Нелли Шульман.

Вельяминовы. За горизонт. Книга вторая



скачать книгу бесплатно

– Знаем мы эти штучки, рука руку моет… – сержант вытряхнул из паспорта гражданки Бергер такую же бумажку, – платят оборотистым людишкам, а сами живут в городе… – гражданин Бергер упорно молчал, не признаваясь, откуда он появился на площади, с рукописным плакатом на двух языках:

– Слова из Библии, – хмыкнул сержант, – по картотеке, он неоднократно добивался разрешения на выезд в Израиль, выдавал себя за гражданина Польши… – Вильнюс, где родился Бергер, и Каунас, где его арестовали после войны, давно стали советскими городами.

Гражданка Бергер Фаина Яковлевна, передвинувшись с кошелкой ближе к окошечку, прикрывшись платком, расстегнула тулуп. Сержант увидел мимолетный проблеск чего-то белого:

– Она ребенка кормит, – милиционеру стало неловко разглядывать женщину, – она хорошенькая, младше его на десять лет. Зачем ей бывший зэка, увечный, неграмотный, и умалишенный… – Бергер второй день отказывался от положенного пайка, не принимая даже чай или сахар. Заключенный только пил водопроводную воду:

– Кепку он тоже не снимает, – вспомнил сержант, – у него помешательство, на религиозной почве. Начальство распорядилось проверить синагогу. Мы выяснили, что он член сапожной артели… – фотографию плаката послали в Москву, в соответствующий отдел министерства, занимавшийся контролем, как выражались в приказах, религиозных культов. Утром в Свердловск пришел ответ. Бергера полагалось отправить этапом в столицу, в институт имени Сербского, для проведения психиатрической экспертизы:

– Действительно, только сумасшедший на такое способен, – подумал сержант, – кто еще захочет покинуть нашу советскую родину? Он открыто призывал к предательству, стоял на площади… – на площади Бергер, правда, не провел и десяти минут. Окрестности обкома кишели патрулями:

– Все равно, это демарш ненормального… – сержант свернул газету, – пусть ему в Москве определяют инвалидность. Отправят его в психушку, клеить коробки, куда ему и дорога… – рассматривая паспорт жены Бергера, сержант понял, что на фото женщина не сняла платка:

– Она и сейчас в платке, хотя в приемной тепло. Должно быть, все равно мерзнет… – ему стало жалко девушку:

– Может быть, он раньше был нормальным. Пусть она с ним разведется, зачем ей сумасшедший инвалид… – милое, усталое лицо на фотографии было совсем молодым. Сержант, правда, заметил твердое выражение, в больших глазах:

– И сейчас она так смотрит. Надо ей сказать, чтобы больше не носила передач, завтра его везут в Москву… – распахнув окошечко, он натолкнулся на серьезный, почти суровый взгляд. Гражданка Бергер, подхватив хнычущего младенца и кошелку, ринулась к высокому прилавку. Сержант видел только ее голубые глаза:

– Она похожа на кого-то, – нахмурился парень, – я помню ее лицо… – взгляд упал на «Вечерку»:

– Актриса, игравшая революционерку, в первом фильме о Горском. Она тоже невысокого роста… – из-под платка жены сапожника выбился одинокий локон. Заправив его обратно, женщина водрузила на прилавок кошелку:

– Бергер, Лазарь Абрамович, – звонко сказала она, – двадцать третьего года рождения… – передав гражданке паспорт, сержант подтолкнул к ней кружку и миску: «Не положено».

Она поджала губы:

– Иначе он не сможет ничего съесть, и даже чаю выпить. Ему нельзя казенную посуду, гражданин начальник… – учитывая скорый перевод Бергера, сержант решил не спорить:

– Пусть тащит барахло в столицу, за наш счет. В институте, наверное, передачи лучше. Больным разрешают фрукты, сладости… – проверив оладьи и фунтик с разрезанными яйцами, он откашлялся:

– Больше ничего не носите, гражданочка. Вашего мужа завтра посылают в Москву, на экспертизу. Запомните, справочная института имени Сербского… – он полистал растрепанную книжку, – Кропоткинский переулок, дом двадцать три. Теперь будете обращаться туда…

Фаина и не помнила, как оказалась во дворе приемной КПЗ, с паспортом, болтающимся в полупустой кошелке, среди чистых пеленок и ползунков. Исаак недовольно ворочался, она принюхалась:

– Надо зайти в общественный туалет, по дороге на вокзал, перепеленать его. Надо сказать ребу Гиршу-Лейбу, что я еду в Москву, взять у него адрес раввина, в Марьиной Роще… – дел впереди было много. Обернувшись к обитой дерматином двери приемной, Фаина перевела дух:

– Не узнали, а в ориентировке, на меня, наверняка написали, что я с младенцем на руках. Ничего, в Москве найдется, с кем оставить Исаака. Незачем таскать его по казенным местам… – Фаина слышала об институте Сербского. Один из ее прошлых ухажеров, московских карманников, пытался симулировать сумасшествие:

– Он два месяца водил докторов за нос, пока его не раскусили, – усмехнулась девушка, – но, если Лейзер получит справку, так удобней. Хотя вряд ли, – поняла она, – мало есть людей, разумней него… – она покачала мальчика:

– Ничего, мой хороший. Как говорится, сеющий в слезах, будет пожинать в радости. Мы еще увидим Израиль, Исаак Судаков… – вечером через Свердловск проходило много поездов:

– Куплю билет на завтра, в общий вагон, соберусь и поедем. Не думала я, что опять окажусь в столице. Я все хотела зайти в синагогу, но боялась. Теперь мне стесняться нечего…

Выпрямив спину, Фаина прошла мимо углового дома, с барельефом Горского на памятной доске. Рядом повесили объявление, с расписанием работы квартиры-музея героя революции. Повернув к вокзалу, девушка скрылась в полуденной толпе.


Указка красного дерева скользила по карте, скрипели автоматические ручки. Собравшиеся в большой гостиной склонились над блокнотами. Эйтингон велел офицерам не расставлять стулья на дубовом паркете:

– Здесь не школа, – усмехнулся Наум Исаакович, – приучайтесь участвовать в совещаниях, а не только кивать и записывать. Диваны и кресла вместят с десяток человек. Больше никого и не ожидается… – ему понравился капитан Золотарев, сопровождавший вместе с Сашей, туристический поход. Парню, как помнил Эйтингон, шел четвертый десяток:

– Он тренированный спортсмен, лыжник, отлично стреляет. В случае чего, он позаботится о Саше… – никаких нештатных ситуаций, впрочем, не ожидалось. Вплоть до дня Х, или первого февраля, обе подсадные утки, как называл их Наум Исаакович, не брали в руки оружие:

– У вас при себе и не будет пистолетов… – Эйтингон покачал указкой, – при ночевках в тесноте, в палатке, невозможно скрыть такие вещи. Запоминайте, где вы найдете тайник, днем первого февраля… – днем, по их расчетам, группа должна была начать восхождение на склон горы Холатчахль. Рядом находилась безымянная высота 880, вершины соединял перевал. Тайник с пистолетами оборудовала особая группа, сейчас занимавшаяся поисками Команча:

– В общем и целом, – Эйтингон бросил на стол какую-то коробочку, – оружие вам не понадобится, товарищи. Пистолеты выдаются… – он пощелкал крепкими пальцами, – исключительно ради спокойствия….

Наум Исаакович втайне гордился изящным планом операции. Знакомясь с его заметками, Шелепин хмыкнул:

– Никогда о таком не слышал. Вы считаете, что это сработает… – Эйтингон вздохнул:

– Это много раз срабатывало. Как говорится, что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… – он добавил:

– Бывает нечто, о чем говорят, смотри, это новое, но это было в веках, прежде нас… – Шелепин нахмурился: «Откуда это?». Эйтингон едва не сказал: «Из «Краткого курса». Стоя у карты, он обвел глазами офицеров, в штатском:

– Мне стало лень его дразнить. Должно быть, я старею… – он был уверен, что Шелепин никогда не брал в руки Библию:

– Но Саша прочел книгу, в рамках атеистического кружка. Ладно, пусть хотя бы так… – мальчик старательно изучал маленькую карту, с указанием места схрона:

– Бандиты так говорили, в Прибалтике, – вспомнил Эйтингон, – кстати, Принцессу и негритянку, Мозес, держат в интернате. В папках его местоположение не указывается, но там могут жить и мои девочки, с мальчиком. Надо завершить операцию, потребовать у Шелепина телефонный звонок… – Эйтингон напомнил себе, что, официально, он еще зэка:

– Я не мерзавка Саломея. Она, наверняка, получает все, что требует… – совещание шло на русском языке, но сообщение о работе с Валленбергом, Саломея делала по-английски. Наум Исаакович бесстрастно переводил капитана Мендес. Обосновавшись в углу, женщина закрылась ярким Life:

– Отсюда она, скорее всего, полетит в Москву. Как говорится дальше… – Эйтингон скрыл смешок, – нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые придут после. Она еще получит звание Героя, как получил ее муж. Один я все помню, но и я не вечен. Но мне нельзя погибать, пока я не удостоверюсь, что близняшки и Павел в безопасности…

Операция, как выражался Эйтингон, была классической дымовой завесой:

– Несмотря на безлюдность места, – он вернулся к карте, – наша миссия быстрого реагирования может наткнуться на кого-то по пути. Слухи нам не нужны. Мы сделаем вид, что все происходящее в квадрате, – он очертил примерные координаты, – связано с поиском пропавших туристов… – Эйтингон взялся за коробочку:

– Дымовая завеса, но не простая, а, можно сказать, усиленная… – он велел Саше и Золотареву проверить, как туристы установят палатку для ночевки:

– Точность очень важна, – напомнил им Эйтингон, – выстрелы с высоты 880 произведут ночью, имея целью строго определенный участок перевала… – никто, разумеется, не собирался стрелять по палатке:

– Все рассчитано, – успокаивающе сказал Эйтингон, – операция готовилась не один день. Выстрелы вызовут сход снежной лавины, палатка окажется на ее пути… – коробочка пошла по рядам, офицеры заглядывали внутрь. Помня о работах Вороны, Эйтингон сначала хотел воспользоваться генератором инфразвука. Однако Наум Исаакович сомневался в возможностях закрытых конструкторских бюро:

– У нас есть один инженер, сравнимый по гениальности с Вороной, Королев. Однако он занимается космосом, а не инфразвуком. К тому же техника не проверена. Мало ли что случилось, в Патагонии. Нельзя рисковать, никто из группы не должен выжить… – он решил прибегнуть к испытанному фармакологическому средству. Коктейль Кардозо, как называл его про себя Эйтингон, отлично работал среди подопытной группы на острове:

– Вечерний чай первого февраля вызовутся готовить товарищ Золотарев и товарищ Скорпион… – Наум Исаакович кивнул в сторону Саши, – они положат в котелок таблетки, то есть порошок… – белый порошок производил совершенно безобидное впечатление:

– Такой продается в аптеках, от головной боли, – вспомнил Наум Исаакович, – даже если кто-то из туристов и наткнется на пакетики, ничего страшного… – он добавил:

– Положат, но сами не выпьют. Вам нужна трезвая голова, товарищи… – американский журнал заколебался. Волна рыжих волос упала на стройное плечо товарища Саломеи. Саша покраснел:

– Она очень красивая. Когда она выступала, она смотрела на меня. Но она взрослая женщина, наверное, замужем. Она просто так смотрела, зачем я ей нужен… – товарищ Саломея повертела острым носком лакового ботинка. Коробочка оказалась в руках Саши, юноша вздрогнул:

– Состав вам знать не надо, – наставительно сказал товарищ Котов, – но через четверть часа после приема начинается тахикардия. Появляется чувство удушья, панический страх, яркие галлюцинации… – о галлюцинациях рассказывали немногие выжившие в опытах:

– Кардозо молодец, отрабатывает ордена, – подумал Эйтингон, – не зря он заказывал кактусы и грибы… – по слова профессора, таблетки стали даром природы:

– Мы провели синтез и очистку, в лабораториях, – объяснил Кардозо, – но в остальном, в порошке только природные вещества… – под действием таблеток, испытывая галлюцинации и чувство ужаса, туристы должны были покинуть палатку:

– Они услышат, что сверху идет лавина, – подытожил Эйтингон, – вам, товарищи, остается только подождать их смерти, от падений, в темноте, от обморожения… – прогноз обещал в начале февраля до минус двадцати градусов холода. Он собрал бумаги:

– Средство выводится из организма за двенадцать часов. Ни одна экспертиза ничего не обнаружит. Пожалуйста, задавайте вопросы… – офицеры зашумели. Саломея, отложив журнал, наклонилась к Саше:

– Ей что от мальчика надо, – недовольно подумал Эйтингон, – впрочем, ему нет и семнадцати, он еще ребенок… – сзади покашляли:

– Товарищ Котов, – неуверенно сказал капитан Золотарев, – я хотел посоветоваться насчет дополнительного усиления операции. У меня есть воспитанница, в спортивной секции… – вертушка, на столе, ожив, затрещала. Эйтингон извинился: «Минуту». Связь с управлением в Серове, была скверной, однако Наум Исаакович разобрал все, что ему было нужно. Положив трубку, он широко улыбнулся:

– Хорошие новости, товарищи. Группа разведчиков в окрестностях плато Маньпупунер обнаружила замаскированный лапником и брезентом Команч. Наши гости в Советском Союзе.


– Дорогой Саша! Прекраснодушие пора отставить. Мы не можем позволить себе мягкотелость или сожаления о принятых решениях. Большевик подчиняется не только партийной дисциплине, но и диктатуре собственной совести, но партия и есть наша совесть…

Саша поискал глазами дату:

– Май 1918 года, Москва, Кремль, Владимир Ленин… – в комнате горела настольная лампа под зеленым абажуром. Юноша читал книгу, в яркой обложке, с чеканным профилем, в шинели и буденовке: «Горский. Прерванный полет». Товарищ Королёв собрал в томик личные письма деда:

– Его корреспонденция, весточки, которые он получал на фронтах, от Ленина, Свердлова, Тухачевского и Блюхера… – книгу Саша купил в ларьке, в музее-квартире дедушки:

– Когда мы туда ходили со студенческой экскурсией, девочки говорили, что я похож на Горского, – усмехнулся Саша, – они только жалели, что у меня светлые волосы… – юноша смотрел на фотографию, помеченную 1887 годом:

– Горский в Швейцарии, среди будущих товарищей по партии… – Саша Горский, еще не ставший Александром Даниловичем, изящно опирался на альпеншток. Юноша носил короткие, туристические, как о них думал Саша, брюки по колено, и горные ботинки. Группу сняли у водопада:

– Здесь ему семнадцать лет… – Саша словно смотрелся в зеркало, – четырнадцатилетним подростком он сбежал из гимназии в Брянске. Бросив дворянскую семью, дедушка добрался в Швейцарию, к Плеханову. Он ехал зайцем на поездах… – Саша читал переизданную повесть о детстве деда:

– Предки дедушки были аристократами, крепостниками. Он порвал со своим окружением, оставив за спиной прошлое, ради нового коммунистического будущего… – Саша Гурвич, разумеется, не знал, что из сохранившейся в закрытых архивах переписки Горского давно и тщательно вымарали имя его дочери, Анны.

Перелистывая книгу, юноша рассматривал черно-белые фотографии деда:

– Екатеринбург, весна 1918 года. Александр Данилович Горский выступает на митинге перед Домом Советов…

Дед, в кожаной куртке и галифе, поднимал вверх сильный кулак. Сзади маячили парни, во флотских тельняшках, при старомодных пистолетах:

– У дедушки была своя охрана, из матросов-балтийцев, – вспомнил Саша экскурсию по музею-квартире, – они возили за собой пулеметы… – из квартиры в музее имелась только тесная каморка, с походной раскладной койкой и пишущей машинкой, на грубо сколоченном табурете. Дама в строгом костюме, партийный историк, восхищенно сказала:

– Даже в боях, защищая идеалы коммунизма, Александр Данилович не забывал о просвещении будущего поколения, то есть вас, дорогие ребята. В Екатеринбурге, ночами, он писал и редактировал знаменитый сборник «Герои революций и войн»…

Потрепанную книжку Саша привез в Свердловск. Он обрадовался, что его бывший воспитатель, в детдоме, оказался соратником деда:

– Василий Васильевич скромный человек, – понял юноша, – он никому не говорил о своих подвигах. Дедушка настаивал, что коммунист должен отличаться воздержанностью в быту. Его вдохновлял знаменитый Волк, образец аскетизма и приверженности идеалам нового общества…

Саша, с его суворовскими привычками, легко прижился в студенческом городке. Большая спальня, где обитал студент первого курса радиотехнического факультета, некто Гуревич, блистала чистотой. Ребята убирались по очереди, деля дежурства по кухне и коридору. Саша обычно поднимался раньше всех. Он делал зарядку на улице, в любую погоду, а с ноября начал обтираться снегом. Гуревич оказался отличным волейболистом и лыжником. Он писал заметки в факультетскую газету и не отлынивал от комсомольских поручений. По легенде, Саша остался военным сиротой, детдомовцем.

Он хотел сходить на лекцию товарища Королёва, в студенческом клубе, однако Москва запретила ему появляться в компании бывшего воспитателя. Саша аккуратно переписал строки Ленина в дневник:

– Начальство право, нельзя рисковать перед операцией. Я вырос, в студенческом клубе было много народа, но товарищ Королев мог меня узнать… – в дневник он вносил памятные цитаты и записывал количество отжиманий и упражнений с гирями. Под сегодняшним числом, Саша отметил:

– Коммунист не имеет права колебаться, получив партийное задание. Партия, наша душа и совесть… – перевернув страницы, он взглянул на список, на задней стороне обложки. Товарищи по будущему походу превратились в сухие инициалы. Серые глаза спокойно скользили по буквам

– Верно сказал товарищ Котов. Ради достижения высокой цели надо жертвовать мелочами. Поимка и разоблачение шпионов важнее, чем все остальное. На карту поставлена безопасность СССР. Если бы ребята об этом знали, они бы сами отдали свои жизни, можно не сомневаться…

Саша тоже не сомневался в своей правоте:

– Я выполняю приказ партии и советского правительства, думать не о чем. Дедушка и папа гордились бы мной… – не сомневался он и в том, что получит от начальства разрешение на брак с Машей Журавлевой:

– Она мне больше всего подходит… – Саша начертил целую таблицу, – мы ровесники, Михаил Иванович раньше работал в органах, да и сейчас работает. И Маша мне нравится… – покраснев, он отогнал эти мысли:

– Надо закончить училище, поступить в академию и сделать ей предложение. Остальное недостойно комсомольца, офицера… – Саша никогда не слушал рассказы соучеников, суворовцев, об увольнительных, не обсуждал со студентами девушек на факультете:

– Папа и мама любили друг друга, – напоминал себе Саша, – и дедушка с бабушкой тоже. Нельзя забывать о коммунистической морали, размениваться на случайные связи… – один из парней, суворовцев, принес из увольнительной иностранный журнал. В Ленинграде такие вещи можно было купить у моряков. Одна из девушек, в кружевном белье, напоминала Машу:

– Нельзя, нельзя… – юноша быстро поднялся, – не смей даже думать о таком… – он вспомнил, как танцевал с Машей под западную музыку:

– Это все «Голос Америки», – сердито сказал себе юноша, – они сбивают с толку молодежь, проповедуют западный образ жизни… – размеренно подышав, он встрепенулся. В дверь постучали:

– Товарищ Котов сказал, что мы увидимся за завтраком. Может быть, это товарищ Золотарев, он хочет обсудить детали похода… – Саша повернул медную ручку. На него пахнуло горьковатой лавандой, свежестью зимнего вечера:

– Я пришла пожелать вам спокойной ночи, товарищ Скорпион… – она говорила по-английски, – но вы, кажется, не спите… – в свете лампы сверкнули рыжие волосы. Товарищ Саломея, не спрашивая разрешения, прошла в комнату.


На дворе была почти полночь, однако Наум Исаакович знал, что Шелепин, в Москве, как и они, в Свердловске, пока не спит:

– Он сидит у телефона, ожидает новостей, – Наум Исаакович смотрел на трубку, – особый отряд сейчас обследует Команч… – Эйтингон не предполагал, что его светлость, с компанией, оставит в самолете значимые вещи:

– Это тайная миссия, можно сказать, за линию фронта. В Команче лежит кое-какое оружие, и все. Документов у них при себе нет, как нет и опознавательных знаков, на одежде. Скорее всего, сюда они прилетели с нашими, советскими бумагами…

Полковник Веннерстрем, в Швеции, понятия не имел, какими паспортами пользовалась миссия. Интересоваться таким было бы слишком подозрительно.

Чертя загогулины в черном блокноте, Эйтингон откинулся на спинку кресла. Мебель и обстановка на обкомовской даче оказались привычными, старомодными. Тяжелый стол темного дуба, с зеленым сукном, этажерка с брошюрами Ленина и его же гипсовым бюстом, напомнили Науму Исааковичу о бывшем кабинете на Лубянке. Золотое перо паркета вырисовывало на гладкой бумаге крючки и стрелки:

– Неизвестно, когда я теперь туда вернусь, но сейчас надо думать не об этом. Я обязан найти детей, в память покойной Розы, обязан удостовериться, что они в безопасности…

Мерно тикали часы. В полутьме блестела бронзовая рама картины, над головой Эйтингона: «Ленин и Горский на коммунистическом субботнике». Александр Данилович, в галифе и кожанке, изящно нес бревно. На столе, рядом с подробной картой севера области, в хрустальной пепельнице, дымилась сигара. В проеме задернутых штор виднелись яркие фонари, на территории. Эйтингон прищурился:

– В бане еще свет горит. Обслуга здесь проверенная, горничных держат именно для таких случаев… – коротко усмехнувшись, он взглянул на постель, в спальне:

– Я бы тоже мог попариться, что называется. Хотя вряд ли, охрана бы не позволила…

Даже на закрытой даче охранники, прилетевшие с Эйтингоном из его зоны, ни на шаг не отставали от Наума Исааковича:

– У Саломеи тоже есть личное сопровождение, – понял он, – Комитет ей до конца не доверяет, и правильно делает. Однако в баню с ней охранники не потащатся. Она туда ходила первой, до мужчин. Саша, наверное, тоже пошел, но мальчик давно отправился спать, он еще ребенок… – Эйтингон отвел глаза от кровати:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16