Николай Горбунов.

Дом на хвосте паровоза. Путеводитель по Европе в сказках Андерсена



скачать книгу бесплатно

Истории ночного сторожа и студента-медика

Несмотря на доступность упомянутых у Андерсена лунных карт доктора Медлера, не будем все-таки уподобляться новому обладателю калош или тому самому Мюнхгаузену и останемся пока на грешной Земле. Проследим лучше за тем, как замечтавшегося сторожа вместе с его табельным моргенштерном (который в русских переводах почему-то называют то палкой, то буквально – «утренней звездой») привозят в больницу Фредерика (Frederiks Hospital) с подозрением на смерть. Выбор больницы не случаен: во-первых, на тот момент это была вообще единственная в Копенгагене больница в привычном смысле этого слова, а во-вторых, она бесплатно предоставляла свои услуги малоимущим пациентам (поскольку финансировалась королем с доходов Норвежского почтового ведомства). Ночные сторожа – народ, понятное дело, небогатый, поэтому патологоанатом полагался им за государственный счет. Но, к счастью, калоши успели снять до вскрытия, и наш герой благополучно ретировался, передав магическую эстафету дежурному студенту.

На этом месте в русских переводах «Калош» царит полнейший топографический раздрай. Где-то больница, куда привезли сторожа, упоминается как «центральная городская», а где-то даже как Фредериксбергская, хотя учреждение с таким названием открылось только через полвека и на другом конце города. Из классиков корректны в своем переводе только супруги Ганзен: во времена Андерсена больница Фредерика существовала именно под таким названием (в честь своего основателя, короля Фредерика V) и располагалась в здании нынешнего Музея дизайна, что на Бредгеде (Bredgade), дом 68. К началу XX века, правда, ее мощностей перестало хватать, и больницу перенесли на нынешнее место в Нёрребро (N?rrebro) (теперь это Национальный госпиталь – Rigshospitalet), а здание на Бредгеде отдали под музей.

Переводчики «Калош», напортачившие с названием больницы, заодно выкинули из картины сказочного Копенгагена еще два примечательных объекта, названий которых современникам и соотечественникам Андерсена было достаточно, чтобы понять, каких именно зевак боялся медик, застрявший головой между прутьями ограды. В разных переводах их называют по-разному – то «школьниками и окрестными жителями», то «школьниками и жителями Новой слободки», что ближе к оригиналу, но тоже не дает полного представления. На самом деле у Андерсена говорится об «учениках Синей школы и жителях Новой слободки» – и, естественно, неспроста. «Синей школой для мальчиков» назывался (за цвет униформы) королевский сиротский интернат, располагавшийся на Большой королевской улице (Store Kongensgade) и выходивший задним двором на Бредгеде, как раз напротив больницы Фредерика. Что же до «Новой слободки» (Nyboder), то так назывались расположенные неподалеку жилые кварталы – своего рода «хрущевки» середины XVII века, построенные для матросов королевского флота (в рамках упоминавшегося проекта расширения Копенгагена). Зная все это, легко понять студента-медика: попав впросак перед лицом почтенных горожан, он мог бы еще ожидать приличного поведения и даже помощи – но чего, кроме насмешек и грубостей, ждать от детдомовцев и матросни? Сравните (но лучше не пытайтесь проверить на себе): застрять головой в решетке Летнего сада или, скажем, где-нибудь в Купчино[10]10
  Для тех, кто не слышал об этом славном районе Петербурга, приведем такой анекдот: «В Купчино найден мальчик, воспитанный собаками.

Это единственный воспитанный мальчик в Купчино».


[Закрыть].

«Новая слободка», кстати, стоит в почти первозданном виде до сих пор (точнее, ее половина: вторую снесли еще при Андерсене), и там по-прежнему живут кадровые военные. Длинные желтые дома (этот цвет у датчан так и называется – «новослободский желтый»), выстроившиеся, как солдаты, ровными рядами, сильно выбиваются из окружения по своему стилю и создают характерное для «Калош счастья» ощущение, что ты попал куда-то не туда. Хотите это прочувствовать – сделайте небольшой крюк и загляните туда, когда пойдете в гости к Русалочке. Заодно и упоминавшуюся крепость Кастеллет посмотрите – это одно из немногих сохранившихся укреплений старого Копенгагена.

Здесь бы еще для ровного счета сходить с нашим героем в театр на улице Каноников (Kannikestrffide) (точнее, на углу Большой и Малой улицы Каноников – как раз напротив Борховской коллегии, где в «Предках птичницы Греты» жил студентом Людвиг Хольберг – ну да об этом позже). Но увы – театр снесли в 1918 году. Впрочем, за тайнами человеческих сердец не обязательно путешествовать за тридевять земель, поэтому эпизод с театром можно со спокойной совестью пропустить и отправиться на прогулку до Фредериксберга вместе с полицейским писарем.

История полицейского писаря

Этот персонаж, судя по всему, погулять был не дурак (впрочем, после многочасового сидения в канцелярии это только на пользу). Полицейская контора, в которую отнесли бесхозные калоши, вряд ли располагалась далеко от больницы, а оттуда до Фредериксбергского сада (Frederiksberg Have), куда писарь отправился подышать воздухом, топать три с лишним километра – пока только доберешься, уже успеешь нагуляться. По нынешним временам прогулка до Фредериксберга живописными пейзажами не балует, поэтому лучше прокатиться туда на подземке. Тем более что Копенгагенское метро – само по себе достопримечательность: во-первых, оно «беспилотное», и в вагоне можно сидеть у лобового стекла, а во-вторых, все станции там – закрытого типа, наподобие «Звездной» и еще нескольких в Петербургском метрополитене, только со стеклянными стенами. Когда накатаетесь, выйдите на станции «Фредериксберг» («Frederiksberg») и пройдите по Эллегеде (Allegade) пять-шесть кварталов на юг, после чего можете смело сворачивать на запад – не промахнетесь.

Фредериксбергский садИлл. 5 задумывался изначально, при Фредерике IV, как барочный, но через сто лет, теперь уже при Фредерике VI, мода поменялась, и сад переделали по всем канонам в английский ландшафтный парк, каким он и является до сих пор. Пиши эту сказку не Андерсен, а Гоголь, его персонажа для сохранения декораций можно было бы отправить в Михайловский сад, что между Спасом на Крови и Михайловским замком, – уж больно они с Фредериксбергским похожи. Точно так же на холме в центре стоит дворец, а перед ним расстилается широкий луг, обрамленный, как и положено в английских парках, идеализированным благородным редколесьем с петляющими дорожками, прудами и каналами. Вот только Фредериксбергский сад больше Михайловского раза в три, так что там и холм повыше, и редколесье погуще, да и воды побольше (одним из любимых развлечений Фредерика VI было рассекать по тамошним каналам на гондоле). Впрочем, гулять по Фредериксбергскому саду пешком – тоже сплошное удовольствие: все как по лекалу, и что ни ракурс, то открытка. Правда, до 1865 года позволить себе такую прогулку мог не каждый, например, матросы, нищие и владельцы собак в сад не допускались. Но на полицейских чиновников запрет не распространялся, что и предопределило дальнейший ход событий.


Илл. 5

Фредериксбергский сад


«Должно быть, вот эти мокрые – мои!» – подумал он, да и ошибся: это были как раз калоши Счастья; но почему бы и служителю полиции не ошибиться иногда? Он надел их, сунул некоторые бумаги в карман, другие взял под мышку: ему надо было просмотреть и переписать их дома. День был воскресный, погода стояла хорошая, и он подумал, что недурно будет прогуляться в Фредериксбергский сад.


Во время прогулки в саду происходит сцена, впоследствии доведенная до совершенства Куртом Воннегутом в его «Завтраке для чемпионов»: персонаж мало того что встречает собственного автора, так еще и временно перевоплощается в него. Автор, конечно, удачно маскируется под «сферического поэта в вакууме», дабы не быть узнанным, но мы-то знаем (то есть могли бы знать – но кто читает предисловия?), что сам Андерсен так же здорово натерпелся от критиков и пребывал в унынии, пока друзья не вытолкали его за границу в первое большое путешествие. Это было в 1833 году, и когда спустя пять лет он писал «Калоши счастья», то мог уже вдоволь посмеяться над прежним собой, что, собственно, и делает в этой сцене, – чего стоит одна «Зигбрита, трагедия в пяти действиях».

Однако романтическая натура в сочетании со сверхспособностями до добра не доводит – опоэтизированный писарь превращается в жаворонка и вскоре оказывается добычей какого-то ловкого мальца. Во Фредериксбергском саду действительно полно птиц всех мастей, выбирай не хочу; на некоторых не то что фуражку – и цилиндр-то не набросишь. Сейчас они совершенно не боятся людей (мне доводилось, например, видеть цаплю, позирующую фотографам на перилах пешеходного моста), но это и неудивительно: в современной Скандинавии за ловлю птиц можно и по той самой шапке получить. Во времена же Андерсена, очевидно, «свободы попугаям» и другим пернатым никто не требовал, по крайней мере точно не мальчишки, шастающие по Фредериксбергскому саду. Впрочем, нет худа без добра: школяры, купившие свежепойманного жаворонка и забывшие запереть клетку, жили на Готской улице (Gothersgade), что напротив Розенборгского сада (Kongens Have)Илл. 6, а значит, писарю удалось здорово сэкономить на обратном пути. Вот и сходил погулять, называется.

Мы еще вернемся в Розенборгский сад, когда речь пойдет об «Ибе и Христиночке», да и во Фредериксбергский тоже, когда будем разматывать «Обрывок жемчужной нити», а пока послушаем, что сталось с последним «счастливчиком» в калошах.


Илл. 6

Розенборгский сад


История студента-богослова

Как именно писарь в обличии жаворонка добрался к себе домой, одному богу известно, – будем считать, что сработал птичий инстинкт ориентирования. И тут персонаж еще раз сталкивается со своим автором, причем опять на почве путешествий – это называется «у кого что болит». А «болеть» у Андерсена было чему: та первая заграничная поездка, в особенности ее итальянская часть, оставила такую массу впечатлений, что одним «Импровизатором» отделаться не удалось – надо было выместить еще на ком-то. Тут-то ему и подвернулся на свою беду студент-богослов с его грезами о путешествиях.

Мечтал он для начала о «чудной» Швейцарии и, выйдя как-то утром в соседских калошах подышать воздухом, домечтался до того, что там и оказался. И все бы хорошо, если бы не XIX век на дворе, когда львиная доля удовольствия в пути от «любования дивными окрестностями» съедалась убогостью транспорта: железные дороги тогда еще только зарождались, так что основным средством передвижения оставался медленный, душный и трясучий дилижанс. Его-то богослову-путешественнику и перепало сполна, но то были еще цветочки.

Чтобы вы могли в полной мере оценить ягодки, приведу сначала несколько цитат Андерсена, относящихся к той его первой поездке – точнее, к самому мучительному ее участку между Флоренцией и Римом. Вот, например, фрагмент из «Сказки моей жизни» (она появилась уже после «Калош», – видимо, и несчастного богослова Андерсену показалось мало):

На границе Папской области наши паспорта и чемоданы в очередной раз были подвергнуты тщательному осмотру, и вслед за тем мы продолжили путь в живописных лучах величественного заката. Красоты его я никогда не забуду, как не забуду и убожества постоялого двора: проваливающийся пол, толпа калек-попрошаек под дверью, одетая в грязную кофту хозяйка со злобной улыбкой ведьмы, которая сплевывала каждый раз, подавая нам очередное блюдо, и спешила убраться из комнаты.

Или вот еще, из итальянских писем Андерсена на родину:

Эти шестидневные муки привели нас в отчаяние. Красота Италии едва ли может перевесить ее свинство. Это настоящий хлев. Постоялые дворы столь убоги, столь грязны, столь полны клопов, что мы спали одну ночь из шести; пришлось ходить по комнате, искать убежища в стойлах, и все же нас едва не съели блохи и ядовитые мухи. В первую ночь у меня на одной руке было сто тридцать семь укусов. Лица у нас распухли, еду подавали отвратительную: прокисшее вино, петушиные гребешки, жаренные в растительном масле, и тухлые яйца.

Сто тридцать семь! До этого в дилижансе он насчитал еще пятьдесят семь. Это до чего надо довести человека, чтобы он начал считать укусы насекомых?

Неудивительно, что, когда богослов, хлебнув ледяного альпийского ветра, погружается в мечты о лете по ту сторону гор, калоши переносят его не куда-нибудь, а именно в окрестности Ареццо (Arrezzo), к Тразименскому озеру (Lago Trasimeno), – туда, где нашему сказочнику досталось больше всего. А дальше и объяснять ничего не надо – просто сравните приведенные выше цитаты с текстом «Калош».

Кстати, Андерсен неслучайно ссылается именно на Тразименское озеро, хотя в Тоскане и без него хватает ориентиров. Дело в том, что он направлялся из Флоренции в Рим той самой дорогой, на которой Гай Фламиний ожидал встретить Ганнибала во время Второй Пунической войны. Ганнибал, правда, предпочел уподобиться Бармалею и поступил как все нормальные герои, пойдя в обход через болота, а затем заманив Фламиния в засаду у озера и отделав его так, что в Риме решили на всякий случай разрушить мосты через Тибр.

Впрочем, до Вечного города ни Ганнибал, ни наш калошеносный богослов в итоге так и не добрались, в отличие от самого Андерсена. В Риме он тоже изрядно натерпелся, правда, уже во время второго итальянского путешествия: на этот раз его измучили зубная боль и промозглая погода, что по накатанной дорожке вылилось затем в «Мои сапоги». Более просторного места для Рима в сказках Андерсена почему-то не нашлось, и за остальными его римскими впечатлениями придется обратиться к «Импровизатору».

А вот Флоренция составила гораздо большую часть андерсеновского сказочного пространства. Туда мы и отправимся далее, пересев на спину бронзового кабана.

Бронзовый кабан

Италия: Флоренция


Изначально «Бронзовый кабан» вместе с «Моими сапогами» входил в состав «Базара поэта», написанного Андерсеном через семь лет после выхода «Сказок, рассказанных детям», по возвращении из шестого заграничного путешествия (1840–1841). Впоследствии, при отборе материала для немецкого издания, «Кабан» был повышен до самостоятельной сказки, а «Сапоги» так и затерялись на «Базаре» – поэтому они в сказочных списках и не значатся.

На этом, однако, твердая текстологическая почва обрывается, и начинается странное.

Во-первых, логично было бы предположить, что «Кабан» навеян именно вторым[11]11
  По факту – третьим: во время своего первого итальянского вояжа (1833–1834) Андерсен проезжал через Флоренцию и на пути туда, и на обратной дороге.


[Закрыть]
визитом писателя во Флоренцию (1840) и написан по горячим следам, как в свое время «Импровизатор». Логично… но неверно. То есть не загляни исследователи творчества Андерсена в его дневники, так и спали бы себе спокойно, но с источником не поспоришь: заметка о бронзовом кабане на улице Порта Росса датирована 1834 годом. Сказки – штука эмоциональная; неужели задумка могла пролежать у Андерсена на полке семь лет и не «прокиснуть»?




https://goo.gl/n4j8H9

Отсканируйте QR-код, чтобы открыть электронную карту


Во-вторых, к единому мнению об источнике сюжета исследователи так и не пришли (что необычно, поскольку Андерсен редко брал истории совсем уж с потолка, не оставляя даже намека, – сатирик, что с него возьмешь). Одни считают, что сюжет «Кабана» – автобиографическая метафора, другие усматривают параллели с «Импровизатором», третьи вообще указывают на сходство с историей Вильгельма Бендза – дескать, тот тоже художник, тоже умер, тоже в Италии и тоже молодым. Но явных зацепок нет.

В-третьих, зная способность Андерсена подмечать детали в окружающей действительности и вплетать их в сюжет, всегда настораживаешься, когда он описывает что-то чересчур подробно, – сразу думаешь: так, а это он откуда стянул? (Хорошая тому иллюстрация – история маленького Тука, о которой речь в соответствующей главе.) В «Бронзовом кабане» такое подозрение вызывают картины, написанные главным героем, но никакой информации об их возможных прототипах нигде нет. Очень непохоже на сказочника, в сюжетах которого реальный прообраз был даже у штопальной иглы.

В-четвертых, в одну только первую поездку Андерсен провел во Флоренции в общей сложности две недели, а все, что описано в «Бронзовом кабане», обходится без спешки максимум за два дня. Куда делись все остальные впечатления, и почему выборка настолько неоднородна?

Впрочем, все эти отклонения и неоднозначности очень хорошо вписываются в глубоко кучерявый характер самой Флоренции. Беглому взгляду галопирующего туриста она при всем богатстве кажется простой и понятной (плавали – знаем), но при попытке замедлиться и копнуть поглубже внезапно чувствуешь себя тем Мичуриным из анекдота, который полез было на елку за укропом, но тут его завалило арбузами. В этом городе все рядом – знай смотри в оба.

Идешь, скажем, по улице Святых Апостолов (Borgo Santi Apostoli), видишь надпись: «Отель Torre Guelfa» – вывеска как вывеска, три звезды. Поднимаешься на лифте в фойе верхнего этажа (окна там витражные, набраны из квадратных кусочков стекла, спаянных свинцом, – средневековая техника), потом узкая деревянная винтовая лестница, скрипучие ступени… куда вы меня тащите? Добираешься до самого верха, толкаешь дверь – и оказываешься на Торре-деи-Буондельмонти (Torre dei Buondelmonti), самой высокой башне старого города. Палаццо Веккьо и Санта-Мария-дель-Фьоре – только руку протяни. Когда-то – верх престижа, сейчас – один из самых пафосных гостиничных баров: два столика на самой верхушке (больше не влезает) и еще несколько на террасе уровнем пониже. Напитки носят пешком по лестнице (семьдесят две ступеньки), на предлагающих построить лифт смотрят как на дурачков. А что, все правильно: чтобы стоять, надо держаться корней. Три звезды, кстати, тоже принципиальная позиция, ведь, чтобы сделать пять, пришлось бы курочить историческое здание – с ума, что ли, сошли?

Красота Флоренции фрактальна, она как бесконечная матрешка: углубляться можно вечно. Но совершенно непонятно, как об этом обо всем писать, не будучи историком или искусствоведом: мало того что вокруг такая прорва деталей, так еще и про каждую из них обязательно кто-нибудь (и не он один) диссертацию защитил. Возможно, как раз поэтому Андерсен пишет только о том, что лежит на поверхности. Обжегшись на молоке, дуют на воду: хлебнув фирменного национального сарказма от соотечественников, волей-неволей поостережешься выходить на скользкую дорожку вдали от дома. Да, наверное, оно и правильно – иначе сказка была бы совсем о другом. Но чем рассуждать, пойдем-те-ка лучше прогуляемся.

Сады Боболи

История главного героя, флорентийского оборвыша, начинается с того, что он сидит «в герцогском саду, под сенью пихт» и выпрашивает милостыню. Садов на южном берегу реки Арно (Arno) наберется с десяток, но Андерсен, конечно же, имеет в виду сады Боболи (Giardino di Boboli)Илл. 1, что на склоне одноименного холма, за палаццо Питти (Palazzo Pitti). Во-первых, только их можно в полной мере назвать герцогскими (палаццо Питти был резиденцией великих герцогов Медичи), а во-вторых, именно их упоминает Андерсен в своих флорентийских дневниках за 1840 год. С пихтами, правда, вышла промашка. То, что в русских переводах «Кабана» назвали «сенью пихт», в андерсеновском оригинале звучит как «сосновые кроны», но на деле в садах Боболи нет ни того, ни другого – мы честно проверили, излазав там все вдоль и поперек. Самое близкое по смыслу место – это центральная аллея (если и просить милостыню в садах Боболи, то именно там: больше всего народу), но она засажена кипарисами.Илл. 2 Остается либо списать на неточность перевода[12]12
  По ботанической классификации семейство кипарисовых относится к порядку сосновые, что находит отражение в народных названиях растений. Например, в английском языке одно из названий кипариса вечнозеленого (Cupressus sempervirens) – как раз такие растут в садах Боболи – звучит как «пирамидальная сосна» (pencil pine).


[Закрыть]
, либо предположить, что Андерсен просто до этого ни разу не видел кипарис.

То, что главный герой выбирает для своего занятия именно сады Боболи, поначалу кажется нелогичным: они расположены в далеко не самом людном месте, что называется, на отшибе. Почему не центр города? Андерсен ответа на этот вопрос не дает, и приходится довольствоваться предположением, что там, во-первых, прохладнее (а значит, проще высидеть целый день), а во-вторых, настроение прохожих более благостное (а значит, выше, как сейчас говорят, коэффициент конверсии).


Илл. 1

Сады Боболи


В герцогском саду, под сенью пихт, где и зимой цветут тысячи роз, целый день сидел маленький оборвыш. Мальчуган мог бы послужить живым изображением Италии: он так и сиял красотой и в то же время был так жалок, так несчастен… Ему страшно хотелось есть и пить, но никто не подал ему сегодня ни единой монетки.


Илл. 2

Сады Боболи. Центральная аллея


Сейчас вход в сады Боболи организован через палаццо, поэтому главная аллея оказывается задвинутой в угол, ближе к выходу. Во времена же Андерсена в сады можно было войти с площади Порта Романа (Piazzale di Porta Romana), через юго-западные ворота, ведущие прямо на центральную аллею. Очевидно, через них – не через палаццо же – сторож и выгнал мальчугана в конце дня. Ночью на южном берегу Арно делать нечего, так что главный герой после трудовой смены в садах направляется в центр. Попасть на северный берег с площади Порта Романа можно с равным успехом тремя способами – через мосты Понте Веккьо (Ponte Vecchio), Понте Санта-Тринита (Ponte Santa Trinita) и Понте-алла-Каррайя (Ponte alia Carraia). Однако, зная, что мост, с которого мальчуган смотрел на отражение звезд в Арно, был мраморным, а конечной точкой прогулки был рынок Меркато Нуово (Mercato Nuovo), где и стоит бронзовый кабан, логичнее всего предположить, что мальчик шел по Виа Романа (Via Romana), потом свернул на Виа Маджио (Via Maggio) и вышел на набережную к мосту Санта-Тринита. Вроде бы так себе прогулка, да и мост как мост. А между тем здесь тоже целая история.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное