Нелли Шульман.

Вельяминовы. За горизонт. Книга вторая



скачать книгу бесплатно

– Нельзя, чтобы нас видели. Надеюсь, я его только ранил, я не имел права его убивать… – склонившись над британцем, взяв его руку, юноша с облегчением нашел пульс:

– Надо отыскать Машу, она может замерзнуть, заблудиться в лесу… – Саша напомнил себе, что долг перед страной важнее жизни Маши:

– Я остановил иностранного шпиона, теперь я должен дождаться коллег, из отряда с высоты 880. На рассвете они займутся зачисткой поля операции… – так, иносказательно, выражался товарищ Котов. Саше требовалось удостовериться, что мистер Холланд останется в живых:

– Кажется, рана не тяжелая, он приходит в себя… – британец пошевелился. Обыскав его, забрав оружие, Саша оттащил стонущего раненого с дороги. Раздев труп Золотарева, он обнаружил, что нижняя рубашка почти не выпачкана кровью:

– Отлично, на первое время хватит его перевязать… – легонько стукнув приходящего в себя Холланда по затылку, Саша занялся его раной в правом боку, поверх старого, сгладившегося шрама.


Ноги Маши, в шерстяных носках, проваливались в снег.

Ступни застыли, пальцы ломило тупой болью. Она брела, не разбирая дороги, опустив голову. По замерзшему лицу лились слезы. Схватившись за цепочку, она не выпускала чудом не слетевшие с шеи крестик и кольцо. Искусанные губы шевелились:

– Отче наш, иже если на небеси… Богородице, Дево, радуйся… – Маша повторяла знакомые слова, в надежде, что Господь ее услышит. Перед глазами вставало испачканное кровью, хищное лицо, оторванный язык, свешивающийся из белых зубов. Хрустели ломающиеся ребра Золотарева, в свете звезд блестело лезвие ножа. Маша сама не понимала, как ей удалось убежать:

– Воняло псиной, оно рычало, раздался выстрел… – девушку била дрожь, – оно спрыгнуло с трупа и унеслось. Я выбралась из-под тела, пошла наверх… – Маша смогла понять, что зверь вряд ли побежит в горы:

– Оно живет в лесу, в горах не спрячешься. Но это был не зверь… – тошнота подступила к горлу, она едва успела наклониться. Вдохнув кисло-сладкий запах рвоты, Маша сглотнула комок:

– Оно ушло, его можно не бояться. Я не хочу о нем думать… – краем глаза она видела огонь костра:

– Игорь разжег, с ребятами, – равнодушно поняла девушка, – в группе остались только раненые… – Маша отделалась синяками и ссадинами:

– Может быть, у Саши был пистолет, – решила она, – если он сопровождал поход от Комитета… – споткнувшись о труп, посреди тропинки, девушка обессиленно опустилась на колени:

– Я устала, так устала… – пронеслось в голове, – я устроюсь рядом, отдохну… – она не могла понять, кто перед ней. Мороз обжигал руки, Маша ощупала заледеневшее лицо человека:

– Кто-то из парней, но не Саша… – поземка вилась над исцарапанными щеками трупа, снег набивался в широко открытые, мертвые глаза:

– Если я останусь здесь, меня тоже заметет… – зубы Маши стучали, – я уверена, что все было не случайно. Нас намеренно отправили в поход, в горах испытывают новое оружие, ставят опыты над людьми… – она вспомнила угрюмое молчание, царившее прошлым вечером в палатке:

– Мы выпили чаю и развеселились, но потом всех охватила тоска.

Люда ночью плакала, Золотарев начал ко мне приставать, ребята закричали, что идет лавина… – Маша поняла, что сход лавины тоже не был случайностью:

– Кем бы ни было существо, – она передернулась, – его подослали, чтобы избавиться от выживших в лавине. Нас хотят убить, эксперимент закончился… – внизу забился отчаянный крик:

– Больно, как больно! Убейте меня, убейте… – вокруг костра носилась пылающая факелом тень:

– Они замерзают, хотят согреться… – Маша заставила себя встать, – кто-то шагнул прямо в костер… – ей внезапно тоже стало жарко:

– Я читала, что так ведут себя люди, сходящие с ума от холода. Им хочется раздеться, сбросить одежду… – Маша кинула на снег испачканную куртку, рванула воротник кашемирового свитера. Рука не выпускала крестика и цепочки:

– Зоя держалась, за икону, не оставляла образ. Она, наверное, умерла, молится за нас, грешных, у престола Всевышнего. И матушка Матрона умерла… – о Матроне ей рассказывал Князев, – я хотела попросить папу и маму отвезти меня в Москву после окончания школы… – Маша надеялась, ускользнув из гостиницы, навестить могилу матушки. Сейчас Москва казалась ей такой же далекой, как вершина горы, куда брела Маша. Она не знала, зачем туда идет:

– То есть знаю, – поправила себя девушка, – к утру в долине не останется живых. Ребята умрут от холода и травм, а остальных убьют, чтобы мы не рассказали правды… – она была уверена, что чай в палатке заварили неспроста:

– Золотарев неспроста пошел с нами. Он всегда дежурил вместе с Сашей. Золотарев тоже был комитетчиком… – о Саше Гурвиче Маша думала с тяжелой ненавистью:

– Он лгал ребятам, притворялся, ломал комедию, и продолжает ее ломать. Он выжил, такие всегда выживают. Наверное, он сейчас у костра, следит, чтобы все умерли, убивает тех, кто может спастись… – Машу опять замутило:

– Нас обрекли на смерть, чтобы испытать новое оружие… – девушка подышала, – папа тоже этим занимается. Иван Григорьевич говорил, что родители мне вовсе не родители… – Маша обрадовалась:

– Очень хорошо. Я не хочу иметь с ними ничего общего, и ничего общего с этой страной… – она с отвращением вспомнила кумачовый лозунг на рюкзаке, – у Ивана Григорьевича не было документов, и у меня не будет. Я найду истинных христиан, присоединюсь к ним. Я никогда больше не вернусь в ту жизнь… – она подумала о приемной сестре:

– Ее родителей тоже могли убить, а она хочет стать физиком, чтобы создавать новые бомбы. Я не хочу становиться частью зла, – всхлипнула Маша, – обещаю, если выживу, я и шага не сделаю в сторону отца и матери. Мама могла написать анонимку, по которой арестовали матушку Веру. Отец управляет полигонами, где погибают невинные люди, как в самолете под Сталинградом. Я не останусь в стороне, не сделаю вид, что так и надо. Иисус не заповедовал лгать… – Маша понимала, что ей никто никогда не поверит:

– Если меня найдут комитетчики, меня пощадят из-за папы… – девушка остановилась, – но я проведу остаток жизни, окруженная ложью. Такого не случится. И вообще, мой настоящий отец, Волк, но где его искать…

Ступив вперед, Маша взмахнула замерзшими руками. Заледенелая нога попала в расселину между камнями. Она рухнула вниз, царапая лицо о снег. Замигал фонарик, кто-то уверенно, твердо подхватил ее. Рукав курки задрался, Маша замерла:

– Я видела татуировку малышкой, у парня в телефонной будке. Он угостил меня конфетой, мама была недовольна… – на запястье синели очертания головы волка. Он поднял Машу на ноги, девушка вдохнула запах гари и свежего снега. Рука девушки разжалась. В свете фонарика заискрилась бриллиантовая осыпь змейки, на цепочке рядом с крестом. Высокий мужчина бережно отряхнул с ее свитера снег:

– Погоди, – сказал он, по-русски, – тебе нужна куртка и шарф, я тебе замотаю ноги. Валенки искать нет времени… – Маша не успела опомниться, как он подхватил ее на руки:

– Так быстрее, – пробормотал незнакомец, – я донесу тебя до леса, устрою на ветках, в безопасности… – взглянув в голубые глаза, девушка едва слышно прошептала:

– Кто… кто вы… – теплые губы прижались к ее лбу:

– Я твой отец, – спокойно ответил он. Прижимая к себе дочь, Волк заторопился вниз.


Ревели моторы военного Ми-4, с алыми звездами на фюзеляже. Приникнув к иллюминатору, Эйтингон пытался разглядеть среди заснеженных склонов седловину безымянного перевала. Вертолет вылетел из Ивделя немедленно по получении радиограммы от отряда, базировавшегося на высоте 880. Наум Исаакович сам выдавал десантникам кодовые слова:

– Гости разъехались, началась уборка. У нас остался один друг, он плохо себя чувствует. Ему требуется врач… – в фюзеляже вертолета, с бойцами внутренних войск, сидело даже два доктора, спешно вызванных из ближайшей колонии, где держали Валленберга. Шведа, разумеется, оформили не под собственной фамилией:

– Железная маска, – весело подумал Наум Исаакович, – кроме номера, у него ничего за душой не осталось. Он может сколько угодно убеждать соседей по нарам, кто он такой. Все равно ему никто не поверит… – за почти пятнадцать лет тюрьмы и лагерей Валленберг стал неплохо объясняться по-русски, но из доносов стукачей следовало, что швед не распространяется о своем происхождении. В колонии его считали уроженцем Прибалтики, бандитом и буржуазным националистом. Эйтингон бросил взгляд в сторону врачей:

– Саломея сказала, что Валленберг в добром здравии, его медицинская карточка это подтверждает. Ему и пятидесяти не исполнилось, он крепкий мужик. Он проживет еще лет тридцать… – сам Наум Исаакович надеялся на еще два десятка лет:

– Я должен увидеть, как вырастут дети, – напомнил себе Эйтингон, – должен позаботиться о них в память о Розе… – он считал, что заслужил свой телефонный звонок:

– Шелепин мне не откажет… – похлопав себя по карманам дубленой куртки, он вытащил портсигар, – победителей не судят, что называется…

На востоке, за хвостом вертолета, разгорался неожиданно яркий рассвет. Стрелка на его часах подбиралась к семи утра. Радиограмма пришла в Ивдель чуть позже пяти:

– Они спустились в долину Ауспии, обнаружили тела, сделали так, чтобы еще живущие стали телами… – Эйтингон усмехнулся, – операция идет согласно намеченному плану…

Он был уверен, что гость расскажет и о судьбе остальных членов шпионского десанта, и о том, что произошло с отрядом, высаженным на плато Маньпупунер. Наум Исаакович отпил армянского коньяка из стальной фляги:

– Хотя понятно, что. Наши визитеры перестреляли ребят, словно куропаток на охоте в Шотландии… – он надеялся, что гостем стал либо его светлость, либо Ягненок:

– Волков, уголовник, нам бесполезен, – Эйтингон сдержал зевок, – нам нужны люди, обладающие государственными тайнами. С его светлостью получится изящно… – он прислонился к холодному металлу фюзеляжа, – думаю, что капитан Мендес обрадуется встрече с еще настоящим супругом… – капитан Мендес отбыла из Свердловска на юг:

– Она полетела в Москву, преподавать на закрытых курсах. Мы увидимся во внутренней тюрьме. Если нам в руки попался Ягненок, в работе с ним она тоже пригодится… – Эйтингон не сомневался, что допрашивать гостя поручат именно ему:

– Кроме меня, в Комитете не осталось людей с довоенным опытом, а тем более, работавших с Дзержинским. Не юнцам же передавать мистера Холланда или полковника Горовица…

Эйтингон искоса взглянул на охранников, устроившихся на лавке напротив. Он не посчитал нужным будить Шелепина в Москве, с просьбой о разрешении посетить перевал:

– Во-первых, нечего терять время, а, во-вторых, пока непонятно, кого именно из миссии подстрелили ребята. Надеюсь, что рана легкая, иначе все наши усилия впустую… – охранники с ним не спорили, но не сводили с него глаз:

– От сведений Принцессы об интернате нет никакого толка, – кисло подумал Наум Исаакович, – меня туда никто не пустит. Но знание, действительно, сила. Я поговорю с Сашей, он поможет… – радиограмма не сообщала о Принцессе или о студенте-первокурснике, Гуревиче. Вертолет снижался, Эйтингону заложило уши:

– Принцесса сдохла в тайге, туда ей и дорога, но Саша с Золотаревым должны были держаться в стороне от суматохи. Они забрали в схроне пистолеты, но не думаю, что кто-то из них подстрелил гостя. Не тот калибр, как говорится… – вокруг шасси закружились вихри снега, заскрипели камни. Подышав на стекло, Наум Исаакович увидел знакомую осанку парня:

– Он даже в ватнике и ушанке выглядит аристократом. Пять сотен лет достойных предков не скроешь. Голову он держит точно, как Горский. Хорошо, что с ним все в порядке… – спустившись по легкой лесенке, товарищ Котов пошел навстречу Саше Гурвичу.


Красногрудый снегирь прыгал по наметенному за ночь снегу. Густые кусты громоздились по берегу крохотного ручейка. Темная вода журчала по камням, поток скрывался за наваленным поперек течения, обледенелым буреломом. Утреннее небо было голубым, ярким. Маленький диск солнца висел над уходящим вдаль лесом.

Среди сосновых ветвей перекликались, порхали птицы. Рыжая лиса, высунувшись на поляну, повела носом. Зверек затаился, прижавшись к стволу дерева. Под сугробами могли прятаться мыши. Лиса не хотела отправляться дальше, не прислушавшись к заметным только ей звукам. Снегирь защебетал. Недовольно фыркнув, лиса исчезла в лесу. Все стихло, в чащу кустов доносился только звон ручейка.

Снегирь взлетел на ветку, осыпая снежинками свернувшуюся в клубочек девочку. Она заползла далеко от поляны. Из леса никак было не увидеть светлые, выпачканные волосы, измазанную грязью куртку. Она уткнула лицо в сгиб локтя, неслышно дыша. София ловила звуки леса, запахи, доносящиеся в укрытие:

– Зверь выходил на поляну, но исчез, – устало подумала девочка, – люди здесь не появятся. То есть пока не появятся… – ей захотелось завыть. Она не помнила, как оказалась рядом с ручейком:

– Остальное я хорошо помню, то есть теперь вспомнила, – теплые слезы покатились по лицу, – мне надо прятаться до конца дней моих… – хронометр София потеряла, но девочка и так могла сказать, что утро только началось:

– Солнце еще не в зените, – она осторожно пошевелилась, – когда я сюда прибежала, еле брезжил рассвет… – в голове гремели выстрелы, она слышала злое рычание:

– Это была не собака, не волк… – сдерживая рыдания, София вцепилась зубами в рукав, – это была я. Я убила девушку, рядом с палаткой, товарища Золотарева и того офицера в лесу. Если меня найдут, меня расстреляют… – по словам близняшек, в лагерях сидели, как они выражались, малолетки:

– Но за убийство меня никто не отправит в колонию, – поняла София, – меня посадят в тюрьму, приговорят к смертной казни… – ночью она очнулась в лесу, с размаха влетев в ствол сосны. Перед глазами заплясали искры, София услышала вкрадчивый голос:

– Беги, не останавливайся. Тебе надо спрятаться, иначе тебя начнут искать и найдут… – голос и рассказал ей о том, что она сделала:

– Я была не в себе, – заплакала девочка, – виноваты таблетки. Я таких еще никогда не пила. Но товарищ Золотарев сказал, что это витамины… – голос усмехнулся:

– Суд это не примет во внимание. Не забывай, ты убила товарища Золотарева… – София смутно помнила белокурые волосы лежавшей на тропинке девушки:

– Кажется, Золотарев ее душил, она кричала. Я прыгнула ему на спину… – от голоса она узнала, что случилось дальше. Неизвестная женщина прибавила:

– Когда ты туда прибежала, ты успела прогрызть шею девушке, рядом с палаткой, напиться ее крови, обглодать лицо, как с офицером, съесть язык… – Софии стало плохо, – ты ударила Золотарева ножом в спину, запустила руки в рану, сломала его ребра. Ты хотела вырвать его сердце. Тебя расстреляют, если ты хоть шаг сделаешь к людям. Ты не человек, ты зверь. Ты будешь жить как зверь, в лесной глуши… – София рыдала:

– Я не могла такого сделать, это все таблетки… – девочка подумала, что на ней могли испытывать новые лекарства:

– Я всегда хорошо себя чувствовала, но в интернате мне тоже давали таблетки. Врач в Ивделе сказал, что я здорова… – голос отозвался:

– Какая разница? Тебя посчитают опасной убийцей, и расстреляют. Тебе не место даже в сумасшедшем доме, такие, как ты, не должны жить. Но, если ты меня послушаешься, я обо всем позабочусь… – София не знала, кто с ней разговаривает. Девочка вытерла лицо:

– Но я ей верю. Она права, мне нельзя возвращаться к людям. В интернате все посчитают, что я погибла с оставшимися на перевале… – слезы опять подступили к глазам:

– Я никогда не увижу близняшек и Павла, не увижу Светы. Но если бы они знали, что я сделала, они бы сами от меня отвернулись… – она не хотела думать об убитых ей людях, но голос не отставал, перечислив в подробностях все произошедшее. В интернате София читала дореволюционную книжку о путешествиях знаменитого Миклухо-Маклая:

– Он жил среди каннибалов, на южных островах. Я тоже каннибал, дикарка, а не человек. Не случайно прошлую ночь я провела с волками… – в глаза ударила яркая луна, зашуршали волны, запахло псиной. На белом песке виднелись темные пятна. Стая, возбужденно воя, вырывала друг у друга куски:

– Тебе было четыре года… – тихо сказал женский голос, – ты ела это мясо. Вы убили слабого ребенка, принесли его тело волкам… – София закрыла уши ладонями, но голос никуда не делся:

– Ты жила в норе, как зверь, и будешь в ней жить, – пообещала женщина, – ты не человек, тебе не место среди людей. Тебя воспитывали волки… – София поняла, что это был не санаторий:

– Ясно, почему я почти ничего не помню. Но она все помнит, все знает. Мои родители были вовсе не офицеры, а бандиты, противники советской власти… – об этом ей сказала женщина, – меня тем более расстреляют, если я не спрячусь в лесу… – она нашла на шее вышитую сумочку:

– Свиток никуда не делся. Это все, что у меня осталось от прошлого… – по вечерам кто-то из близняшек непременно навещал спальню Светы и Софии:

– Они пели нам песенки, – София заставила себя подняться, – я любила белорусскую колыбельную. Я никогда больше никого не увижу… – она шла, не разбирая дороги, беззвучно плача:

– Спи, моя кветачка. Это цветочек по-белорусски… – до нее донесся запах дыма. Заскрипели ступеньки крыльца. Маленькая девочка, в детском тулупчике, перевязанном крест-накрест пуховым платком, подняла деревянную лопатку:

– Снег, мамо… – пролепетала она, – Зосе хадзить… – ласковые руки матери подхватили ее. Малышка поцеловала холодную щеку, с гречишным зернышком родинки. София коснулась мокрой щеки:

– У меня тоже родинка появилась… – мать потерлась носом о ее носик:

– Мы снегавика зробим, Зосенька. Хутко тато прийде, нам допоможе… – в маленьком сарайчике квохтали курицы, София увлеченно рылась в снегу. Загремели ворота, раздался веселый мужской голос:

– Зосенька… – девочка заковыляла по тропинке: «Тетис, тетис». София опустила голову в руки:

– Это были мои папа и мама, бандиты и убийцы, такие, как я. Мне больше нельзя показываться на глаза людям. Я останусь в лесу, иначе меня найдут и расстреляют…

Миновав ручей, ловко взобравшись на поваленные бревна, София исчезла из вида.


Лично проверив, как установили растяжки для полевых носилок в МИ-4, Эйтингон запретил вертолету делать остановку в Ивделе:

– До Свердловска меньше пятисот километров, – сварливо сказал он пилотам, – практическая дальность машины, четыреста шестьдесят. Горючего на борту хватает, пойдете с минимальной скоростью. Меньше, чем через пять часов мы будем в городе… – Наум Исаакович не хотел никакого риска. Его охватило почти забытое, сладкое чувство редкостной удачи:

– Теперь я со щитом, как говорится… – он не мог согнать с лица улыбку, – теперь Шелепин не сможет мне отказать в звонке детям или даже встрече с ними…

Эйтингона не интересовали тела членов группы Дятлова, разбросанные по заснеженному склону горы, сгрудившиеся на спешно выстроенном настиле под кедром, в долине реки. Он равнодушно смотрел на аккуратный ряд собранных трупов, на изуродованное свежими ожогами тело какого-то парня. Даже рваная рана на спине капитана Золотарева, и торчащие оттуда сломанные ребра не удостоились внимания Наума Исааковича:

– Здесь постаралась Принцесса, – он услышал описание нападавшей от мальчика, – с таблетками Кардозо она окончательно потеряла рассудок. Девчонка сбежала в тайгу, подыхать в лесной чаще… – день выдался славным, звонким. По камням текли струйки тающего снега. Над перевалом перекликались птицы:

– Один февральских дней, когда можно подумать, что скоро весна, – Эйтингон подергал растяжки, – впрочем, впереди месяц буранов. Март здесь тоже холодный, снег начнет сходить только в апреле. Кое-какие тела найдут раньше, остальные мы спрячем получше. Пусть в районе болтаются поисковики, это нам только на руку. Они могут наткнуться на Ягненка или Волкова, чужие люди здесь заметны… – по словам мальчика, он не видел ни того, ни другого:

– Спи, – ласково сказал Эйтингон, выслушав доклад юноши, – врачи тебе сделают укол, залезай в вертолет, и спи. В Свердловске отправишься на обкомовские дачи, отдохнешь… – Наум Исаакович повел рукой. Студенту Гуревичу предстояло исчезнуть из официальных документов:

– Он никогда не учился в политехническом институте, не состоял в группе Дятлова, – напомнил себе Эйтингон, – Юдину, сошедшему с маршрута, рот не заткнешь… – избавляться от парня было слишком подозрительно, – но Гуревич по документам сирота. Плакать по нему никто не будет, искать тоже. Что искать, вокруг дикие края. Трупом могли поживиться волки, медведи… – он вспомнил детскую считалку:

– Трое негритят в зверинце оказалось, одного схватил медведь, они вдвоем остались… – Эйтингон искренне надеялся, что Ягненок и Волков наткнутся на какого-нибудь шатуна или беглых зэка. Отряды внутренних войск на лыжах ушли на восток, в направлении колонии Валленберга, и на запад, за Ауспию. Эйтингон не думал, что парочка подалась на север или на юг:

– На юге слишком людно, а на севере начинается тундра, им там делать нечего. Они либо следуют намеченному плану, либо решили вернуться к самолету…

От второй группы, пропавшей несколько дней назад, так ничего и не было слышно. Наум Исаакович выдал руководителю взвода, отправившегося на запад, карту с координатами места посадки самолета:

– Чем черт не шутит, – хмыкнул он, – если мальчик сумел подстрелить Холланда, может быть, мы наткнемся и на его товарищей по оружию… – его светлость пребывал в медикаментозном сне. Врачи похвалили сохранившего самообладание Сашу:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16