мирозданье,
Как хищник в засаде, застыло и ждёт,
Когда он шагнёт, когда он шагнёт.
 
 
А поезд к перрону всё ближе и ближе,
Но время нависло скалою недвижной,
И сколько столетий на счёт упадёт
Пока он шагнёт, пока он шагнёт?
 
 
В экстазе с плебеем сольётся патриций,
И нищенка станет избранницей принца.
Состарится феникс и вновь оживёт,
Когда он шагнёт, когда он шагнёт.
 
 
Рассыплются горы, поднимутся реки,
И пятна Луны изгладятся навеки.
Отправится в путь антарктический лёд.
Когда он шагнёт, когда он шагнёт.
 
 
Зрачок сингулярности в сердце квазара,
Вращенье галактик и рев динозавров,
И самая первая книги строка —
Не ляжет, не будет, не станет, пока…
 
 
Такой же как все, ни плохой, ни хороший,
Один из толпы, человечек творожный,
Не медля особенно и не спеша,
Привычный в грядущее сделает шаг!
 
Московский пират
 
Время фасады штурмует накатами,
На маскаронах ощерились львы.
Старые здания, словно фрегаты
В суетном море бурлящей Москвы.
 
 
Гордо высоток возносятся ярусы,
Но несравненно прекраснее их
Облако белое ветреным парусом
Реет над палубой крыш городских.
 
 
Улочка узкая, девочка дерзкая.
Хочешь пиастров? Так жарь до конца!
Здравствуй, Смоленка, земля
                                флибустьерская!
Спой мне еще про сундук мертвеца!
 
 
Галсами меряю гавань Арбатскую,
К свету таверны лечу мотыльком,
Лью в ненасытную глотку пиратскую
Черный и злой неразбавленный ром.
 
 
Где ваши души? А ну-ка, не прячьте!
Пусть бесконтрольно плывут за буи!
В самое сердце стальные, горячие
Бьют абордажные рифмы мои!
 
 
Пусть далеко океаны гремящие,
И никогда нам до них не доплыть.
Самое главное – быть настоящим,
Пусть ненадолго, но все-таки быть,
 
 
Словно цунами, прекрасным и яростным,
И не жалеть никогда, ничего!
В сердце поэта швартуется парусник.
Не опоздай на него!
 
Хурма
 
Горит огонь в оранжевой хурме,
Как в сердце непокорном и мятежном,
Которое всегда не в такт живёт.
Все время врозь, наружу, на отлёт.
Ни в небе, ни в земле, а как-то между
Чеканных строк Великого письма,
Где скалы слов и звезды многоточий,
Желанный, но непрошеный подстрочник,
Растет хурма. И значит – сгинет тьма!
И кладезей откроются затворы,
Сладчайший сок Заветного точа.
Мне все подвластно! Радость и печаль.
Создать дворец или разрушить город,
Являть себя в воде или огне…
Но я молчу, утрачивая ясность.
Незрелой истины нечаянная вязкость
Оскоминой сковала горло мне,
А та другая, что всегда одна,
Как встарь, осталась неизречена.
 
«Скажи мне, что творится, Азазель?..»
 
Скажи мне, что творится, Азазель?
Как там Москва? Какие нынче нравы?
Мессир, в Москве – весна, звенит капель.
Народ скорбит и плачет по Варавве.
 
 
А что же, друг мой, Иудейский царь?
Я слышал, он явился, наконец-то.
Владыка, у царя плохой пиар.
Погиб безвестно где-то под Донецком.
 
 
Отрадно слышать. Что же нам тогда,
Остаться здесь или явиться лично?
Мой господин, какая в том нужда?
Они без Вас справляются отлично.
 
 
И дьявол, развалясь у очага,
Поправит душ горящие поленья,
А над Москвой весна и облака,
И еле слышный шепот искупленья.
 
Я расту
 
Мне снилось, что я поднимаюсь,
                                как тесто,
Расту неуклонно, как гриб дрожжевой.
Из утлой коробочки спаленки тесной
Ползу через край, извергаясь отвесно
На гравий бульваров, на пыль мостовой.
 
 
Прольюсь, заполняя пустоты и щели,
В замочные скважины влезу червём.
Во мне кубатура любых помещений.
Я – неф и притворы, я – храм
                                и священник,
И масса, и плотность, и смысл, и объём.
 
 
Вздымаюсь курганом все шире и выше,
Журчу в водотоках, бегу в проводах,
Во мне все мосты и карнизы, и крыши,
И листья каштанов, что ветер колышет,
И облаком в небе моя борода.
 
 
Зачем я? К чему этот рост несуразный?
Затем ли чтоб вечером долгого дня
Я сверху на город взглянул звездоглазно,
А тот фонарями и кольцами газа,
И тысячей окон глядел бы в меня…
 
Кашалот
 
В глазах кашалота протяжная гаснет
                                        мысль,
Пока он недвижный лежит в полосе
                                        прибоя.
Взлетают гагары, и волны целуют мыс,
И небо над пляжем пронзительно-голубое.
 
 
На шкуре гиганта отметки былых побед
С тех пор как спускался подобьем
                               Господней кары
В кромешную бездну, куда не доходит
                                                 свет,
И рвал, поглощая бесцветную плоть
                                        кальмаров.
 
 
Вот снасть гарпунера, что так и не взял
                                                 кита.
Вот ярость касаток, кривые акульи зубы,
И старый укус, что оставила самка та,
Которую взял подростком в районе Кубы.
 
 
Он видел вулканы и синий полярный лёд,
И танец созвездий над морем в ночи
                                         безлунной,
Беспечный бродяга холодных и теплых
                                                  вод,
Как знамя над хлябью свои возносил
                                         буруны.
 
 
Но странная доля, проклятье больших
                                        китов,
И в этом похожи с людскими китовьи
                                        души.
Владыкам пучины как нам, до конца
                                         веков,
Из вод материнских идти умирать
                                        на сушу.
 
 
Взлетают гагары, и волны целуют мыс,
Заря безмятежна, а даль, как слеза, чиста.
В небе над пляжем упрямо штурмует высь
Белое облако, похожее на кита.
 
Ничего святого

(посв. Н. Гумилеву)


 
Сегодня я вижу, особенно дерзок твой
                                                 рот,
Ты куришь сигары и пьешь обжигающий
                                                 брют,
Послушай, далеко-далеко в пустыне идет
Слепой одинокий верблюд.
 
 
Ему от природы даны два высоких горба
И крепкие ноги, чтоб мерить пустые
                                         пески,
А здесь воскресенье, за окнами – дождь
                                          и Арбат,
И хмурое небо оттенка сердечной тоски.
 
 
И ты не поймешь, отчего же случайная
                                                 связь
Приносит порою такую ужасную боль,
А там над пустыней созвездий – арабская
                                                 вязь,
И глазом Шайтана восходит кровавый
                                         Альголь.
 
 
Но старый верблюд не увидит величья
                                                 небес.
Он чует лишь воду и змей, и сухие кусты,
Как ты, обольщая бандитов и пьяных
                                                 повес,
Торгуешь собою, не зная своей красоты.
 
 
Пусть память поэта простит небольшой
                                         плагиат,
Но вдруг ты очнешься от тягостных
                                  сладких забав.
Ты плачешь? Послушай, далеко-далеко
                                        на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
 
Ракета
 
Его еще не забыли.
Соседи расскажут вкратце,
Как рылся в автомобиле,
Ходил на канал купаться.
 
 
Нескладный, худой, лохматый,
Одежда, как на чужого.
Едва ли он был солдатом
И вовсе не пил спиртного.
 
 
Работал по будням в книжном,
В субботу играл на флейте,
Чудак с бородою рыжей.
Его обожали дети.
 
 
Он часто вставал до света,
И что-то на крыше строил,
Антенну, маяк, ракету?
Из жести неладно скроенную.
 
 
За это его ругали,
А он лишь молчал угрюмо.
Милицию вызывали,
Писали доносы в Думу.
 
 
И вот, дождались, накликали
Беду, что давно витала.
Флейтиста – на время в клинику,
Ракету – в приём металла.
 
 
Наутро в подъезд загаженный
Явились медбратья дюжие,
Здорового быта стражники,
Вязать и спасать недужного.
 
 
Вломились, а он – на крышу,
В ракету, и люк захлопнул.
Потом приключилась вспышка,
И стекла в подъезде лопнули.
 
 
Что было? Одни догадки.
Пресс-центр объяснить не может.
В газете писали кратко,
Мол, был смутьян уничтожен.
 
 
Но правды никто не знает,
Лишь только расскажут дети,
Что рыжий флейтист играет
Теперь на другой планете.
 
 
Конечно, детям не верили,
Но факт оставался фактом,
Случайно или намеренно
Чудак запропал куда-то.
 
 
Ушел, а внизу остались
На кухнях пустые споры,
И жизнь с эпилогом «старость»
Из длинной цепи повторов.
 
 
Работа, зарплата, отдых,
Орбиты колец кружение,
И небо над крышей в звёздах,
Как вызов…, как приглашение.
 
Пицца-поэзия
 
В коконе прогорклом никотиновом,
В стареньком потертом пиджаке
Шел поэт дворами и квартирами.
Шел один, без музы, налегке,
 
 
Во дворах сугробы тлели рифами,
Оттепель облизывала льды.
Он плевался скомканными рифмами
В черные отверстия воды.
 
 
И от рифм, как бесы от причастия,
Разбегались живо кто куда
Грязные столичные несчастия,
И тогда светлела темнота.
 
 
А поэт гулял себе, отмеченный
Светом кухонь, запахом пивных,
И ему навстречу были женщины,
Но поэту было не до них.
 
 
Он искал пристрастно, жадно, искренно,
Верил, что живет в Москве одна
Вечная немеркнущая истина,
Слаще меда и пьяней вина.
 
 
Он прошел Арбатом и Остоженкой,
Пил в Сокольниках и в Тушино бывал.
На Таганке ел коньяк с мороженым,
На Тверской просил и подавал.
 
 
Тасовал метро пустые станции,
Выпил все и всех перетусил,
А потом устал, сошел с дистанции
И обратно женщин попросил.
 
 
Он как книги женщин перелистывал
И уснул у лучшей под крылом,
А его ненайденная истина
Ела суши рядом, за углом.
 
 
Паладины истины ретивые
Потружусь отметить вам, мораль —
Алкоголь и кокон никотиновый
Помешали поискам, а жаль.
 
«Ось миног! Омфалос мира!..»
 
Ось миног! Омфалос мира!
Генри Госсе пела лира!
И присоски, как пупки.
Опускались на колки.
 
Скрипач
 
Старый еврей водой наполняет таз,
Длинными пальцами давит тугой рычаг.
Брови густые, сеть морщинок у глаз.
Лето. В городе нет работы для скрипача.
 
 
Улица пыльная, небо плывет над ней.
Ветви акации держат скорлупки гнезд.
Птицы ушли к морю искать людей.
Ворота открыты, стража бросила пост.
 
 
Старый еврей наполнит таз до краев,
Поднимет с трудом, неспешно пойдет
                                                назад.
Ветер прошепчет: «Здравствуй,
                                почтенный Лёв.»
Он не ответит, даже не бросит взгляд.
 
 
Бражником с губ не шелохнёт «шалом».
Незачем людям духов благословлять.
Жидкость в тазу – чаянья о былом.
Только б дойти, только б не расплескать.
 
 
Улицей узкою мимо пустых окон,
К башне на площади, там, где растет орех.
Жидкость в тазу – мыслей живой огонь.
Он пронесет, он принесет за всех.
 
 
Мертвое русло, пыли сухой ручей
Будет поить, капли грязи презрев.
Жизнь – это солнце, ярче любых свечей!
Жизнь – это слово «Аэ… Аэ маэф!»
 
 
Дрогнет земля, встанут ростки голов,
Плечи и руки – закрепощенный прах.
«Здравствуй, отец! Здравствуй,
                                почтенный Лёв!»
Небо над ним, скрипка в его руках.
 
 
Выйдет мелодия – дикий, шальной гопак.
Тучи закружатся, грянет внезапный гром.
Ветхие крылья – старый его пиджак,
Пряди седые тронутые дождем.
 
 
Длится и длится звуков и капель вихрь,
Бурно вздымается грива живой реки.
Видишь ли, мастер? Слышишь ли
                                          голос их?
Мягких ладоней глиняные хлопки.
 
Чатланский гудбай
 
Позабыты прежние союзы,
В черном небе астры отцвели.
Дети Полдня, я целую в дюзы
Ваши световые корабли.
 
 
Бластер, гравицаппа, ключ на «восемь»
И скафандр, который не предаст.
В долгую космическую осень
Увожу свой старый пепелац.
 
 
Растворюсь в туманном Магеллане,
Гончих псов оставив за спиной.
Нынче и пацаки, и чатлане
Могут превратиться в перегной.
 
 
Перегной дождями увлажнится.
Что же ты не весел, гордый Тарс?
Будет кукуруза колоситься,
Разбавляя жёлтым красный Марс.
 
 
И фастфуд откроют в лунном цирке,
Станут там Биг-Маки продавать.
Мне, ребята, хуже чем эцихи,
Ваша сетевая благодать!
 
 
Я плевал на ваш комфорт облезлый, На
постылый офисный покой,
Лучше так, навстречу звездной бездне,
Но своей, неторною тропой.
 
 
Ни к чему пустые разговоры.
Посмотри, как много звезд вокруг!
Где-то ждет меня моя Пандора
И Аракис, и планета Блук.
 
 
На прощанье гляну исподлобья
И над полем плавно поднимусь.
Радуешься, морда эцилоппья?
Не надейся, я еще вернусь.
 
 
С армией таких же непослушных, Что
без страха цаками звенят.
Так что вам, наверно, будет лучше
Срочно трансглюкировать меня.
 
 
А иначе наберусь силёнок,
Подниму упрямую башку,
И взойдет над миром обновлённым
Грозное, торжественное «КУ!!!»
 
Тюремщик
 
Зачем мне этот пламенный напор,
Оправа Моисеева куста.
Я знаю, чем неистовей костёр,
Тем гуще и чернее темнота.
 
 
Страшусь его, держу его внутри,
Заветных слов креплю тугую вязь,
Но всякий раз шепчу ему: «Гори»,
К стене темницы тихо прислонясь.
 
 
А он ревёт и бьётся в тенетах,
И цепи рвёт, оковами звеня,
Струится в кровотоках-желобах
Бурлящая субстанция огня.
 
 
Опять я заключу ее в фиал,
Прозрачный, как полярная вода,
И повлеку дорогой между скал,
Который раз спускаясь в города.
 
 
Потребен людям жар моей души.
Он хворых от болезней исцелит,
Заплоты льда на реках сокрушит,
Над хлябями проводит корабли.
 
 
И буду я увенчан, и любим,
Как бог, дарящий таинство огня,
И станет праздник и курений дым,
И в храмах песнопенья в честь меня.
 
 
Но отвергая жертвенный елей,
Скажу жрецам, явившимся ко мне:
«Я лишь тюремщик ярости своей,
Вы полюбили отблеск на стене».
 
Белый стих
 
Я белый, как мел на беленой стене,
Как белая трещина в белой Луне.
Я белый, как крем над кофейною пенкой,
Такой же, как вы, но другого оттенка.
 
 
А люди хохочут, они для меня —
Как белые ночи для белого дня.
Похожи. И все же встречают по коже,
За кожи несхожесть кляня и браня.
 
 
Скажите мне, белые стены дворцов
И белые бороды всех мудрецов,
Зачем в убеленном белилами мире
Я словно закуска на пире отцов?
 
 
Быть может мне стоит окраску сменить?
И белую сказку на быль заменить?
Не белой вороной, но белой совою
В белесом безмолвии бело парить.
 
Пятый маршрут

(из цикла «Московский троллейбус»)


 
Пятый троллейбус пятого февраля.
Снегом припудрены серые скулы льда.
Каждый младенец-это отсчет с нуля,
Каждое «долго» значит – не навсегда.
 
 
Вдоль по Еланского ходит крылатый лев,
Над «Буревестником» царствует тень
                                        тельца,
Евангелисты, головы подперев,
Смотрят на землю пристально без конца.
 
 
Пятый троллейбус тихо шагает в центр,
Окна роддома ловят внезапный блик.
Каждые роды – это обвал цен.
Все, что неискренно, скроется в тот
                                         же миг.
 
 
В старой ротонде новую жизнь ждут.
Нянька вздыхает, ей надоел снег.
Пятый троллейбус – это и твой маршрут,
Пятиконечный новенький человек.
 
 
Как твое имя? Кажется – Николай?
Круглоголовый, плотненький, как отлет.
К этому имени лучшая рифма – «май».
Что же ты делаешь в сумрачном феврале?
 
 
Вьюга и холод? Полно, какой прок?
В русской метели трудно искать судьбу.
Ангел приник к младенцу и знак дорог
Неотвратимо запечатлел на лбу.
 
 
Ранняя оттепель гложет в Москве лёд,
Ночи холодные, к завтраку – до нуля.
Кто его знает, может еще ждет
Пятый троллейбус пятого февраля.
 
«Пятнашка»

(из цикла «Московский троллейбус»)


 
Я раньше ездил на «пятнашке»
До стадиона Лужники.
Смешная синяя букашка
Скребла рогами проводки.
 
 
И вдоль пречистенских ампиров
Неторопливо, но легко,
Она влекла меня по миру.
В салоне пахло коньяком,
 
 
А может пивом…, даже водкой,
Не так уж важно чем спастись,
Когда над МИДовской высоткой
Такая солнечная высь,
 
 
Что хочется небесной рыбой
Доплыть до звездной глубины.
Лишь граф Толстой гранитноглыбый
Не внял влиянию весны.
 
 
Завидев хлеб, взлетают птицы
С его изваянной скалы.
Над пробужденною столицей
Летит победное «Курлы!»
 
 
Ах, этот хор многоголосый!
И по сей день звенит в ушах,
Когда забвенья пар белесый
Ровняет всё на пыль и прах.
 
 
Забыта прежняя степенность,
И, словно грёза наяву,
В зенит стремится современность,
Оставив старую Москву,
 
 
Как люди оставляют детство,
А мы не в силах повзрослеть
И делим ветхое наследство
За домом дом, за клетью клеть.
 
 
Устало меряем шагами,
А если нужно и ползком.
В салоне пахнет стариками
И лишь немного – коньяком.
 
Круговороты
 
На границе света тень ажурна,
Словно берег, морем иссеченный.
Листья липы сбрасывают в урну…
Возле остановки «Дом учёных».
 
 
В этот вечер теплый непристойно,
В этом свете персиково-нежном
От перронов всей Первопрестольной
Поезда уходят к побережью.
 
 
Памятник суровый, бородатый,
Вечно остающийся на месте,
Строго смотрит, как спешат куда-то
Белые курортные семейства.
 
 
В суете досужего народа
Истукан недвижен и священен.
Он-то знает, в каждом из уходов
Вызревает семя возвращенья.
 
 
Я в теньке сижу себе лениво
На краю Пречистенской агоры,
Вместе с влагой разливного пива
В горло опрокидывая город.
 
 
А потом вразвалочку по парку
Мимо сонной тяжести собора.
И метро «Кропоткинского» арка,
Словно древний змей Уороборос.
 
 
Вход и выход равно совместила,
Распахнув стеклянные ворота,
Чтобы мы, подобные светилу,
Делали свои круговороты.
 

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное