Николай Егорычев.

Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном



скачать книгу бесплатно

По городу ползут слухи, один тревожнее другого. И город дрогнул. 16 октября в Москве началась паника. Сотни тысяч москвичей беспорядочно бежали из города. Дороги на восток забиты до отказа. Население растаскивает продукты, где-то с согласия властей, а где-то просто грабит. Большинство предприятий прекратили работу, оборудование и рабочие эвакуируются. Остановилось метро…

Все это надо было видеть, чтобы понять трагизм момента. Казалось, все кончено. И так продолжалось четыре дня. Четыре напряженных долгих дня.

20 октября в столице было объявлено осадное положение. Город преобразился. Улицы опустели. Ощетинились надолбами, ежами. Везде военные патрули. Возобновили работу оставшиеся фабрики и заводы. Восстановлена работа транспорта, торговли. На окраинах Москвы сооружаются укрепления. Люди работают дни и ночи.

А немецкое командование готовит новое наступление. Оно обращается к солдатам с воззванием: «Солдаты! Перед вами Москва… Заставьте ее склониться, пройдите по ее площадям. Москва – это конец войны!»

И мы знаем, в тот драматический момент 7 ноября 1941 года по Красной площади прошли войска. Но это были наши, советские войска!

Тем, кто не пережил все это сам, очень трудно оценить значение столь смелого исторического акта. Но мы, кто находился на боевых позициях, сутками в жестокую стужу, без сна и отдыха, в ожидании нового наступления противника, – все мы вздохнули с облегчением. Мы поняли, что готовится решительное сражение, что в этом сражении Победа будет за нами!

Ноябрьский парад на Красной площади сыграл огромную роль в укреплении боевого духа защитников Москвы. А ведь от этого зависел успех предстоящего сражения.

Приходится глубоко сожалеть, что впервые за многие годы, и именно в год 50-летнего юбилея битвы под Москвой, военный парад на Красной площади не состоялся.

Ведь и сегодня наша армия очень нуждается в укреплении ее морального состояния. Она нуждается в заботе и уважении. Думается, что лишь недальновидные политики могут считать, что такая страна, как наша, может обойтись без дееспособной армии.

Чтобы представить роль Москвы и москвичей в исторической Московской битве, надо вспомнить некоторые факты.

Только за первое полугодие войны Москва и столичная область дали Красной армии один миллион воинов. 310 тысяч москвичей добровольно вступили в народное ополчение, образовав 12 дивизий и 87 истребительных батальонов.

В октябре 1941 года из коммунистов и комсомольцев были сформированы четыре московские добровольческие Коммунистические дивизии.

20 тысяч девушек-москвичек стали бойцами Московского округа ПВО. Войска округа обеспечивали надежную защиту столицы с воздуха. 12,5 тысячи немецких самолетов участвовали в налетах, а прорвались к Москве всего 220. 1300 бомбардировщиков было уничтожено войсками ПВО.

В столице было 340 тысяч доноров. Только в период Московской битвы они отдали раненым бойцам и офицерам 90 тысяч литров своей крови. Около 200 тысяч медсестер и сандружинниц были подготовлены в Москве и Подмосковье.

Сегодня стало не принято говорить что-то положительное о роли партии.

Но было бы несправедливо забыть, что в то тяжелое для столицы время боевым штабом мобилизации всех сил на отпор врагу стала Московская партийная организация. Только за первые пять месяцев войны на фронт ушло более 100 тысяч коммунистов и 260 тысяч комсомольцев. Таковы факты! И когда в 1941–1942 годах мы, еще юноши, на самой передовой вступали в партию, делали мы это не для будущей карьеры. Мы брали пример со своих старших товарищей-коммунистов, а они верили в нас, рекомендуя в партию.

Но не только москвичи, а и вся страна защищала столицу. Урал слал оружие, Сибирь – замечательных воинов-сибиряков. И вот к середине ноября Москва превратилась в настоящую крепость. Защитники столицы сражались с великим мужеством. Все знают о подвиге героев-панфиловцев у разъезда Дубосеково. Крылатые слова политрука Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва» – облетели всю страну. Виктор Талалихин, Дмитрий Лавриненко стали нашими национальными героями. И в этом ряду особое положение заняла Зоя Космодемьянская.

…Ноябрьское наступление немцев быстро захлебнулось. И хотя к началу декабря соотношение сил на подступах к Москве было по-прежнему не в нашу пользу, 6 декабря 1941 года началось мощное наступление Красной армии. Враг был разбит и отброшен от Москвы на 150–300 километров.

Герой Великой Отечественной войны, организатор обороны Москвы и контрнаступления маршал Георгий Константинович Жуков, которому сегодня было бы 95 лет, пишет в своих мемуарах: «Когда меня спрашивают, что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: Битва за Москву». И этим все сказано.

Отдадим же, товарищи, должное всем солдатам и офицерам, стоявшим насмерть под Москвой, разгромившим грозного врага в Московской битве. Ведь именно здесь занялась заря нашей Победы в Великой Отечественной войне…»

Накануне Нового года, когда немцев уже отбросили от Москвы, мы стояли на пропускном пункте у деревни Химки – там, где была больница, корпуса которой сохранились до сих пор. В этот день к пропускному пункту подъехала «эмка». Пожилой плотный человек предъявил пропуск на имя Емельяна Ярославского.

Удивленный нашим внешним видом, Ярославский спрашивает:

– Это что за партизаны?

– Товарищ Ярославский, мы бойцы 3-й Московской коммунистической дивизии. Здесь только коммунисты и комсомольцы. Создана она из добровольцев-москвичей, – ответил я.

– Да, я слышал. А что это вы так одеты по-партизански?

– Да ведь одевают только регулярные войска, которые на передовой, а мы охраняем мост на канале Москва – Волга. Наше вооружение – противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью. (Их позже на Западе прозвали «коктейль Молотова».)

– А что вы хотите? – спрашивает Ярославский.

– Хотим воевать по-настоящему! – дружно ответили мы.

Ярославский уехал. Буквально через несколько дней нам привезли полное обмундирование: шинели, шапки-ушанки, телогрейки, ватные брюки, байковое белье, даже шерстяные портянки. Валенки у нас уже были.

Выдали и новенькие винтовки. Сам механизм был сделан добротно, а ложе и приклад обработаны наспех. Винтовки поступили прямо с завода, где их тогда «пекли» дни и ночи – лишь бы стреляли! Но мы были им безмерно рады.

Боевое крещение

В январе 1942 года нас в составе 371-го стрелкового полка 130-й стрелковой дивизии отправили на Северо-Западный фронт, войска которого вели ожесточенные бои и несли огромные потери, освобождая каждый населенный пункт, а вернее, их руины, которые оставляли немцы. Нас везли под Старую Руссу, где 16-я немецкая армия оказалась в прочном котле с единственным довольно узким коридором, соединявшим ее с основными немецкими силами на этом направлении.

Ехали мы окружным путем, обойдя Бологое, еще занятое немцами, в теплушках, через каждые 50 километров останавливались, чтобы заготовить дрова для паровоза и буржуек. И так десять суток. Наконец добрались до станции Кровотынь.

Мороз был страшный. Сперва мы расположились в сарае. Потом пешком перешли на другую сторону Селигера и остановились в сожженной немцами деревне. Фашисты, узнав о нашем приходе, стали обстреливать с воздуха. К счастью, мы не пострадали – отсиживались в подвалах дней пять. Тем временем сюда подтягивалась вся 130-я стрелковая дивизия.

Нашему полку была поставлена задача: захватить две деревни – Павлово и Сидорово. Они находились в 700 метрах от наших позиций за небольшой речкой. Нас разделяло чистое поле, которое отлого спускалось к речке, а дальше – хорошо оборудованные позиции противника. Все было видно как на ладони.

21 февраля в 11 часов утра полк пошел в наступление. Нас поддерживали только две 76-миллиметровые полковые пушки, на каждую из которых приходилось по нескольку снарядов. Был очень яркий солнечный день. Чистейший белый снег. Мы идем в рост в серых шинелях.

Противник встретил нас массированным минометным огнем, обстреливал из пулеметов, а затем, когда сблизились, пошли в ход автоматы. Плотность огня была настолько высокой, что мы уже на подходе несли ощутимые потери.

Во время атаки у нашего пулеметчика заклинило диск. Мы на военной подготовке в училище изучали этот ручной пулемет Дегтярева. Я прилег рядом, снял диск, выбил заклинившийся патрон, поставил диск на место. «Теперь стреляй!» – говорю. Смотрю, а боец уже убит.

До реки добралось меньше половины роты. К концу дня, когда бой был завершен, причем все-таки нашей победой, от нас осталось всего 38 человек из 138 бойцов и офицеров. Потери – 100 человек, из них – 70 убитыми. Вот такой был мой первый боевой опыт.

На моих глазах погибли мои товарищи-москвичи, причем многие были с моего факультета. Мой товарищ Олег Либерфорд был ранен в живот. Он погиб. Его фамилия среди других имен на Доске памяти в МВТУ. Раненых в этом бою вытаскивали санитарки – наши девочки из МВТУ – Алла Полколова, Тася Назарова.

Командира роты у нас сразу убило, политрука тяжело ранило. Командир батальона приказал мне:

– Назначаю тебя политруком роты.

– Товарищ командир, я же только комсомолец.

– Ну и что? Я тебя знаю.

Первые загадки судьбы

Сосредоточившись на реке, подтянув оставшихся в живых, полк начал новый штурм немецких позиций, которые были от нас уже в 100–150 метрах.

Когда мы ползли по снегу от реки, я почувствовал удар в левую щеку. Но было не до того, чтобы разбираться, что это такое. Снег был глубокий, ползти было тяжело. Напряжение достигло предела, и тогда мы поднялись во весь рост и пошли в атаку, дружно и как-то исступленно поддерживая себя криками «Ура!» и, говоря откровенно, отборным русским матом.

Немцы не выдержали, отошли в деревню, где у них были запасные позиции…

Мне не раз приходилось ходить в атаку. И всегда было так. Это лишь фронтовые журналисты писали о том, как бойцы, когда шли в атаку, дружно кричали «За Родину! За Сталина!». Этого я не слышал даже в нашей Московской коммунистической дивизии…

Нашему батальону удалось обойти деревню и изготовиться к новой атаке. День подходил к концу, а соседи наши все не появлялись. И вот тут кто-то говорит мне: «А что у тебя с щекой?» Оказалось, что это был синяк и небольшая ссадина. Я понял, что это был след предназначенной лично мне пули. Как видно, когда из-за косогора появилась моя голова, немец выстрелил, но взял низко. Пуля прошла через толстый слой снега, потеряла свою убойную силу и только набила синяк на моей щеке. Так первый раз я избежал верной смерти.

Соседей мы так и не дождались. Уже ночью командир батальона приказал мне и моему товарищу старшему сержанту Ручкину пойти в штаб полка и доложить о положении батальона.

Выполняя задание комбата, мы вышли на край леса, откуда оставалось метров триста до реки. Впереди чистое поле. Оно постоянно освещалось немецкими ракетами. Было светло как днем. Посередине поля стояло одинокое дерево, а под ним кто-то лежал и слабым голосом просил о помощи, непрерывно повторяя: «Товарищи, помогите». Как-то не верилось, что раненого до сих пор не вынесли с поля боя. Ведь прошло уже часов девять. Вначале подумали: может, это провокация немцев? Но уж очень жалобно несся слабый крик о помощи. А вдруг наш? Решили так: война еще впереди – все равно рано или поздно убьют. Пойдем поможем. И мы с Ручкиным поползли по глубокому снегу.

Оказалось, под деревом лежал немолодой боец, раненный в обе ноги. Двигаться самостоятельно он не мог. Решили тащить его по глубокому снегу ползком, с оружием. Опасались немцев, которые, несомненно, заметили нашу возню под деревом.

Ползти с раненым оказалось невозможно. Тяжело, да и усталость была адская. Тогда мы встали. Боец повис на наших плечах, и мы пошли на виду у немцев. Они не стали добивать нас, хотя и видели, что мы с оружием, а не санитары.

Раненого мы дотащили до реки, положили на волокушу, впряглись в нее, как собаки в упряжку, и потащили дальше.

– Скажите, кто вы? – спросил раненый боец, когда мы доставили его в лазарет. – Я буду молиться, чтобы вас не убили.

Мы назвали свои имена, хотя нам, атеистам, пустыми казались тогда эти слова. Но ведь меня действительно не убили! Может быть, потому, что добрые дела не забываются…

А в штабе полка, куда мы все-таки с Ручкиным добрались, нам сказали, что наши соседи отступили к реке и укрылись под ее берегом, а так как наш батальон ушел километра на два вперед, нам было предложено держаться и ждать дальнейших указаний.

В ночь на 7 марта мне пришлось принять участие в тяжелом ночном бою за деревню Великуши, которая стояла на высоком берегу Ловати. Взять ее было сложно. Ее многочисленные постройки из кирпича представляли хорошо укрепленный объект. Деревню мы взяли, но от основного состава роты в строю осталось человек семь.

Нам прислали пополнение из тыловых подразделений: нестроевиков – обозников, парикмахеров – в общем, слабо обученных солдат. Заняли мы круговую оборону на бывших немецких минометных позициях.

Ночь была довольно светлая. Смотрим, из-под реки на нас шеренгой идут немцы с автоматами наперевес. Шли они с явным намерением выбить нас из деревни. Эта атака произвела тяжелое впечатление на еще не обстрелянных солдат. У них началась паника: командира нет, политрука нет…

– Как это нет? – вскинулся я. – Вот командир – старший сержант Ручкин. Я политрук. – И тут же скомандовал: – Заряжай – огонь! Заряжай – огонь!..

Постреляли мы хорошо. Смотрим, немцы разворачиваются и бегут обратно…

Их было больше, вооружены лучше, опытные солдаты, но только понесли первые потери – развернулись и драпанули. Немцы не хотели рисковать своей жизнью. И это понятно. Немец на советской территории был оккупантом, захватчиком. Мы же защищали свою Родину. У немцев не было стимула рисковать. Матросовых среди них не было. И так было всю войну. Как шустро они бежали после боев на Курской дуге! Бежали до самого Днепра, проскакивая под нашим натиском даже свои хорошо подготовленные позиции!

Такие большие потери, которые мы несли в первый период войны, говорили о том, что мы еще не умели воевать. В результате немцы спокойно перемалывали нас – без существенных потерь для себя. Позднее, с учетом того, что мы по сравнению с немцами были вооружены похуже и неважно обучены, боевые операции стали проводиться только ночью. Дела пошли значительно лучше.

В тяжелом ночном бою за деревню Великуши я выпустил из своей СВТ (самозарядная винтовка Токарева) более 250 патронов. У меня к утру осталось всего две обоймы, то есть десять штук на один магазин СВТ.

День был яркий, теплый. Немцы отступили за Ловать в соседнюю деревню, которая находилась в пятистах метрах от наших позиций. С высокого берега реки их хорошо было видно. Они тоже хорошо знали наше расположение, так как ранее сами занимали эти позиции. Мы изредка постреливали в их сторону, они – в нашу.

Со мной, буквально не отходя ни на шаг, был молодой красноармеец Гриша Арбатский, бывший студент первого курса МАИ. Ему было всего восемнадцать лет, а мне почти двадцать два года. Я в его глазах казался намного старше, да к тому же после ранения политрука исполнял его обязанности.

Я говорю:

– Гриша, пойдем заберем патроны, я видел цинки с патронами в соседнем окопе.

Мы вышли из укрытия и прошли всего-то метров двадцать от него. Только мы наклонились и стали открывать цинковые ящики с патронами, как в то самое место, где мы только что находились, угодил тяжелый снаряд. Восемь человек, которые оставались в укрытии, были буквально разорваны на части. У нас с Гришей – ни одной царапины.

Еще одна загадка судьбы!

Прием в партию

5 марта 1942 года, за три дня до ранения, меня в первый раз принимали кандидатом в члены партии. Рассмотрение моего заявления парткомиссией пришлось как раз на момент атаки противника. Все поднялись по команде «В ружье!», и уже на бегу я слышу: «Есть предложение принять». И голоса в ответ: «Принять!» Так я стал кандидатом в члены партии. Но кандидатскую карточку мне вручить тогда не успели.

8 марта пуля меня все же нашла. Но, как видно, она срикошетила обо что-то и попала мне в левую ногу. Прошла вдоль бедра, оставила в кости желобок, по краям которого до сих пор находятся мелкие осколки кости, пробила тазобедренную кость, обошла сустав и застряла повыше колена.

С перевязочного пункта меня повезли в госпиталь. Еду с каким-то мужичком. Он меня обнял, положил на меня руку. Я ему говорю: «Что ты жмешь меня? Мне и так больно!» Потом и сам потерял сознание. Когда нас привезли, оказалось, что обнимавший меня мужичок давно помер и стал уже коченеть.

В госпитале пулю извлекли и показали мне эдакий деформированный девятиграммовый орешек. Как она гуляла во мне и почему не затронула суставы – для меня и врачей до сих пор остается загадкой. Еще одна загадка судьбы!

В госпитале, размещенном в школе поселка Буй, я пролежал около трех месяцев. Помню, как к нам приходили выпускницы десятого класса этой школы. Устроили концерт, танцы. Я, правда, с костылями не танцевал, но другие – ходячие – танцевали. Картина была такая: у каждого раненого рубашка с завязочками, кальсоны с завязочками и тапочки разные. Девчонки приодетые пришли. И вот эти ребята танцуют. Ни в одном кино я такого не видел!..

После госпиталя в июне 1942 года я вернулся на Северо-Западный фронт в 318-й стрелковый полк 241-й стрелковой дивизии, которой командовал легендарный молодой генерал Черняховский. Я видел этого знаменитого генерала. На пути из госпиталя в часть нас остановили два всадника. Один из них – стройный, высокий – спросил, кто мы и куда идем. Мы объяснили, что пополнение. «Ну что ж, это хорошо!» – сказал он и галопом через поле поскакал в деревню. А поле – метров четыреста. И простреливается немцами. Мы поинтересовались, кто этот отважный человек. Сопровождающий с нескрываемой гордостью ответил:

– Да это наш командир дивизии, генерал Черняховский!..

В заградотряде

Вот сейчас очень много пишут о том, что заградотряды расстреливали отступающих. Все это вымысел. Ничего такого я не видел.

Первоначально, поскольку я еще не был готов к бою на передовой, меня отправили в так называемый батальон выздоравливающих. Но и после батальона выздоравливающих такие, как я, были еще не вполне здоровы. Учитывая, что активных наступательных действий не было, меня направили в заградотряд тоже в качестве зам. политрука. Там было где-то человек сорок. Но как только начались боевые действия – а мы были в трех-четырех километрах от передовой, – нас тут же бросили в бой.

В наши обязанности входило патрулирование лесных дорог. Мы непрерывно ходили по двое и, если нам кто-то попадался, проверяли документы.

Никаких расстрелов в заградотряде я не видел. Командование, офицеры и солдаты уже знали, что война – это не только наступление, но и отход. Поэтому расстреливать за отход и создавать для этого специальные заградотряды не было смысла.

Я помню единственный случай, когда командир батальона на моих глазах расстрелял паникера. Дело было так. После боя мы не успели еще создать настоящей линии обороны, то есть не закопались. В это время появились немецкие танки и пехота. Началась паника. Незадолго до этого нам прислали пополнение из Узбекистана. Плохо подготовленные оказались солдаты, паникеры. В первом же бою, увидев движущиеся на нас танки, все эти новобранцы поднялись и побежали сплошной лавиной в тыл. А немцы тем временем расстреливали их из минометов наповал.

Тогда командир батальона встал во весь рост и скомандовал: «Стоять, назад!!!» Те продолжают бежать. Командир вынимает пистолет и на глазах у всех стреляет в одного из паникеров. Остальные сразу остановились и вернулись на свои места.

Этого командира несколько месяцев таскали на расследование, обвиняя в том, что он превысил свои права! Но его и защищали, потому что в той обстановке остановить обезумевших людей было невозможно и они неминуемо были бы все расстреляны немцами. Мы, уже воевавшие бойцы, были на стороне командира батальона: он выстрелил в одного, чтобы спасти многих.

Ремень отца

В 1942 году на Северо-Западном фронте шли очень тяжелые и упорные бои. Мы там не отступали. Три месяца дивизия стояла насмерть в глухой обороне.

Наша рота была самой крайней на этом фланге – около семидесяти человек почти на километр линии фронта. Рядом сильный, хорошо вооруженный противник. Каждая боевая ячейка наших легких земляных укреплений пристреляна немецкой артиллерией и минометами. За три месяца состав роты сменился трижды. Лишь несколько человек уцелели чудом. А на фронте иногда бывали и чудеса. Иначе не назовешь то, что случилось со мной на рассвете 10 августа 1942 года. В это утро я родился второй раз.

Весь день 9 августа и почти всю ночь шел тяжелый бой. Было много раненых и убитых. Но важнейшую высоту у населенного пункта Полново на берегу озера Селигер, на которой возвышалась, как крепость, старинная русская церковь, мы взяли.

Немцы были взбешены нашей дерзкой операцией, когда значительно меньшими силами мы выбили их с хорошо укрепленных позиций, и контратаковали нас девятнадцать раз, а мы упорно теснили их, сражаясь за каждый метр нашей земли. Потери с обеих сторон были большие.

К утру обе стороны выдохлись. Контратаки немцев становились все слабее и, наконец, прекратились совсем. Поступила команда окопаться поглубже. Чуть брезжил рассвет. Я лежал на левом боку и окапывался саперной лопатой.

Думаю, скорее по звуку, чем в бинокль, немец засек мое положение и полоснул автоматной очередью. Я вдруг почувствовал сильный удар в живот. Потом боль. Пронеслась мысль: ранило!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8