Николай Дубровин.

История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Закавказье. Том 2



скачать книгу бесплатно

Передача новорожденного в руки аталыка сопровождалась у абазин всегда особыми церемониями.

С раннего утра съезжались на пир гости к отцу новорожденного попировать, поджигитовать и попить на славу.

Среди шума и общего веселья раздавались выстрелы, и, по седьмому выстрелу, отец передавал ребенка в руки аталыка.

Все собрание отвечало на седьмой выстрел общим залпом, и на пороге сакли показывалось сияющее от удовольствия и сознания собственного достоинства лицо аталыка.

Бережно держа на руках младенца, он проносил его мерными шагами в свою саклю, между двумя рядами девушек, певших колыбельную песню:

 
Прекрасный мальчик,
Хорошенький мальчик,
Бог посылает в тебе нам джигита…
 

и проч.


Переступив порог своего жилища, аталык клал младенца на пол и, взывая к Мерей-Моп (Сыну Марии), испрашивал благословение новорожденному. Затем, взяв кусок священного воска, аталык прикасался им несколько раз ко лбу и губам воспитанника; потом, нарисовав на куске железа или жести очертание креста, обводил его кинжалом, и таким образом приготовлялся амулет.

Взяв в руки этот кусочек, аталык произносил молитву.

– Бог, сотворивший нас! – говорил он. – Жизни нашей сберегатель, ты даешь нам хлеб, даешь нам мужество и храбрость… избавляешь от пули и шашки врага; помоги мне, в нужде и кровной обиде, оставить на моем оружии кровь врага твоего и моего, недостойного твоей милости, недостойного и моего прощения. Но не дай мне в мести и вражде согрешить против твоего приказания!

«Зашив амулет в кожу и прикрепив к нему тесьму, непременно из воловьей или, еще чаще, из бараньей жилы, аталык надевает это сокровище на ребенка».

В первые дни жизни младенца попечение о нем аталыка может быть сравнено только с попечением родного отца, а ласки, расточаемые им своему воспитаннику, – с нежной любовью матери. До шестилетнего возраста мальчик оставлялся на воле, но с этого возраста начиналось систематическое его воспитание, составлявшее немалый труд для аталыка и пытку для ребенка. С наступлением седьмого года аталык бережно переносил сонного ребенка с мягкого и душистого сена, служившего ему постоянным ложем, на жесткий войлок.

Проснувшись наутро, мальчик приходил в недоумение, но аталык скоро разъяснял ему новость положения.

– Сегодня ты должен проститься с негою и сеном, – говорил он своему воспитаннику. – Тебе ровно шесть лет, а это начало жизни горца, начало терпения, труда, пытки и бессонных ночей. Сегодня мы с тобой забьем первый заряд в дуло винтовки, сегодня ты услышишь первое ржание твоего коня…

– Как моего? – перебивал еще более удивленный мальчик.

– Так, твоего, – спокойно отвечал аталык. – Отец твой знает правила горского воспитания, помнит, что сегодня шестилетие его сына, и прислал ему винтовку, пару пистолетов, кинжал, шашку и чистокровного карабахца.

С этими словами аталык показывал ребенку все вещи и коня, присланного ему отцом.

Молодая кровь кипела в жилах горца; он с охотой учился стрелять, крепко держаться в седле, управлять бешеным конем – все это его тешило, занимало его. Воспитатель учил его не терять напрасно пороха и стрелять без промаха. От забав и легких занятий аталык переходил к более трудным, и мальчик мало-помалу втягивался в суровую и полную лишений жизнь горца.

Часто, в самые темные и ненастные ночи, аталык будил своего воспитанника, накидывал ему на плечи бурку, пристегивал кинжал, а за плечо винтовку и уводил из сакли.

Взявшись рука за руку, молча взбирались они на скалы и проходили по краям бездны. Ветер, волнуя потоки на дне мрачной пропасти, свистал вокруг путников; густой мрак ночи изредка прорезывался ярким лучом молнии и на мгновение освещал окрестность; тогда усталые и измученные, но добровольные скитальцы отыскивали удобное место, расстилали бурки и кидались на свою постель. Но и тут аталык не давал заснуть утомившемуся юноше.

Под свист ветра, вой шакалов и шум катившихся в пропасть камней он рассказывал воспитаннику страшную историю кровной мести или о каком-нибудь привидении, бродящем с незапамятных времен по окружным скалам и нападающем на поздних путников. Докончив свой рассказ, аталык подымался сам с постели и подымал своего молодого товарища.

– Ну, теперь веди меня домой, – говорил он мальчику, накидывая на плечи его бурку, – старайся, привыкай во тьме ночи найти тропинку…

Хороший аталык, приучив мальчика взбираться по ночам на крутизну скал, отыскивать, по признакам, верную тропу над разверстыми пропастями и не страшиться ни воя шакала, ни отдаленного смеха и говора, не кончал еще тем воспитания. С достижением двенадцатилетнего возраста он отправлялся вместе с воспитанником в наезды.

– Едем совершенствоваться, – говорил он, передавая ему новую черкеску, присланную отцом.

В одно утро, заседлав и накормив коней, взяв патронов и горсти три проса, что составляло весь запас съестных припасов, всадники оставляли саклю. Они отправлялись на жизнь скитальческую, жизнь абреков, полную всевозможных лишений. Питаясь тем, что бог пошлет убить в лесу, отдыхая под дождем и на мокрой земле, встречаясь с различного рода опасностями и хищниками, добровольные изгнанники из родного края проводили иногда в таком странствовании целые годы.

По понятию абазин, дитя, отданное на воспитание, до совершеннолетия не должно знать своих родителей и близких родственников, а отцу и матери приласкать его считается большим неприличием и даже пороком.

Отданный на воспитание мальчик оставался в чужом доме до четырнадцатилетнего возраста и затем, с разными церемониями, возвращался в дом родительский.

Проведя лучшие года своей юности в семействе аталыка, естественно, что мальчик привыкал к нему более, чем к родному отцу; что между воспитателем и воспитывающимся устанавливалась прочная нравственная связь и что, наконец, воспитанник свыкался с характером жизни семейства, в котором провел молодость. Это последнее обстоятельство весьма дурно отзывалось на семейной жизни абхазца. Так, случается весьма часто, что отец-христианин отдает своего сына на воспитание аталыку-магометанину. Возвращаясь в родительский дом уже взрослым, некрещеным и исповедующим магометанскую веру, сын вносит в дом отца и все обычаи мусульманства. Следствием этого весьма часто бывают семейные раздоры и полнейший разврат.

Разврат и цинизм проявляются в народе и при погребении умерших. В доме, где бывает покойник, собираются мужчины и женщины, садятся вокруг гроба, проводят всю ночь в пении разных песен, в которых, как говорят, даже зачастую ругают умершего, и, когда одни из присутствующих плачут, другие смеются и поют.

«Один причетник рассказывал, как очевидец, – пишет архиепископ Имеретинский Гавриил, – следующий случай. Читал он ночью около покойника псалтырь. Дом, по обыкновению, был наполнен мужчинами и женщинами, певшими свои песни. Вдруг у него кто-то загасил свечу; огонь же на очаге, посредине комнаты, кем-то мгновенно был залит водою. Воцарилась темнота. Заметно было, что мужчины и женщины кидались друг к другу и перемешивались между собою; послышались смех, писк, визг; гроб покойника опрокинулся в темноте. С какой целью произошла эта свалка – достоверно неизвестно; но есть повод опасаться, что в подобных случаях предаются гнусному разврату и что этот мерзостный обычай есть какого-либо языческого происхождения».

В то время как все присутствующие веселятся, поют и смеются, жена покойного, чтобы не потерять всякое уважение в народе, обязана оплакивать мужа, с выражениями отчаяния и самоистязания.

В нескольких шагах от дома, около которого толпится немалое число мужчин и женщин, приезжающий на похороны останавливается, слезает с лошади и просит уведомить вдову о своем приезде.

Через некоторое время из дома слышится громкий плач, дверь отворяется и, рыдая и заливаясь слезами, выходит жена покойного. Несколько молодых девушек, родственниц покойного или неутешной вдовы, окружают и поддерживают ее. Волосы ее распущены, и на ней надета длинная черная шерстяная рубашка, с открытою грудью; лицо, грудь и руки исцарапаны и избиты до крови.

Выслушав выражения участия и скорби, которые высказывает приезжий по поводу постигшего ее горя, вдова вводит его в комнату, где плач и рыдания, сопровождаемые ударами в лицо и грудь, снова возобновляются с удвоенною силой и продолжаются до тех пор, пока вдова не придет в изнеможение. Эти сцены должны повторяться с каждым новым приезжим до самых похорон.

Между абхазцами, даже и христианами, до сих пор поддерживается обычай хоронить умерших по лесам, или близ дорог, или близ домов, но не в церковной ограде. Через несколько недель после похорон семейство умершего обязано совершить поминки по нем. На поминки собирается множество народа, они продолжаются не менее трех суток, в течение которых все живут за счет родственников умершего. Поэтому, как бы в покрытие издержек и расходов, каждый гость обязан сделать посильный подарок. Он приносит то, чем богат: оружие, сукно, холст, материю, лошадей, скотину, баранов, домашнюю птицу, зерно и проч.

Поминки происходят почти всегда на открытой поляне, где-нибудь поблизости от деревни.

«Вся поляна была покрыта людьми и лошадьми, – говорит очевидец одних поминок, – расположенными живописными группами под тенью высоких шелковичных дерев, обвитых виноградными лозами.

Народу собралось более двух тысяч. В открытом поле стояли подмостки с кроватью, убранной коврами, материями и платьем, принадлежавшим покойнику. Возле подмостков сидела вдова под черным покрывалом, окруженная множеством молодых и очень хорошеньких женщин, в самых ярких нарядах. Недалеко от нее братья покойника держали под уздцы трех лошадей, оседланных разными седлами, детским, щегольским с серебряными украшениями и боевым. Когда я приехал, все еще были заняты утренним угощением. Груды вареного мяса и баранины истреблялись с неимоверной скоростью; котлы с просом кипели во всех местах, вино, разносимое в глиняных узкогорлых кувшинах, лилось ручьем».

По окончании трапезы и насыщения желудков народ образовал огромный круг, в середину которого, и в сопровождении импровизатора, ввели лошадь, оседланную детским седлом. Импровизатор рассказывал, рифмованным напевом, как рос покойный в детстве, на радость и утешение своих родителей. Когда введена была лошадь с красным сафьянным седлом, он пел народу о красоте и ловкости умершего, составлявшего предмет вздохов многих абхазских красавиц; при появлении лошади с боевой сбруей восхвалялись военные достоинства, храбрость и хитрость покойного. Конец каждой фразы импровизатора сопровождался громкими вскрикиваниями толпы и ударами по лицу, в знак скорби и сожаления. Каждое утро в течение трех дней повторялась аккуратно эта церемония, со всеми ее подробностями. После того стреляли из ружей «разными способами, с присошек и с руки, в неподвижную и подвижную мишени, в кружок, поднятый на высоком шесте, и в живого орла, привязанного к вершине его на длинной веревке. За удачные выстрелы раздавались призы разного достоинства, начиная от огнива до поясного ремня, до пистолета в серебряной оправе».

Весь день затем, до позднего вечера, гремят повсюду выстрелы, а с наступлением сумерек при свете разведенных костров присутствующие пируют.

На третий день поминок назначается скачка, которой и заканчивается тризна по умершему. В скачке принимают участие исключительно мальчики от 12– до 14-летнего возраста. На лошадях, оседланных черкесскими седлами, но без подушек, для того чтобы не сидеть, а стоять в стременах, скачут они на значительное расстояние от 30 до 50 верст, туда и обратно, по местности чрезвычайно пересеченной. Состязающихся в скачке почти всегда сопровождает огромная толпа любителей и охотников. Скачущие могут побуждать своих лошадей криком, гиком и хлопаньем, но не касаясь лошади плетью. Вся ватага, состоящая часто более чем из сотни всадников, несется через бугры и рытвины, по полям и по лесу, на гору и под гору, думая только об одном, как бы прийти первому и получить приз, часто весьма неценный.

Редко такая скачка обходится без несчастья. Мальчики падают с лошадей, убиваются до смерти, и за одними поминками следуют другие, на которых повторяется снова та же бешеная скачка.

Вдова умершего, по обычаю абхазцев, может выйти замуж за родного брата покойного, если на то существует обоюдное согласие. Но если согласия этого нет и вдова остается в затруднительном положении относительно материального благосостояния, то в Абхазии существует прекрасный обычай, по которому жители аула всегда помогут ей посеять и убрать хлеб и обеспечат ее существование. Забота о бедных развита в народе и составляет одну из хороших сторон общественной жизни абхазца. Здесь нет нищих, как мы привыкли видеть в других местах, и бедные всегда получают пособие от общества.

Глава 4

Сословия, существовавшие в Абхазии. Права и обязанности владетеля. Права и обязанности остальных сословий. Политический строй абхазского племени. Родовые союзы. Народные собрания. Кровомщение. Народный суд. Виды преступлений и наказаний. Военное устройство абазин


Абхазия представляет собою страну, вышедшую из дикого состояния, но не успевшую резко отделиться от него по своему образу жизни, характеру и обычаям. Зародыш гражданской жизни хотя и привился между народом, но не успел еще сложиться в прочное целое, не успел еще принести ожидаемых плодов.

Страна эта находится в переходном состоянии: закоренелые дикие обычаи еще не оставлены народом, а цивилизация бросила свой первый луч и произвела смешение понятий, обычаев и верований.

Основанием общественного устройства страны служили, как и у других горских племен, все те же родовые союзы, которые представляли собою как бы административные единицы, на которые была разделена вся страна. Поводом к образованию союзов послужило анархическое состояние общества и необходимость защиты, что, при отсутствии правительственной власти, естественным образом служило соединению в одно целое населения данной местности, для ограждения совокупными силами своих прав от покушений извне и для составления взаимного поручительства об имущественном обеспечении. Каждый из образовавшихся таким образом союзов составлял одно целое, жил собственной внутренней жизнью и действовал сообща в тех вопросах, которые касались обеспечения своих личных и имущественных прав или мер, принимаемых для охранения внутренней и внешней безопасности. В состав такого союза входили все сословия известной местности, с теми правами и обязанностями относительно друг друга, которые с давних пор были освящены сначала необходимостью, а потом привычкой, обратившейся в обычай. Необходимость в противодействии большей силе, для действия против внутренних и внешних врагов, заставляла родоначальников союзов или родов соединяться по нескольку в одно целое. Понятно, что при таком соединении один род или даже отдельное лицо являлись преобладающим над всеми остальными. Подобное преобладание было тем более естественно, что при постоянно тревожном и напряженном состоянии общества защита его была возможна только при предоставлении одному лицу распорядительной власти. Такое исключительное положение некоторых родов и особенность лежавших на них обязанностей способствовали выделению их из всего населения известного участка и обусловили за ними некоторое уважение со стороны остального общества. Уважение это, переходя из рода в род, дало начало некоторым правам, предоставленным отдельным родам самим обществом, которое, с течением времени укрепляя их, как бы само признало некоторые роды привилегированными и стоящими выше остального населения.

Оттого в абхазских племенах преобладал не только аристократический элемент, но и существовала смесь феодальной системы вместе с удельною. Общества абхазского племени, не входящие в состав собственно Абхазии, как то: цебельда, самурзакань, джигеты, медовеевцы и проч., составляли аристократические республики, в которых княжеские и некоторые самостоятельные дворянские роды, господствуя над низшими сословиями, и в том числе над второстепенными дворянскими родами, сами существовали на тех же началах безвластия, которое составляло отличительную черту черкесских племен. По политическому значению народных сословий все различие между черкесским и абхазским обществом состояло в том, что в первом пользовались политическими правами и составляли республику три сословия: князья, дворяне и тфокотли, а в последнем два: князья и самостоятельные дворянские фамилии. Но между этими двумя племенами было другое существенное и важное различие: это преобладание в абхазских племенах аристократического элемента. Господствующее сословие у этих племен составляют князья, которые, по народным обычаям, поставлены были в обществе так высоко, что не только считались неприкосновенными для людей прочих сословий, но суд даже и не определял пени за убийство князя, как бы не допуская и мысли о возможности посягательства на их особу и искупления убийства их какою бы то ни было ценой. В случае убийства князя кем-либо из низших, хотя бы нечаянно, адат осуждал на истребление весь род убийцы. Хотя подобные приговоры давно не исполняются, но хранятся и выставляются князьями как доказательство их высокого положения в обществе. Подвластные князя обязаны были защищать его, выходить, по его требованию, с оружием и мстить за него. Со своей стороны, князь обязан был защищать своих подвластных от обид и охранять их собственность. Он был судья и посредник в раздорах и тяжбах своих подвластных, за что и получал известную плату в свою пользу.

Собственно в Абхазии существовало, кроме особы владетеля, восемь главных видов сословий: тявада — князья; амиста в Абхазии и жноскуа в Самурзакани, дворяне; ашнахмуа, или просто шинакма[7]7
  Слово грузинское, означающее придворного.


[Закрыть]
(телохранители владетеля), анхае (в Самурзакани пиош) и азаты — все три составляли нечто вроде среднего сословия. Собственно же зависимым сословием были амацюрасгу (в Самурзакани мойнале); ахуйю (в Самурзакани дельмахоре) и ахашала.

Все эти сословия были подчинены центральной власти, сосредоточенной, до некоторой только степени, в лице владетеля Абхазии и Самурзакани. Сан владетеля принадлежал фамилии князей Шервашидзе, в которой он и переходил по наследству старшему в роде, по прямой линии мужского пола.

На попечении правительственной власти Абхазии и Самурзакани прежде всего лежала обязанность ограждать население от внешних врагов и обеспечить своих подданных от нарушения личных и имущественных прав каждого. Такая обязанность правительства обусловливалась географическим положением страны, характером внешних сношений и, наконец, особенностью условий внутренней жизни населения. Прилегая непосредственно к вольным и независимым обществам, Абхазия была театром беспрерывных военных предприятий и хищнических вторжений со стороны этих обществ, угонявших скот, грабивших жителей и уводивших в плен абхазцев. С другой стороны, преступник, не могший оставаться в Абхазии из опасения преследований, находил себе среди тех же племен надежное убежище, и, наконец, горные пастбища, лежавшие на границе Абхазии и Самурзакани с вольными обществами, служили местом постоянных ссор и кровавых столкновений во время летней пастьбы скота. Ко всему этому надо прибавить, что до появления русской власти и дадианы мингрельские не упускали удобного случая вторгнуться с востока в Абхазию, как страну им неприязненную.

Разорение страны и бедствия от подобных вторжений еще более усиливались от недостатка единства в народе, не имевшем сил воспрепятствовать вторжениям. Внутреннее устройство страны основывалось, как мы видели, на существовании многих отдельных союзов, противодействовавших административной централизации; обычай кровомщения, существовавший в Абхазии в значительных размерах, и, наконец, обычай ассаства, или произвольного переселения каждого из одной общины в другую, послужили к развитию самоуправства и установили безнаказанность за такого рода преступления, которые не оправдывались и самими туземцами.

Ко всем этим неустройствам присоединялось еще и то, что среди владельческого рода происходили постоянные распри и, по самому положению правителей, не располагавших никакой общественной суммою и имевших лишь средства для собственного пропитания, чувствовался постоянный недостаток в материальных средствах, лишавший владетелей возможности осуществить какую бы то ни было правительственную цель.

«Таким образом, внешняя поддержка являлась предметом почти необходимости для возможного поддержания в стране авторитета владетельской власти. В Абхазии давали такую поддержку сначала турки, потом русские. Но и при этом условии владельческая власть давала лишь весьма слабое обеспечение внешней и внутренней безопасности, между тем потребность в той и другой, естественно, чувствовалась всегда населением, и притом самая настоятельная. Это обеспечение устроилось внутренней жизнью населения, при посредстве обычных установлений, выработанных опытом, силами самого населения. Такая связь обычая с внутренним устройством страны, обеспечивавшим населению его личные и имущественные права, составляет основу силы абхазского обычая, дающую объяснение, почему он мог жить, сохраняться независимо от частой перемены правительственной власти и смятений, возбуждавшихся членами владельческого дома, а также другими сильными родами. Устройство было далеко не идеальное. Оно вполне соответствовало почти естественному состоянию населения страны и слабости его умственного развития. Во всяком случае, внутреннее устройство страны, основанное на силах, чуждых владельческой власти, содействовало ослаблению ее авторитета, и она явилась слабой перед народным обычаем и должна была делать ему уступки».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12