Ника Соболева.

Право на одиночество



скачать книгу бесплатно

© Ника Соболева, текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Каждое утро я ловлю рассвет. Я ставлю будильник на то время, когда встает солнце. Просыпаюсь, беру фотоаппарат и фотографирую вид за окном.

Я делаю так уже три года – с тех пор, как умерли мои родители. То ноябрьское утро – первое мое утро без них – было необычайно ярким. Я больше не припомню ни одного такого же яркого ноябрьского утра. Они все были, как на подбор, серыми.

В то утро я встала пустая. Раздвинула шторы – а там все было кроваво-красным. С фиолетовым отливом к земле. Я взяла фотоаппарат со стола и щелкнула.

И с тех пор это стало традицией. Я коллекционирую каждый рассвет.


В любой день недели, в пять утра, собака моих соседей начинает громко гавкать. Ей абсолютно безразлично, какой сегодня день – понедельник там или воскресенье. Ее пытались отучить от этой привычки, но так и не смогли.

Потом Павел Семенович со своим Бобиком (так я мысленно называю этого пса, хотя на самом деле его зовут Бонифаций, коротко – Бони) оглушительно хлопают входной дверью, топают по лестнице и идут гулять. В это время я обычно еще валяюсь в постели. Мне на грудь вспрыгивает Алиса – моя кошка – и начинает тереться мордочкой о мою щеку. Потом убегает на кухню, оглядываясь на меня.

Гавканье Бобика служит Алисе сигналом, что пора завтракать. И от этого я тоже не могу ее отучить. Впрочем, я и не пыталась.

И сегодня все начиналось точно так же. Гавканье Бобика, потом когти Алисы. Я сфотографировала рассвет – ничего особенного, обычный мартовский рассвет – и вновь легла спать.

Сплю я плохо. Я пробовала пить успокоительное, но от него только в туалет начала бегать, а сон лучше не стал.

Когда мне начинают сниться цветы, я понимаю, что пора вставать. Уж лучше видеть во сне какого-нибудь гигантского спрута, чем цветы, – так я считаю. Все эти розы, красные гвоздики, лилии…

Так уж получилось, что мне никогда не дарили цветов. Никогда – до смерти моих родителей.

Многие из моих знакомых любят повторять «Я – человек самостоятельный». Я тоже так говорила когда-то. А потом вдруг обнаружила, что холодильник у нас не самонаполняющийся, и в него надо покупать продукты. Которые портятся, если их вовремя не съешь. А еще можно купить колбасу, но забыть купить хлеб… И такое тоже бывало. В самом начале моей одинокой жизни я никак не могла понять, сколько мне нужно колбасы, сколько – хлеба, молока и так далее.

Раньше можно было бросить: «Ой, я на работу опаздываю, ты помой за меня посуду», – и убежать. Или: «Свари мне, пожалуйста, кофе, пока я моюсь».

Но это все ерунда… По сравнению с тишиной, которая иногда воцаряется в моей квартире.

Я терпеть не могла папиного пения в ванной. Я тогда говорила, что, заслышав папин голос, даже мухи дохнут от ужаса прямо в полете. А сейчас я бы все отдала за возможность еще хоть раз услышать это устрашающее пение.

Впрочем, это все пустое.


Завтраки у меня бывают трех видов.

Завтрак первый – «совсем хреново». Состоит из чая (или кофе – это когда уж совсе-е-е-ем хреново). Завтрак второй – «жить можно». Состоит из чая и бутерброда. И завтрак третий – «нормально», самый редкий из всех. Состоит из чая, бутерброда и йогурта.

Понятия «хорошо» в моем лексиконе не существует.

А вообще, я завидую Алисе – для нее все завтраки совершенно одинаковые. Конечно, за исключением тех дней, когда я забываю купить кошачий корм и Алисе приходится довольствоваться сметаной. Ее недовольное мяуканье преследует меня потом в мыслях весь день.

Сегодня я, пожалуй, могла сказать «нормально». Мне не снились цветы, и на душе не лежал камень.

Я подошла к календарю и оторвала очередной листок. На календаре была дата: 8 марта.

Я улыбнулась. Самый нелюбимый папин праздник. Каждый год он ворчал, что в праздник должно быть что праздновать – например, День Победы или день рождения. А тут – непонятно что, какой-то международный женский день! А мама смеялась:

– Ну должен же быть хоть один день в году, когда женщина имеет законное право не заниматься готовкой!

И тем не менее, она всегда готовила в этот день.


В принципе, 8 марта никто не работает. Но этот год был исключением для нашей конторы. Две недели назад умер главный редактор, и издательство «Радуга» будто осиротело.

Есть люди, работу которых как-то не замечаешь. Кажется, есть этот человек, и ладно, а если его не будет, то ничего не изменится. А оказалось, не тут-то было – система катастрофически разваливалась, никто не работал, все только пили чай и вспоминали Михаила Юрьевича.

Я, как никто другой, понимала, что так и будет – ведь я была его помощником. И все эти годы видела, как много держится именно на нем.

Две недели начальство решало, что делать с освободившейся должностью. Кого назначить на место человека, руководившего редакцией, одним из самых важных отделов в структуре издательства, пятнадцать лет?

Сегодня должен был прийти новый главный редактор. И я искренне надеялась на то, что сработаюсь с этим человеком, потому что менять работу – это было последнее, чего я хотела.

Мне было девятнадцать, когда я пришла в «Радугу». Помню, лето было очень жарким, и с самого его начала я тщетно искала работу. Меня никуда не хотели брать, мотивируя это отсутствием опыта.

Но я не отчаивалась и продолжала искать. Деньги были очень нужны, и поэтому я устроилась подработать в одну косметическую фирму, принимала заказы и развозила их по клиентам. Денег такая работа приносила немного, но это было лучше, чем совсем ничего.

Я очень хорошо помню день, когда мне позвонила Вика, прежний помощник Михаила Юрьевича, и предложила работу. Она уходила в декрет и искала себе замену.

Третий день шел дождь, пахло сырой землей, размокшими листьями, осенью. Была середина августа. Я примчалась домой с огромными сумками, полными духов, шампуней, гелей для душа, помад и теней, поставила эти сумки на пол, вздохнула и зло подумала: «Нет, больше я никогда не поеду за этой гребаной косметикой! Все, хватит с меня!»

Я с раздражением откинула прядь мокрых волос с лица, и тут зазвонил телефон.

– Наталья Владимировна? – прозвучал в трубке прохладный женский голос.

Я хотела сказать «Вы ошиблись номером», как вдруг вспомнила, что Наталья Владимировна – это я.

Меня впервые назвали по отчеству.

– Да?

– Здравствуйте, меня зовут Виктория, я работаю в издательстве «Радуга» помощником главного редактора. Так уж случилось, что в настоящее время я вынуждена уйти и ищу себе замену. Я наткнулась на ваше резюме в нашей почте. Скажите, вам все еще нужна работа?

От удивления я села на пол. Мне звонят с предложением работы! Боже.

– Да-да, очень! – вырвалось у меня.

– Замечательно. Вы когда сможете прийти на собеседование?

– В любое время дня и ночи!

Мой пыл позабавил Вику, и она рассмеялась:

– В любое не нужно, мы до шести работаем. Можете завтра? Скажем, в два часа.

Я сказала, что могу, и спросила, что нужно взять с собой. Мне представлялось, будто собеседование похоже на экзамен в институте. Вика ответила, что ничего не нужно брать, кроме себя самой, и попрощалась.

Я смутно помню день накануне собеседования. Сначала я очень обрадовалась, я просто ликовала, я крепко обнимала пришедшую с работы маму… А потом пришла паника. Я смотрела на себя в зеркало и думала: ну разве могут взять на работу такую маленькую, девятнадцатилетнюю, девочку? Без опыта работы, не по знакомству… Что за глупости?

Утром следующего дня меня по-настоящему трясло. Я напихала в сумку каких-то тетрадок – по редактированию, библиографии, издательскому делу… Моя сумка распухла так, что зонт пришлось нести в руке. Все это было очень глупо, и теперь я улыбаюсь, когда вспоминаю ту свою панику.

На улице был ливень. Я сразу же наступила в лужу и всю дорогу хлюпала правой босоножкой. Ветер вывернул зонт, и мои волосы промокли, спутались и стали очень кудрявыми – они всегда завивались, когда намокали. Я волновалась и сердилась – мне казалось, что я похожа на легкомысленную мокрую курицу.

Вика встретила меня на проходной. Увидев ее, я еще больше расстроилась – у Вики был вид по-настоящему стильной и умной девушки. Черные блестящие волосы чуть ниже плеч, очки, неяркий макияж, элегантное черное платье – если бы я была мужчиной, то я бы впечатлилась.

Ее не портил даже довольно-таки большой живот – Вика тогда была на шестом месяце беременности.

– Привет, Наташа, – кивнула она мне. – Можно на ты?

– Да, конечно.

Мы пошли вверх по лестнице, и все это время Вика объясняла, что мне предстоит.

– Михаил Юрьевич сам поговорит с тобой. Я просмотрела твое резюме, там все хорошо, поэтому не волнуйся. Просто будь собой.

«Будь собой» – самый сложный совет из всех, который только можно дать. Не так уж просто определить, кто такой этот «ты» и кем именно из этих людей нужно быть.

Я вошла в светлую просторную комнату. Там было много шкафов – нет, я не так сказала – очень-очень много шкафов. Безумно много. И всего два стола. Один из них был в полном порядке, а на другом царил такой бардак, какого я раньше никогда не видела. За этим столом сидела миленькая девочка примерно моего возраста со светлыми волосами.

– Познакомься, – сказала Вика, – это Светочка, секретарь Михаила Юрьевича.

Вид этой Светочки меня немного успокоил. Она представляла собой полную противоположность Вике, такой стильной и умной. Светочка выглядела типичной дурочкой-блондинкой, «секретуткой», как говорила моя мама. Но очень скоро после того, как я начала работать, я поняла, что все совсем не так, как показалось на первый взгляд. Светочка не обладала особым умом, это правда, но я думаю, что больше не встречу такой хорошей секретарши. Поначалу меня удивила ее феноменальная память – она действительно ничего не забывала, помнила расположение документов во всех папках и кто что сказал по телефону. Бардак на ее столе вовсе не был бардаком, – он менялся каждый день, потому что у секретаря очень много текущей работы. А еще у Светочки были прекрасные нервы, замечательное терпение и способность не лезть не в свое дело, когда не просят.

Вика постучалась в смежную комнату.

– Михаил Юрьевич, – сказала она, заглянув внутрь, – Наташа пришла.

За столом сидел человек, которого я так боялась. Я боялась настолько, что не смела взглянуть на него. Настолько, что даже не помню своего первого впечатления о Михаиле Юрьевиче.

Хотя теперь-то я знаю, что бояться мне было нечего.

– Михаил Юрьевич Ломов, – представился он, встав с кресла, и подал мне руку. Я пожала ее. И тогда впервые посмотрела на этого человека.

У него были совершенно седые волосы, но лицо не было старым. В сочетании с сединой большие темно-карие глаза смотрелись удивительно.

– Здравствуйте, – мой голос вдруг окреп, – меня зовут Наташа.

Как только мы сели, Михаил Юрьевич вдруг сказал:

– Перед вашим приходом, Наташа, я посмотрел трех претенденток на эту должность, которых предложил мне отдел кадров. Они все не годились совершенно. Я хочу, чтобы вы поняли – это не потому, что я зверь, а потому, что мне нужен определенный человек. И я сейчас задам вам несколько вопросов, а вы просто постарайтесь ответить честно, не задумываясь. Сколько вам лет?

– Девятнадцать. Осенью будет двадцать.

Чем больше он говорил, тем больше мне нравился – сам тон голоса, спокойная манера речи, мимика и теплые глаза.

– Почему вы пошли учиться на редактора? Вы ведь учитесь на редактора, верно?

– Верно. Как вам объяснить… – я рассмеялась. – Вся моя жизнь была связана с книгами, я очень любила – и люблю – читать, и родители всегда дарили мне книги… Никогда – что-то другое, только книги. Сначала я хотела стать писателем…

– Так-так, – Михаил Юрьевич рассмеялся.

– Ну вот, а потом я решила, что нужно опыта поднабраться, чтобы стать писателем, но делать книги мне все равно хотелось… – я смущенно улыбнулась, чувствуя себя глупо – я ответила скорее сердцем, нежели мозгами, и мне казалось, что Михаил Юрьевич сейчас скажет: «Деточка, идите-ка в детский сад, вам пока рано на работу».

– Хорошо, я понял, Наташа. Тогда скажите мне, что вы считаете самым важным качеством для редактора?

Это уже было похоже на экзаменационный вопрос. Я даже помнила правильный ответ на него. Но ответила так, как считала сама:

– Воображение.

– Так-так, – Михаил Юрьевич с интересом посмотрел на меня. – Это почему же – воображение?

– Потому что человек без воображения не сможет работать с текстом. Текст не просто нужно читать, его нужно видеть, даже если это сухой учебник – о, с учебником это тем более! – видеть, что нужно сделать, чтобы текст «ожил» на странице, какие добавить иллюстрации, какой добавить справочный аппарат, как это все ляжет на развороте… Человек без воображения не сможет общаться с автором, потому что хороший редактор должен понимать автора и часто даже – быть им… И не так просто понять, что должно получиться из этого текста, ведь в начале это просто текст…

– Не всегда. Иногда просто мысль, задумка, идея, – кивнул Михаил Юрьевич. – Хорошо, спасибо тебе за ответ. А как тебя учили в институте отвечать на этот вопрос?

Я немного испугалась, но ответила:

– Логика. И эрудиция. Но я не согласна. Конечно, это важно, – да много чего важного в нашей профессии, терпение, например, – но на первое место я бы поставила воображение.

– А тебе не кажется, что человек, обладающий воображением, не всегда может быть логичен?

Я задумалась.

– Я ведь говорила о воображении, а не о легкомысленности, верно? Точно так же можно сказать: «Тебе не кажется, что чересчур логичный человек может быть скучным и зашоренным?»

Михаил Юрьевич рассмеялся. Он взял телефонную трубку и набрал несколько цифр.

– Вика, можешь сходить в отдел кадров и сказать им, что мы нашли мне нового помощника.

В тот миг мне показалось, что у меня над головой кто-то запустил фейерверк.


От воспоминаний о Михаиле Юрьевиче меня отвлекла Светочка. Она громко поставила чашку из-под чая на стол и сказала:

– Господи, выгнали нас восьмого марта на работу только для того, чтобы до двенадцати ждать какого-то нового начальника. Могли бы и завтра на него полюбоваться.

Я кивнула только для того, чтобы поддержать ее. В сущности, мне было безразлично, потому что этот праздник был для меня не «женским днем», а «днем мамы», а мамы у меня больше не было.


Первое время на работе мне было чертовски сложно. Когда я узнала, что мне предстоит делать, то изумилась – почему Михаил Юрьевич взял на работу именно меня? Меня, девочку без малейшего опыта.

Когда на третий день я высказала эту мысль Вике, она рассмеялась:

– Неужели ты еще не поняла? Он взял тебя за твою любовь ко всему этому делу, к книгам. Михаил Юрьевич сам – фанат издательского дела, и ему нужны такие же фанаты. Кроме того, ты очень искренняя, а ему не хватает искреннего человека в этом змеюшнике.

Что Вика подразумевала под словом «змеюшник», я поняла через пару дней, когда впервые присутствовала на совещании руководящего состава. Несколько человек показались мне вполне нормальными, но в основном все персонажи были крайне неприятными. А главное, они так нападали на Михаила Юрьевича в частности и на редакцию в целом, что я испугалась.

После совещания он вызвал меня к себе. Когда я вошла, то сразу заметила, как Михаил Юрьевич устал и как ему тяжело.

– Знаешь, когда я начал работать, мне только-только исполнился двадцать один год. Немногим больше, чем тебе сейчас, – сказал он, как только я села. – Меня взяли выпускающим редактором, хотя я только что закончил институт и ни дня не проработал по специальности. Больше всего на свете я боялся показать всем, насколько неопытен, боялся, что мой начальник поймет, как он во мне ошибся. Я осознавал, что на мне – огромная ответственность, и так старался не подвести, что однажды услышал, как мой начальник с гордостью говорит кому-то: «Это сделал Михаил, мой лучший редактор».

Я улыбнулась. Михаил Юрьевич серьезно посмотрел на меня и продолжил:

– Ты понимаешь, что я хочу сказать, Наташа? Весьма продолжительное время ты будешь слышать колкие замечания по поводу твоей неопытности. Я тоже сталкивался с недоброжелателями, когда начинал работать. Я просто хочу сказать тебе – не обращай на эту ерунду внимания и просто старайся. Я взял тебя на работу. А я все-таки не уборщица, правильно? Уверяю тебя, я знаю о том, что представляет из себя издательское дело и какие здесь нужны люди, больше, чем весь наш отдел кадров, да и многие из редакторов.

Этот разговор я запомнила на всю жизнь. И потом, когда мне было трудно, а зачастую даже – невыносимо, я говорила себе: «Тебя выбрал Михаил Юрьевич. А он знал, что делает».

Теперь, пять лет спустя, никто не позволял себе оскорбить Наталью Владимировну, личного помощника Михаила Юрьевича. Но до этого времени я прошла долгий путь.

– Смотри, Наташ! – вдруг сказала Светочка. – Приехал этот новый гусь! Ого, какая у него красивая машина… Отсюда не вижу, какой марки…

Я выглянула в окно, тут же представив себе, что в соседних комнатах добрые сотни три человек – начиная от уборщиц, кончая секретарем генерального – тоже так прилипли к окну, и улыбнулась…


Когда погибли мои родители, я неделю была на больничном. Я почти ничего не ела и не пила. Я даже не знаю, насколько похудела, но когда я через неделю надела свои джинсы, они свалились с меня даже после того, как я их застегнула.

На работе на меня смотрели, словно на призрака. Я была благодарна только Светочке – за то, что она не лезла ко мне в душу и вела себя, как обычно, – и Михаилу Юрьевичу.

На второй день он застал меня в слезах на рабочем месте. Было уже восемь часов вечера, и я думала, что он ушел. Так и было, но Михаилу Юрьевичу пришлось вернуться за какими-то документами.

В тот день я впервые заплакала. Я смотрела на экран своего компьютера, а слезы катились из глаз.

И вдруг вошел Михаил Юрьевич. Я попыталась незаметно стереть слезы, выпрямить спину и улыбнуться, но он сразу все заметил.

– Ох, Наташа. Быстро собирайся, я тебя домой отвезу.

Михаил Юрьевич ничего не говорил мне, пока мы не сели в машину. И только когда я очутилась в теплом салоне автомобиля и закрылась стенка, отделяющая нас от шофера, я совершенно неожиданно для себя опять расплакалась.

– Ну-ну, – Михаил Юрьевич обнял меня и привлек к себе, как это делал мой отец. – Я понимаю, как тебе плохо, девочка моя. Моя мама умерла, когда мне было четырнадцать, и иногда мне кажется, что эта боль жива во мне до сих пор. Я рос с отцом и бабушкой, и каждый раз, когда кто-то из близких людей умирал, мне казалось, что боль умножается.

Я подняла голову и взглянула ему в глаза. Они были такими теплыми и ласковыми…

– Я не знаю, как буду без них, – сказала я тихо.

В тот момент Михаил Юрьевич сделал очень странную вещь. Он поднял руку и вытер слезы с моих щек, а потом наклонился и стал целовать меня. Нежно и легко – в щеки, глаза, лоб… А потом обнял меня крепко-крепко и сказал:

– Ты знаешь, как будешь без них. Ты будешь скучать, девочка моя. Но ты будешь жить дальше и будешь учиться быть мужественной, потому что они по-прежнему рядом с тобой, хоть ты их и не видишь. Зато они видят тебя. И ты будешь стараться – сначала ради них, чтобы они тобой гордились, а потом ради себя самой…

Я помню тот момент так, как будто это было вчера – несколько секунд после сказанного Михаил Юрьевич продолжал смотреть на меня, а потом наклонился и поцеловал меня в губы.

В поцелуях я была неопытна, как только что родившийся младенец – я не целовалась даже в пионерском лагере. И поэтому когда Михаил Юрьевич, такой взрослый мужчина, поцеловал меня, я вначале очень удивилась и только потом начала чувствовать. Губы у него были мягкие и немного мятные. Поцелуй был очень ласковым, но постепенно я, отвечая на него, почувствовала силу в руках Михаила Юрьевича – он обнимал меня и прижимал к сиденью машины…

И вдруг он перестал меня целовать. Я открыла глаза.

– Прости, – сказал Михаил Юрьевич мягко, – я не должен был этого делать. Глупая мужская слабость.

Я смотрела на него во все глаза.

– Я никогда не целовалась…

– Я знаю, девочка моя. Это видно по твоему взгляду, по твоим губам. За этот год я полюбил тебя, как родную дочь. У меня ведь была дочь, и ее тоже звали Наташей. Она умерла через пару недель после своего восемнадцатилетия.

– От чего? – вырвалось у меня.

– От лейкемии. Если бы у меня не было еще сына, которому тогда только исполнилось пятнадцать, я бы сошел с ума, наверное.

Я хотела сказать Михаилу Юрьевичу что-то ободряющее, но не могла – не было слов. А он поднял руку и прикоснулся к моим губам.

– Я буду искренним с тобой. Ничего я не желаю больше, чем сделать тебя своей. Но я все-таки человек, а не свинья, и я слишком люблю тебя для этого.

Михаил Юрьевич взял меня за руку и спросил:

– Простишь?

– Мне не за что прощать, – я улыбнулась. – Вы мне сегодня очень помогли.

В тот момент шофер объявил, что мы приехали к моему дому. Михаил Юрьевич еще раз обнял меня и сказал:

– А теперь иди, отдыхай. Воспитывай в себе умение думать о хорошем. Спокойной ночи, девочка моя.

Когда я вошла в тот вечер домой, на меня вновь навалилась боль от потери родителей, но тем не менее я почувствовала, что мне стало чуточку легче.

После случившегося наши отношения с Михаилом Юрьевичем изменились, но в лучшую сторону – он стал для меня вторым отцом. Я ни капли не сердилась на него за то, что произошло в машине. Как говорила моя мама: «Все люди ошибаются в меру своих способностей». И Михаил Юрьевич удержал себя от главной ошибки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное