Никола Скотт.

Секрет моей матери



скачать книгу бесплатно

И только повесив трубку, я осознала, что вообще-то не знаю ни имени, ни номера телефона этого человека. И понятия не имею, о чем шла речь. Неужели он действительно сказал «четырнадцатого февраля»? Это странно, потому что… Что он может знать о четырнадцатом февраля? И, раз уж на то пошло, кто он такой? Я нахмурилась, глядя на телефон и на время забывая об отсутствии слез и огромном коме в горле. Нужно будет спросить у миссис Бакстер. Может быть, она ответит на мои вопросы.

Голоса в передней. Шарканье туфель по плитам, стук каблуков в направлении туалета, скрип закрывающейся входной двери.

– Что ж, до встречи, – донесся сквозь стену голос Джаса. – Дядя Фред, хочешь, я подвезу тебя на станцию? Мне еще нужно забежать в больницу.

– Понятия не имею, где Эдди. Она говорила, что придет, – голос Венетии был немного хрипловатым и казался едким, и я сжалась от страха в своем укрытии, все еще держа в руке телефон горчичного цвета и чувствуя неотвратимое приближение момента, когда сестра меня обнаружит.

Кто-то еще прошелся взад-вперед, и наконец наступила тишина. Я напряженно прислушивалась. Возможно, Венетия тоже ушла, предоставив кому-то другому убирать на кухне, и я смогу покинуть укрытие, найти коробку с пирожными и поговорить с миссис Бакстер и отцом. Сегодня у нас в кондитерской были бисквитные рулеты, и я принесла пять самых пышных, с ароматом ванили, усыпанных терпкими рубиновыми ягодами малины. Я положила их в коробку. В конце долгого утомительного дня нет ничего лучше, чем золотистый улун миссис Бакстер и кусочек бисквитного рулета с кремом.

Моя черная сумка «Whistles» стояла на полу, а куртка, которую я уронила на маленькое кресло, когда зазвонил телефон, соскользнула на пол. По ковру рассыпалось несколько монет – маленькие островки беспорядка в кристально чистой комнате. Я поспешно опустилась на колени, чтобы собрать их, и уже намеревалась встать, как вдруг заметила под столом какой-то предмет. Это была сумочка моей мамы.

Некоторое время я смотрела на нее, а затем, боясь передумать, протянула руку и вытащила ее оттуда. Цвета графита, элегантно-прочная винтажная сумка «Herm?s»; что ж, она была бы винтажной, даже если бы мама не приобрела ее в начале семидесятых. Она купила ее на свою первую премию, полученную за труд о современниках Джейн Остин, которые, по всей видимости, были гораздо более успешными, чем известная писательница, однако о них успели основательно забыть. Я провела пальцами по неровной кожаной поверхности. Я понятия не имела, почему эта сумка стоит здесь, однако, с другой стороны, где же ей еще быть? Мой отец до сих пор спал на правой стороне кровати. Рядом с ним по-прежнему лежали мамины подушка и одеяло, а под лампой – ее открытая книга. Венетия, несмотря на прохладное отношение к жизни вообще и ко множеству моих недостатков в частности, боготворила маму с таким обожанием, что, пожалуй, могла бы обернуть ее кабинет липкой пленкой, чтобы сохранить его для истории, поэтому на ведре по-прежнему висели мамины садовые перчатки, навеки принявшие форму ее рук, а под раковиной в ванной на втором этаже лежала книга «Расцвет мисс Джин Броди»

(Зд" id="a_idm140640280737440" class="footnote">[1]1
  Роман Мюриэл Сары Спарк. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)


[Закрыть]
, набухшая от влаги; мы оставили мамино пальто на вешалке в прихожей, ее шампунь в д?ше… Следовало бы написать мистеру Хэмишу Макгри гневное письмо.

Я поставила сумочку на стол. Если мы когда-нибудь решим разобрать мамины вещи, сумку «Herm?s» наверняка заберет себе Венетия. Они с мамой разделяли любовь к простому элегантному шику; им обеим нравилось быть красивыми и обладать всеми этими чудесными мелочами, благодаря которым день становится ярче. Венетия знала, что подарить маме на день рождения, и той всегда нравились презенты младшей дочери. Наблюдая за тем, как мать разворачивает тщательно продуманный подарок отца и стильную коробку от моей сестры, я прилагала максимум усилий, чтобы не спрятать свой собственный, с трудом выбранный, выстраданный подарок, зная, что он совсем не такой красивый, как кашемировая шаль, которую купила маме Венетия.

Забавнее всего, что внешне я была гораздо больше похожа на мать, чем моя сестра. Мы обе были невысокими, с непокорными темными кудрями, чуть раскосыми, широко посаженными серыми глазами и маленьким носом. Однако повару-кондитеру положено носить огромные передники и сеточки для волос, его руки покрыты шрамами, а одежда пахнет глазурью и черникой, которой он начиняет пирог. Мама же всегда тщательно следила за своей одеждой: в юности у нее было не много денег… Несмотря на то что я всегда пыталась привести себя в порядок, возвращаясь домой из школы, и потом, когда приходила на обед по воскресеньям, мать обязательно замечала след от муки? у меня на спине или распоротый шов на рукаве и хмурилась из-за моей неаккуратности.

Однако сумка «Herm?s» оказалась редким исключением. Когда мы отправились ее покупать, Венетия по дороге уснула в коляске, поэтому именно я помогала маме раскладывать на столе сумки серого цвета (что практичнее светло-бежевого) с многочисленными отделениями, которые позволяли содержать вещи в порядке. Вскоре после этого Венетия начала ходить, говорить и проказничать, и к тому времени, когда мне исполнилось десять, а ей шесть, она безо всяких усилий завоевала любовь нашей мамы. А мать, которая всегда была так нетерпелива со мной и, казалось, вынуждена была тратить море энергии, пытаясь заставить меня расправить плечи и прекратить ныть, с готовностью распахнула объятия младшей дочери, делавшей все быстро, уверенно, без сомнений. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, а затем – чтобы принять этот факт, и еще чуть-чуть, чтобы перестать соперничать со своей умной сестрой, когда та поступила в колледж, чтобы стать архитектором, а затем открыла собственную маленькую фирму к северу от Риджент-парка. А когда Джас, родившийся невероятно решительным, со стетоскопом в руках, оказался самым молодым хирургом в Лондоне и его окрестностях, я окончательно перестала конкурировать с братом и сестрой и решила довольствоваться скромной жизнью человека, который работает в маленькой кондитерской в Кенсингтоне. Перед ней был открыт весь мир, а что она выбрала? Профессию кондитера! Я не раз слышала, как мама говорила об этом отцу, и в конце концов перестала приносить на обед по воскресеньям пироги, пирожные и хлеб, решив, что все это будет только лишним напоминанием о моей заурядной профессии, совершенно не соответствовавшей ожиданиям матери.


Я немного замешкалась, прежде чем взять в руки сумку «Herm?s». После мама покупала и другие сумки, но всегда возвращалась к этой. Она напоминает мне о том, откуда я родом, – однажды сказала мать, и всякий раз, видя ее у нее в руках, я чувствовала приступ счастья, неразрывно связанный с тем единственным днем, когда я участвовала в покупке. Почему-то мне не хотелось, чтобы Венетия забрала эту сумку себе. Нужно будет попросить ее…

Внезапно раздавшиеся шаги и громкий недовольный вздох возвестили о неизбежном появлении Венетии. Именно в этот миг, за долю секунды до того, как дверь в кабинет открылась, я по какой-то неясной мне самой причине решила спрятать мамину сумочку.

– Адель!

Венетия смотрела на меня сквозь темные очки в роговой оправе. Ее волосы были собраны в хвост на затылке, и вся она, за исключением идеально круглого живота, выглядевшего так, словно моя сестра спрятала под дорогое платье большой бейсбольный мяч, была очень стройной. Ее глаза ввалились, и я испытала чувство вины за то, что оставила ее одну. Задвинув сумку «Herm?s» за спину, я неуклюже потянулась за своей собственной сумкой фирмы «Whistles» и повесила ее на руку.

– Извини, Ви, я не знаю… мне было так… – Увидев, что губы сестры нетерпеливо изогнулись, я одернула себя и перестала оправдываться. – Как папа?

– Ему не помешала бы сегодня твоя поддержка, а мне – твоя помощь. Не говоря уже о пирожных, за которые я заплатила целое состояние, – огрызнулась Венетия.

– Ви, прости… – Я протянула руку, чтобы коснуться ее плеча, но сестра увернулась и, нахмурившись, огляделась по сторонам.

– Мне хочется дождаться, когда все уляжется. Что ты здесь делаешь? Я думала, что мы решили какое-то время ничего тут не трогать…

Я уже собиралась кивнуть, но вдруг произнесла:

– Может быть, нам стоит выбросить некоторые мамины вещи? Может быть, отцу незачем вспоминать о ней на каждом шагу?

Венетия нахмурилась.

– Эдди, я уже говорила тебе, что мы к этому еще не готовы. И ты прекрасно знаешь, что в первую очередь это касается отца.

Откуда ей знать, кто готов, а кто нет, ведь она забегает в этот дом на секундочку, чтобы поделиться сомнительной мудростью Хэмиша Макгри и еще более сомнительным супом, приготовленным на курином бульоне?

– Ладно, идем попробуем твои рулеты, – произнесла Венетия и, когда я отвела взгляд, пошла вперед. Единственная женщина, которая в третьем триместре беременности продолжала ходить на трехдюймовых шпильках.

Я замерла в нерешительности, уже жалея о своем импульсивном решении взять, точнее – что уж, будем называть вещи своими именами, – украсть сумочку «Herm?s», но положить ее обратно, не привлекая внимания сестры, было уже невозможно. Не то чтобы я не имела прав на эту сумочку, но Венетия иногда вела себя странно… Она обернулась и вздрогнула, но сказала лишь:

– Мне показалось или действительно звонил телефон?

– Да, звонил. Знаешь, это был… – начала я, но замолчала, потому что… И в самом деле, кто это был? Незнакомец, желавший поговорить с мамой? – А, пустяки. Очередная реклама.

Расстроившись из-за того, что ложь так легко сорвалась с моих губ, я пропустила Венетию в гостиную и, пользуясь возможностью, спрятала мамину сумочку в свою собственную большую сумку.

– Ты не знаешь, отец был вчера у врача?

– У врача? Для чего? Ты не закроешь дверь? – Венетия ждала меня в холле, неловко поддерживая руками свой живот. Сквозь платье просвечивали ее острые лопатки.

– У него опять началась изжога.

– Нет… Не знаю. Он ничего не говорил.

– А ты спрашивала его об этом? Нужно было поинтересоваться. Сам он никогда ничего не рассказывает.

– Адель, я не знала, что наш отец должен был пойти к врачу. Зачем я стала бы спрашивать его об этом?

И прежде чем мы успели продолжить этот содержательный разговор, дверь в кухню открылась и на пороге возникла миссис Бакстер. За ней, держа в руках чашку чая, следовал наш отец.

– Адель! – Лицо миссис Бакстер просветлело. Она бросилась ко мне и торопливо обняла одной рукой, держа в другой сумочку и пачку сигарет. – Мы уже думали, что ты не придешь. Как поживаешь, милая? Смотрите, мистер Эйч, кто к нам явился. Негодяйка эдакая!

И, продолжая одной рукой обнимать мои плечи, миссис Бакстер развернула меня лицом к отцу, который вежливо произнес:

– Эдди… – И, помолчав, добавил: – А мы все думали, куда ты подевалась.

Миссис Бакстер крепче стиснула мои плечи.

– Рада тебя видеть, Эдди, милая. Я уже собиралась уходить – нужно накормить ужином мистера Би. Но я могу остаться и заварить нам всем еще чайничек чая. Что скажете?

Отец с тоской посмотрел на свою чашку, которую явно собирался унести куда-то в укромное место, и я поспешно произнесла:

– Все в порядке, миссис Бакстер, я только что от Грейс. Мне ужасно жаль, что я опоздала… Как ты, пап?

Я не стала обнимать его, не такие мы люди, чтобы обниматься, целоваться и вообще часто прикасаться друг к другу, зато пробежалась взглядом по его лицу, проверяя, не появилась ли одутловатость, которая свидетельствовала об изжоге, не стали ли темнее круги под глазами, что означало бы, что отец опять не спал. В юности он играл в крикет («Наша деревня надеялась, что он прославится на всю страну», – говорила его мать), и никакое горе и недоедание, да и большое количество работы не заставили бы его опустить плечи или ступать не так широко. Но если присмотреться внимательнее, становилось понятно, что за последние двенадцать месяцев его лицо осунулось, а на лбу и вокруг рта образовались глубокие линии.

– Собираюсь подняться к себе, – произнес отец, приподнимая чашку с чаем. – Мне нужно просмотреть кое-какие бумаги.

– Но тебе ведь не обязательно работать сегодня, в такой день, – встревоженно произнесла я.

– Оставь его, Эдди, – вмешалась Венетия и хмыкнула, заметив мокрый зонт, оставленный кем-то на столике в прихожей. – Видишь ли, людям нужно заниматься своими делами.

Не обращая внимания на лицемерие, которое моя сестра часто демонстрировала по тому или иному поводу, я продолжала смотреть на отца, пытаясь придумать, что сказать, не упоминая при этом о маме.

– Ну так что, как прошел твой вчерашний визит к врачу?

Отец на миг побледнел.

– О, в конце концов мне пришлось его отменить. В офисе было много работы. Уолкер заболел, и я вынужден был провести совещание вместо него… То был всего лишь единичный приступ, не стоит волноваться.

– Пап, – сердито произнесла я, – нужно ждать несколько недель, прежде чем специалист сможет тебя принять. Джас задействовал свои связи…

– Эдди, со мной все в порядке. – Теперь в голосе отца прозвучало удивление, и я услышала, как рядом со мной негромко вздохнула миссис Бакстер.

Мой отец всегда говорил, что с ним все в порядке, как бы там ни было на самом деле. Иногда все было «просто чудесно», иногда «нормально, правда», временами – «не о чем беспокоиться», или, если ему очень хотелось показать, насколько все чудесно, – «идеально».

– Тогда я пойду, – печально произнесла миссис Бакстер. – Раз уж вы уверены, что с вами все в порядке, мистер Эйч. – И, прощаясь, она взмахнула рукой, в которой держала сигарету. – Что ж, значит, до завтра.

– Да, конечно. Спасибо за все, миссис Бакстер. Передавайте привет мужу. – Моему отцу не терпелось подняться к себе, в каждом его жесте чувствовалось напряжение. Он уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, но вдруг остановился, обернулся ко мне и сказал очень тихо, чтобы никто больше не услышал: – А ты-то в порядке, Эдди? Я имею в виду сегодняшний день…

Произнося эти слова, он смотрел прямо на меня. Его глаза были полны страдания, любви и одиночества, и я испытала инстинктивное желание броситься к нему на руки, как, бывало, поступала в детстве. И тут, именно в этот миг, поднялась небольшая суматоха: Венетия пронзительно взвизгнула, когда миссис Бакстер попыталась встряхнуть забытый кем-то зонт и он раскрылся, чуть не ударив мою сестру в живот. Отец, по всей видимости, осознал, что контакты с людьми могут заставить его снова стать частью этого мира. Он тут же отступил на шаг и откашлялся.

Я тоже отшатнулась.

– Все в порядке, пап. В полном порядке.

О господи боже мой! Когда же мы перестанем говорить, что у нас все в порядке?

– Что ж, в любом случае я рад, что ты зашла, – сказал отец; теперь его голос звучал нейтрально. – Может быть, заглянешь завтра?

– Да, пап. Надеюсь, вечер прошел хорошо.

Отец стал подниматься по ступенькам, по-прежнему сжимая в руках чашку чая. Я услышала, как хлопнула дверь, – он уединился в своей комнате.

Миссис Бакстер подошла ко мне, и я поняла, что она тоже смотрела вслед моему отцу, сжимая в руках мокрый зонт. Встретившись со мной взглядом, она поджала губы и покачала головой.

Венетия, встревоженно оглядывавшая свой живот, ничего не заметила.

– Миссис Бакстер, как вы могли? Мне и так не везет с этим бесконечным проливным дождем, а вы… прямо рядом с ребенком… А если бы…

Но мы так и не узнали, чем именно угрожал открытый в доме зонт еще не родившемуся ребенку, потому что у парадной двери вдруг послышались шаги – кто-то поднимался по ступенькам. Мы все дружно обернулись, предполагая, что сейчас зазвенит звонок, однако шаги уже спустились по лестнице. Затем снова вернулись.

Я посмотрела на Венетию.

– Уверена, что это дядя Фред и этот дьявольский зонт принадлежит ему, – мрачно заявила она. – Давайте впустим его. Может быть, тогда неудача пройдет стороной. – И моя сестра направилась к двери, чтобы ее открыть. – Вход…

Венетия уже собиралась протянуть зонт пришедшему, но внезапно замерла, поскольку увидела перед собой не бородатого и толстого весельчака дядю Фреда.

На пороге стояла женщина.

Ее силуэт чернел на фоне угасающего дня. Она слегка наклонилась вперед, чтобы капли, падавшие с глициний, не попали на нее. Женщина была высокой и худощавой. Ее лицо, казалось, состояло из одних углов. Особенно выделялись резко очерченные скулы под глубоко посаженными серыми глазами.

На миг воцарилась тишина. Я ожидала, что сейчас Венетия поздоровается с этой женщиной, которую, по всей видимости, пригласила на сегодняшние посиделки, и уже обернулась, чтобы взять коробку с рулетами и отнести ее вниз, но тут услышала, как моя сестра нетерпеливо произнесла:

– Мы можем вам чем-то помочь?

Она переминалась с ноги на ногу – по всей видимости, ей очень хотелось присесть.

Женщина посмотрела сначала на Венетию, одной рукой обхватившую живот, а другой сжимавшую зонт, а потом на меня, держащую большую сумку и огромную коробку в красно-белую полоску, с эмблемой кондитерской Грейс на боку.

– Да, – произнесла женщина, и ее голос оказался неожиданно мелодичным, совершенно не соответствующим резким чертам лица. – То есть я не уверена. Надеюсь, что да. – Она снова умолкла, глядя на нас с Венетией и явно собираясь с мыслями.

– Извините за беспокойство. Я ищу миссис Харингтон. Элизабет Софи Харингтон. В девичестве Элизабет Софи Холлоуэй. Скажите, я могу поговорить с ней?

В голове у меня щелкнуло, и я обернулась к двери. Я во второй раз осознала, что кто-то хочет поговорить с моей матерью, которую мы сегодня поминали.

Глядя на наши застывшие лица, женщина вздрогнула, а затем затараторила. Ее слова спотыкались друг о друга.

– Я думаю, что она… то есть я только что узнала, что Элизабет… Видите ли, она моя мать.

Лимпсфилд, 17 июля 1958 года

Сегодня я купила новый дневник – у мистера Кларка на главной улице. В продаже появились новые тетради, нежно-розовые, и он показал мне маленькую застежку и цветочки, украшавшие страницы. «Идеально для такой девушки, как вы», – подмигнув, сказал мистер Кларк. Уверена, он хотел как лучше, однако меня его предложение не заинтересовало. Вместо розовой тетради я купила темно-серую, почти черную, поскольку знала: следующие несколько месяцев вовсе не будут нежно-розовыми. Кроме того, я выбрала дневник с более плотной бумагой, потому что чувствую: мне понадобится бумага, изнывающая от жажды, способная впитать мои мысли, слезы и все те ужасы, которые происходят в моем доме.

Сидя в автобусе, который вез меня из школы, я как обычно написала на обложке свое имя: Элизабет Холлоуэй, и год: 1958. А потом осознала, что к тому моменту, как я закончу вести этот дневник, когда испишу все его жаждущие страницы, когда случатся все те ужасы, которые, я знаю, должны случиться, – моя мать будет мертва. Она скончается и будет похоронена. Ее не станет.

Глупая миссис Фарнхэм, которую я встретила на днях в мясной лавке, назвала это туберкулезом и посоветовала мне не приближаться к матери, иначе эта болезнь убьет нас всех за несколько дней. Я не стала стоять в очереди, хоть мне и нужно было купить костей и куриных лапок, чтобы сварить бульон для мамы. Терпеть не могу таких людей, как миссис Фарнхэм. Во-первых, не понимаю, почему она считает нужным говорить о моей маме. А во-вторых, у нее не туберкулез. Я подслушивала у двери, когда к нам приходила медсестра, прочла все, что можно, в школьной библиотеке, и точно знаю, как называется эта болезнь. У моей мамы опухоль в легких. Думаю, всему виной зимние туманы, из-за которых люди кашляют до самой весны. Только вот мама продолжала кашлять и летом, и новой туманной осенью, и даже следующей зимой, пока все не вылилось в эту ужасную болезнь. Неизлечимая опухоль. Рак – так сказали маме, когда она наконец отправилась в больницу. Неизлечимая – вот так просто; так же просто, как и умереть, быть погребенным и исчезнуть с лица земли.

Отец не говорит об этом, он вообще не говорит со мной о настоящем и будущем. Может быть, он считает, что шестнадцатилетняя девушка не должна знать о таких вещах, как неизлечимые опухоли, судно для лежачих больных и уколы морфина. Но неужели он полагает, что я не слышу, как моя собственная мать, задыхаясь, заходится кашлем, – вот этого я не понимаю. Она кашляет сухо, отрывисто, и я догадываюсь, что ей больно; по всей видимости, кашель требует от нее огромных усилий. Мама слабеет и чахнет с каждым днем. Сначала слушать ее кашель было жутко, я ждала его и чувствовала облегчение, когда ночь была спокойной. Теперь же больше всего я боюсь никогда больше его не услышать. Кашель стал мерой жизни, хрупким барометром надежды и отчаяния. Он чудится мне повсюду, пробирается в каждую комнату, подстерегает мои шаги, когда я поднимаюсь по ступенькам в комнату матери. Им пропитаны занавески в маленькой гостиной, резные спинки стульев в столовой, которой мы почти перестали пользоваться, он угнездился на плитках кухонного пола, где сейчас суетится Дора. Кашель висит во влажном воздухе в дни стирки, потрескивает в очаге, когда мама расчесывает мне волосы в пятницу вечером – я все еще позволяю ей это делать, хоть уже и не маленькая, потому что знаю: очень скоро ее не станет. Кашель – последнее, что я слышу, уходя в школу утром, и первое – когда открываю входную дверь днем, спрыгнув с автобуса и пробежав по улице. Мне не терпится насладиться этим ценным временем, временем, проведенным наедине с мамой, пока из банка не вернулся отец и не отправил меня в свою комнату перед приходом районной медсестры. Та делает ежевечерний укол, и мама проваливается в тревожную дрему, сопровождаемую морфином и болью.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное