Николай Ямской.

Московские бульвары: начало прогулки. От станции «Любовь» до станции «Разлука»



скачать книгу бесплатно

«Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!»

Чем был славен этот германоязычный писатель начала прошлого века? А тем, что оказался мало кем превзойденным мастером изображения мира абсурда, варварства, страха. Точно в таких же красках можно охарактеризовать то действо, что с помощью фотокамеры фиксировал Ильф 5 декабря 1931 года из своего окна. Потому что именно в этот день храм – предшественник нынешнего главного кафедрального собора страны – был превращен в руины. Причем не просто так, а планово. В том смысле, что в полном соответствии со сталинским Генеральным планом реконструкции Москвы. По замыслу его главного заказчика новой градостроительной доминантой в данном районе Москвы должен был стать Дворец Советов. Из всех выставленных на конкурс работ Сталин выбрал воистину самый циклопический проект архитекторов Бориса Иофана и Владимира ГЦуко.

Полтонны пафоса на квадрат

Согласно этому проекту общая высота новостройки на Соймоновском проезде должна была составить четыреста двадцать метров. Размеры только одной, венчающей всю конструкцию стометровой статуи Ленина прямо-таки обескураживали. Например, указательный перст вождя вытягивался вперед аж на шесть метров. Длина ступни составляла четырнадцать метров, плечи разворачивались на тридцать два метра. Голова этого монстра по объему немногим уступала Колонному залу Дома союзов: недаром в ней планировалось устроить нечто вроде библиотеки – кладовой марксистско-ленинской мысли.

Общий вес статуи, вознесенной на более чем трехсотметровую высоту, предполагался в пределах 6000 тонн. А суммарная площадь поверхности – 14 000 квадратных метров.

Штаны вождя из облаков

Трудно утверждать, что была я слава храма Христа Спасителя, когда-то встречавшего блеском своего золоченого купола путешественников еще на дальнем подъезде к Москве, не давала покоя кремлевскому хозяину. Однако мысль, что при своих гигантских высоте и габаритах новый «ориентир» непременно заткнет за пояс старый, скорее всего, имелась. И хотя специалисты уже прикинули, что при пасмурной погоде «кладовая марксистско-ленинской мысли» вместе с указующим перстом вождя и его могучим торсом закроются тучами, а из нижней кромки облаков будут высовываться лишь штаны и ботинки, Сталину об этом не говорили.

Видно, понимали, что предпочтительнее докладывать о другом. Например, о том, что статуя вождя мирового пролетариата будет превышать статую Свободы в США в три раза по высоте и в два с половиной – по весу.

Эскиз Дворца Советов

Против лома нет приема?

Ан нет, есть, оказывается! Потому что многочисленные попытки большевистским наскоком «расчистить старое для возведения нового» окончились полным конфузом. Оказалось, что ни ломом, ни специальными зубилами стены храма не взять. Они были сложены из крупных плит песчаника, которые при кладке вместо цемента заливали расплавленным свинцом. Тогда – пореволюционному – решили взрывать.

Предстоящая акция был санкционирована лично Сталиным и проведена специальным решением Политбюро ЦК ВКП(б), под которым кроме визы самого вождя красовались автографы его ближайших соратников. Один из них принадлежал Лазарю Кагановичу – второму в ту пору человеку в руководстве партии большевиков и первому, кто персонально следил за исполнением воли вождя в Москве.

Как «задирали подол матушке-России»

По весьма распространенной легенде, именно с этими словами «железный Лазарь» ровно в 12 часов 5 декабря 1931 года торжественно крутанул рукоятку взрывного устройства, запустившего механизм «приведения приговора в исполнение».

Отнюдь не легендой, а самой что ни на есть реальностью стало то, что при подготовке этого и нескольких следующих подрывов участвовать в таком грандиозном варварстве отказалась целая группа людей. Всех их сразу же арестовали. Следы двух инженеров при этом не разысканы до сих пор.

В целом вся процедура подрыва на обитателей близлежащих домов и других вольных или невольных свидетелей происшедшего произвела ошеломляюще гнетущее впечатление. Среди них оказались живший тогда неподалеку – в доме номер 14 на Волхонке поэт Б.Л. Пастернак и зашедший его навестить друг, известный литературовед Л.В. Гартунг.

Над нашей Родиною дым…

По горячим следам происшедшего Гартунг описал увиденное в своем дневнике следующим образом: «Мы с Б. Л. смотрели из окна, как готовится взрыв Храма, и после того, как здание рухнуло, печальные, отошли от окна, подавленные и молча…» Примерно такие же чувства вызывает опубликованная через много лет фотосъемка Ильи Ильфа. Осуществлял ее он, заметим, рискуя огрести большие неприятности. Поскольку делать это было разрешено лишь нескольким строго отобранным операторам «Союз-кинохроники». Сразу же по завершении операции официальная пленка была на много лет засекречена – настолько жуткое и одновременно гнусное впечатление производило все на ней запечатленное. Точно такой же апокалипсис – на снимках, сделанных Ильфом. Да и что иное можно испытать тогда, когда сначала видишь, как во вздыбленных взрывом к небу клубах известковой пыли медленно тонет, но не сдается погибающий храм. А в финале оказываешься перед огромной горой строительного мусора, от одного вида которой у каждого нормального человека сжимается сердце…

Демонтаж «мечта мародера»

Между прочим, предшествующая подрыву процедура «обдирания» храма оказалась не менее впечатляющей. Даже много лет спустя Владислав Микоша – один из допущенных к съемке операторов «Союзкинохроники» – потрясенно вспоминал, как на чудесные мраморные скульптуры накидывали буксировочные тросы и за шею выволакивали наружу. Ангелов – так, что у них отлетали головы и ломались крылья – сбрасывали с высоты на землю, в грязь. Мраморные горельефы раскалывали. Порфировые колонны дробили отбойными молотками.

Санкционировавшая всю эту вакханалию власть, приговорив храм к уничтожению, по-своему, по-мародерски, повелела все более или менее ценное приспособить для нужд «народного хозяйства».

«А в России купола кроют золотом…»

Начали, понятное дело, с них. Ведь только на один, главный – тот самый, что при своей более чем стометровой высоте просматривался еще на дальних подступах к Москве, в свое время пошло более четырехсот килограммов драгоценного сплава. Кровлю из покрытой золотом меди с этого и других куполов курочили сотрудники хоз-службы тогдашней госбезопасности. После чего для смывки золота химическим путем отправили на завод имени своего тогдашнего начальника В. Менжинского. С четырнадцатью колоколами тоже не церемонились. Отнеслись как к обычному металлическому лому, присоединили к тому, что посрывали с других церквей. И переплавили в общем котле. Полученное сырье использовали для различных нужд, не обделив и пролетарское искусство. Например, использовали для отливки легендарного пограничника с собакой и других бронзовых скульптур числом шестьдесят четыре, что по сей день остаются главной приметой подземного вестибюля станции метро «Площадь Революции». В целости сохранился лишь один четырехпудовый колокол с башенных часов. И то лишь потому, что, временно складированный вместе со всем механизмом, через семь лет был пристроен на верхней площадке Северного речного вокзала.

«Изъять!» – читай «Уничтожить!»?

С такой же «революционной целесообразностью» был нанесен удар и по интерьерам. Для чего была даже создана специальная Комиссия по изъятию художественных ценностей. Кто и как в этой комиссии будет все в конечном счете решать, говорилось даже в самом ее названии. Ибо ключевым словом там было «изъять», а «сохранить» отсутствовало вовсе. Имеющиеся в госархиве протоколы комиссии – яркое тому подтверждение. Вот как, к примеру, советские «искусствоведы в штатском» распорядились храмовой живописью (протокол от 17 августа 1931 года). Оказывается, из всего имеющего неоспоримую художественную ценность богатства они повелели сохранить только по одной работе художников В. Сурикова и Г. Семирадского. Выполненная маслом по штукатурке работа «Тайная вечеря» последнего представлена сегодня в храмовом музее. Но лишь, заметим, фрагментом, потому что остальное все равно «оказалось утраченным». Аналогичная драма с горельефами. Из тех, кого ждала неизбежная гибель при демонтаже, комиссия нашла достойным «сохранить жизнь» лишь шести выполненным скульпторами А. Логановским и Н. Рамадановым. Сегодня эти замечательные работы вмурованы в крепостную стену на задах Донского монастыря. Рекомендую всем желающим посетить. И заодно сравнить с тем, что ныне украшает фасад нового, так сказать, регенерированного храма. Полагаю – будете впечатлены!

Фрагменты храма Христа Спасителя в Донском монастыре

Цена «музейной слезы» в твердой валюте

Единственными, кто в те лихие времена пусть робко, пусть «со слезой в голосе», но пытался хоть что-то действительно спасти для будущих поколений, были музейные работники. Музей в Коломенском, например, упрашивал отдать им золоченый парапет с подсвечниками. Но получил категорический отказ на том-де основании, что эта изумительной красоты часть беломраморного инкрустированного алтаря-часовни «не имеет художественной ценности».

Впрочем, что там парапет, если весь алтарь целиком «припечатали» резолюцией: «Представляет лишь научно-технический интерес».

Однако концепция, похоже, поменялась, когда совсем не «научно-технический», а вполне коммерческий интерес проявили обратившиеся к советским властям зарубежные ценители прекрасного. Не скупясь на валюту, они приценивались и к иконостасу, и к алтарю в целом.

«При выносе тела покойник сопротивлялся»

Между прочим, и с тем и с другим история «секретная», а если называть своими словами – темная. С иконостасом, утверждают архивисты, у заокеанских покупателей не выгорело. А мне кажется – не факт. Потому как то же самое долгие годы талдычили про сам алтарь. Помню даже публикацию со ссылкой на сведения из Музея камня Академии архитектуры СССР, где утверждалось, что великолепный – в виде небольшого храма – алтарь из каррарского мрамора действительно пытались купить американцы. Но якобы оказалось, что его невозможно разобрать и, стало быть, протащить сквозь двери – так крепко были скреплены мраморные доски. В результате публикация завершалась весьма обтекаемой, но однозначно похоронной фразой: «Поэтому он погиб».

Надежда умирает последней

Однако есть версия, что не совсем. И если хорошенько покопаться, кое-что может даже «воскреснуть». Ниточка, по некоторым сведениям, вела к Элеоноре Рузвельт – супруге президента США. Непреклонная исключительно к собственным гражданам советская власть кое-что из алтаря не только «протащила», но не то продала, не то даже подарила именно ей. Надо отдать должное госпоже Рузвельт, прекрасно осознавая истинную ценность приобретения, она не сочла себя вправе оставлять такую святыню в личной собственности. А передала «презентованное» в дар Ватикану. Так это или нет – тема особого, оставляющего хоть какую-то надежду расследования. Да только дикие прецеденты с другими раритетами все же оптимизма не внушают. Пример тому – совсем уж варварская история, которая произошла с памятными досками из широкого коридора вокруг внутреннего храмового пространства. Напомню, теми самыми, на беломраморной поверхности которых золотыми буквами были выведены имена всех отличившихся – в том числе убиенных или даже только раненых – героев Отечественной войны 1812 года.

Чтобы Иваны не помнили родства

В нынешнем храме их, слава богу, восстановили. Чем отчасти прикрыли позор тех, по распоряжению которых оригиналы при демонтаже были пущены в дело. И как! Какую-то часть, стесав бестрепетной рукой имена сражавшихся за Отечество, пустили на отделку вестибюля Института органической химии АН СССР. А какую-то, развернув тыльной стороной наверх, использовали для облицовки ступеней входной лестницы Третьяковской галереи. Оставшееся просто раздробили, превратив в обыкновенный насыпной материал. В связи с этим никак не идет из памяти рассказ отца из довоенных времен. Тогда, гуляя с моим старшим братом по аллеям Сокольнического парка, они нет-нет да и подбирали с утрамбованных дорожек белоснежные мраморные осколки. На одном, довольно крупном даже обнаружился фрагмент с характерным контуром буквы «ъ». Видимо, это было все, что по замыслу начальствующих Иванов, не помнящих родства, должно было нам остаться от исторической памяти и русской воинской славы.

Утилизация по-советски: поминальные адреса

Увы, даже если точно знать, куда были пристроены «трофеи» с прежнего храма, подобраться к ним в ряде случаев совсем не просто. Ну кто же вас, к примеру, встретит с распростертыми объятиями в том же облицованном «трофейным мрамором» вестибюле Института органической химии? Или с чего это вдруг пригласят в зал заседаний ученого совета в высотке МГУ на Воробьевых горах, если вы «ни чего не член»? А ведь именно это помещение украшают четыре удивительной красоты яшмовые колонны из внутреннего убранства храма – единственные, между прочим, уцелевшие после учиненного в нем перед подрывом разгрома. И вообще, если бы сегодня на все содранные со старого собора «трофеи» догадались бы повесить таблички о происхождении, больше всего их, пожалуй, оказалось бы в метро. К примеру, из избежавшего участи быть раздробленным в крошку мрамора изготовлены сиденья и шесть вертикальных четырехметровых светильника в подземном вестибюле станции метро «Новокузнецкая». Этот же материал использовали в облицовке аналогичных наземных и подземных помещений станций метро «Охотный ряд» и «Кропоткинская».

«Куда, куда все удалили?»

Вот чем все-таки хороши метрополитеновские объекты – так это не столько тем, что там до сих пор, говорят, живет призрак Кагановича, а более всего наличием очевидных следов его и прочих «народных слуг» утилизаторской деятельности. Ну зацепились вы, скажем, ненароком за облицовку на той же «Кропоткинской». Удивились: а чтой-то она набрана из разновеликих плит? Дальше уж и до их происхождения можно докопаться. А оттуда уж и до фамилий «главных именинников» совсем недалеко.

С нынешними «утилизаторами» исторических руин куда сложнее. Относительно свежий пример – судьба останков возведенной в 1935 году пафосной гостиницы «Москва». В 2002-м, объявив ее «ветхой» и «устарелой», здание быстренько сровняли с землей.

Гарантированно летальный исход

По сравнению с прошлым столетием проворность сносов начала нового века оказалась ну просто на порядок выше. А уж про тайны «утилизации» и вовсе не с кого спрашивать. В лучшем случае добьетесь от застройщиков ремарки. И хорошо, если в пусть лаконичной, но корректной форме – ну типа комментария тогдашнего российского президента, который на вопрос корреспондента о судьбе ушедшей на дно подводной лодки «Курск» с подкупающим простодушием ответил: «Она утонула»! В процессе сноса старой, еще щусевской «Москвы» тоже многое что «утонуло». Причем, похоже, с концами. К примеру, тот же снесенный одним махом зал легендарного гостиничного ресторана, стены которого были облагорожены драгоценным отделочным камнем все с того же старинного храма Христа Спасителя. Или содранный с него же лабрадорит, пущенный затем на облицовку гостиничного цоколя.

Вот уж, кстати, материал такой прочности, про который ну никак не скажешь, что он может «устареть» или «обветшать»!

В буднях великих строек

Фальк, пребывавший, напомним, с 1927 года в творческой заграничной командировке, вернулся домой десять лет спустя. И сразу же попал в совершенно иную Москву.

Страной безраздельно правил Сталин. Под покровом ночи по городу шастали тюремные «воронки», замаскированные под фургоны с надписями «Хлеб» и «Мясо». По совершенно надуманным, зачастую откровенно издевательским по своему идиотизму обвинениям людей выхватывали прямо из постели и везли на допрос. В лубянских кабинетах и расстрельных боксах НКВД в Варсонофьевском переулке просто зашивались от работы. Днем же по какому-то чудовищному контрасту все сливалось в общем шуме парадных маршей и спортивных праздников. Временами казалось, что весь народ только и делает, что «радостно трудится да весело смеется» и дружным хором выводит: «Нам песня строить и жить помогает!»

Где много шума, там мало мысли

Однако под ту же песню и в той же Москве без всякого разбора – а порой и даже особого смысла – ломали, сносили, выкорчевывали. Причем это только с первого взгляда казалось, что вырубают всего-навсего яблоневые посадки на Садовом кольце или при расширении улицы Горького уничтожают какую-то историческую застройку. На самом деле обрубали вековую связь поколений, сравнивали с землей уникальные памятники старины, рушили людские судьбы и даже обрывали чью-то жизнь. Тот же Соймоновский проезд, утратив вместе с храмом Христа Спасителя окружающий его сквер, поначалу просто-напросто оголился. А затем и вовсе превратился в обочину огороженной дощатым забором строительной площадки с ее суетой, пылью и грохотом.

В месте разрыва

В этом шуме звоночки трамвайной «Аннушки» если и не тонули окончательно, то прорывались с огромным трудом. И звучали ностальгически, словно предчувствуя скорое окончание своей четвертьвековой беготни вокруг Белого города. В таком виде маршрут линии «А» просуществовал до 1936 года, когда были сняты рельсы на набережных у Кремля. Правда, и после этого «Аннушка» целый год все равно ходила кольцевым маршрутом: ее временно пустили по объездному пути через Болото и Балчуг. Но потом началась реконструкция мостов через Москву-реку. И кольцо разорвалось окончательно, потому что конечными пунктами стали Павелецкий вокзал и станция метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»).

Сама эта станция на выходе Гоголевского бульвара к площади Пречистенских Ворот появилась в 1935 году – одновременно с пуском в эксплуатацию первой очереди столичного метрополитена. А до этого на этом месте несколько лет стояла огороженная дощатым забором площадка с метростроевской шахтой.

К вопросу о неоднозначной природе «исторического оптимизма»

Другой, куда более протяженный забор из теса начинался уже за площадью. Отхватив местами проезжую часть, он сплошняком тянулся по всему проезду. И, завернув по набережной Москвы-реки в сторону Большого Каменного моста, растягивался еще метров на триста. Работы по нулевому циклу на окруженной забором стройке, которая охранялась как режимный объект, с улицы, конечно, не просматривались. Но зато, когда начался монтаж огромного металлического каркаса будущего здания Дворца Советов, процесс уже можно было наблюдать воочию. Балки, которые составляли основу конструкции, изготовлялись из особой прочности стали, специально созданной для возведения данного объекта. Она даже маркировалась по начальным буквам его названия, то есть «ДС».

Монтаж будущего архитектурного колосса начался довольно бурно. Однако со временем стал все более приобретать какой-то судорожно-импульсивный характер. Что, впрочем, на первых порах не вызывало у большинства никаких сомнений. Тем более что уже вошло в привычку: если партия говорила «Надо!», народу полагалось бодро отвечать «Есть!».

Даешь «мировую кричалку»!

Правда, обитателям нечетной жилой стороны Соймоновского проезда «исторический оптимизм» давался с трудом. Очень уж это ощущение подрывало предчувствие неотвратимо надвигающейся на них беды. Ведь по сталинскому Генеральному плану реконструкции Москвы из-за возведения Дворца Советов весь их ряд – от бывшего дома Перцова до углового с Остоженкой строения номер 9 и на всю глубину вплоть до 2-го Обыденского – попадал под снос. Уникальный исторический уголок Москвы собирались радикальным образом «преобразовывать и благоустраивать». А как же иначе? Ведь в планах «освоения» прилегающих к будущему дворцу территорий архитекторам уже была дана команда проектировать «трибуну трибун» для вождя и его соратников. И вообще, всячески расширять территориальную зону «всесоюзной вышки», откуда, по словам пролетарского стихотворца Демьяна Бедного, «мощным кличем на раз на весь мир прокричит наших слов динамит».

«Спасайся, кто может!»

Понятно, что позволить себе не попасть под каток грядущего массового отселения с «мутными» перспективами в виде «подселения» и, пока не поздно, самим подыскать себе новое жилье могли лишь единицы. Для подавляющего большинства граждан СССР квартирный вопрос как был, так долгие еще годы и оставался самым трудноразрешимым. Даже те, кто был достаточно состоятелен, чтобы вступить в только-только тогда появившиеся немногие кооперативы, оставались за бортом. Потому что требовалось еще признание у претендента особых заслуг перед советской властью. Или уж слава такого вселенского размаха, чтобы даже высшие «небожители» из партгосаппарата просто так отказать не могли.

Ильфу и Петрову в этом плане подфартило. После выхода второй книги о приключениях Великого комбинатора их популярность в среде читающей публики достигла грандиозного масштаба. Поэтому «за так» им жилищные условия хоть и не стали улучшать, но и палки в колеса при вступлении в один из первых литфондовских кооперативов в Нащокинском переулке ставить не стали. В начале 1934 года Ильфы и Петровы, приобретя по небольшой, но отдельной квартире, наконец-то там воссоединились.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Поделиться ссылкой на выделенное