Нелли Шульман.

Вельяминовы. Время бури



скачать книгу бесплатно

Заварив кофе, Эстер зажгла сигарету. Повернувшись к Монаху, она усмехнулась:

– Но ты не о будущем думал, Эмиль… – женщина присела на подоконник. Вечернее солнце играло золотом в ее волосах, голубые глаза твердо посмотрели на Гольдберга:

– Во-первых, – заметила Эстер, – мы друг друга не любим. Это… – она указала на спальню, – это временное, потому, что нам одиноко. Даже если бы и любили, – она запнулась, – ты знаешь, что я еще замужем. Он мне пока не дал развода…

– Если его убьют… – она стряхнула пепел, – тогда я освобожусь. Но нельзя, чтобы он умирал, пока Элиза и дети не окажутся в безопасности. Он и Меира предал… – Эстер услышала о том, как завершилась амстердамская операция, от Джона, когда сама работала на передатчике:

– Все равно нельзя… – женщина закусила губу, – Элиза останется беззащитной, а я в Польшу отправляюсь… – вслух, она заметила:

– Бери вафли, они свежие. И печенье все сразу не съедай… – Звезда кивнула:

– У меня случалось подобное, Эмиль. От одиночества… – она ласково провела ладонью по его руке:

– Мы еще встретим тех, с кем захотим жизнь провести. Пей кофе, давай работать, – велела Эстер:

– На этой неделе последний сеанс связи, перед моим отъездом. Я тебе оставлю сведения о радисте. Он в Амстердаме живет. Пошлю письмо в рудничную больницу… – этот способ связи был безопасен, но не стоило, по словам Гольдберга, им злоупотреблять.

– И вам отправят кого-нибудь, – бодро добавила Эстер, водрузив на стол блокнот, – обязательно. После войны я к тебе на хупу приеду… – она подмигнула Гольдбергу, – дорогой Монах. Твоей жене очень повезет, – лукаво добавила Эстер, взявшись за карандаш, – и не только в отношении кухни… – Монах покраснел. Эстер вспомнила:

– Он меня на год младше, двадцать восемь. Для мужчины это еще не возраст, а мне год до тридцати, двое детей… – когда близнецы виделись с Эстер, мальчики не отпускали ее от себя. Женщина, тихонько, вздохнула:

– Я бы могла их забрать, уехать в Швейцарию. Перешла бы границу, золото у меня есть. А Маргарита? Она наполовину еврейка. Но Давида не тронут, не посмеют… – Эстер, все равно, беспокоилась о судьбе бывшего мужа. Она распрощалась с Монахом в огороде, обняв его:

– Больше сюда не приходи. Я из Амстердама отправляюсь в Брюссель, а оттуда в Польшу… – Гольдберг, неловко, поцеловал ее в щеку:

– Спасибо тебе за все… – он смутился, – и удачи… – Эстер помахала ему вслед. Она покурила, сидя на крыльце, а потом зашла в дом. Надо было избавляться от медицинского кабинета, в подвале, и складывать вещи. Завтра днем она ехала в Амстердам.

Амстердам

В большой, уютной детской, из приоткрытой в коридор двери, приятно пахло кофе и свежей выпечкой. Мальчишки ложились на разные кровати, но утром всегда оказывались в одной. Старший и младший братья, непременно, ближе к утру, перебирались на чью-нибудь постель и засыпали вместе.

Подняв светловолосую голову, Шмуэль взглянул на старинные, прошлого века часы.

При них имелась кукушка, но близнецы умели определять время по стрелкам. По расписанию, приколотому над рабочими столами, им, как и Маргарите, полагалось вставать в семь утра. Шмуэль всегда просыпался раньше. Старший брат и младшая сестра любили поваляться в постели. Отец подобного не терпел. Шмуэль будил брата и Маргариту за пять минут до того, как птица выскакивала из гнездышка.

Ветерок шевелил занавеску, за окном поблескивал канал. Еще не пробило половины седьмого. Они завтракали все вместе. Отец проводил с ними два часа, каждый день, после обеда, занимаясь математикой, рассказывая о своих путешествиях и о работе врача. Отец преподавал в университете, а больше ничего тетя Элиза им не говорила. Отца возила черная машина, с шофером, в штатском костюме, но тетя Элиза ей никогда не пользовалась. По Амстердаму они ходили пешком, или ездили на водном трамвае, а на море отправлялись в пригородном поезде. Чихнув, Шмуэль поежился. Он сидел в одной рубашке, а утра еще были прохладными. Брат сопел, уткнув лицо в подушку, натянув на плечи одеяло. После завтрака отец уезжал, на машине. Они помогали тете Элизе помыть посуду, а потом в расписании значилась прогулка. Близнецы давно одевались сами, и подгоняли Маргариту. Сестра любила мечтать. Девочка могла четверть часа сидеть на кровати, вертя чулки:

– О чем ты только думаешь? – недовольно замечал кто-то из близнецов, застегивая на ней платье.

– Я принцесса и живу в замке… – голубые, ясные глаза малышки улыбались, – у меня есть белый конь, корона, и золотая карета. И Гамен… – собаке не разрешали спать в детских. Пес ложился у двери Маргариты, и не отходил оттуда всю ночь. Шмуэль потихоньку, впускал его на рассвете к сестре. Запрыгивая в кроватку, Гамен лизал ладошку девочки. Собака облегченно вздыхала.

Шмуэль пробежал босыми ногами по ковру. Открыв дверь, мальчик прислушался. Снизу бубнило радио, шипел газ на плите. Спальня сестры была напротив. Подняв голову, Гамен сладко зевнул. В комке черного меха виднелись только острые, белые зубы и розовый язык.

Шмуэль толкнул дверь, пес устроился рядом с девочкой. Маргарита свернулась в клубочек, прижимая к белой щеке тряпичную куклу.

Вернувшись к себе, мальчик склонил голову, рассматривая листок, с аккуратно отпечатанным расписанием. Тетя Элиза меняла его каждое воскресенье, при уборке дома.

– Прогулка… – Шмуэль понял, что улыбается, – мама приедет… – это был их секрет, как и говор, который близнецы предпочитали, между собой. Они отлично знали голландский и французский языки. Мама говорила с ними по-английски. Мальчики давно поняли, что отцу не нравится их болтовня, как презрительно называл язык профессор Кардозо. При взрослых Иосиф и Шмуэль разговаривали, как все остальные дети. Даже с Маргаритой они переходили на французский язык, с тех пор, как сестра подросла, и тетя Элиза начала учить ее чтению. Их слова оставались тайной, такой, как еженедельные приезды мамы.

В Ботанический сад, или в бывший парк Кардозо евреям вход запретили. Они с мамой гуляли по набережным, кормя уток. Мама всегда привозила имбирное печенье, в бумажных пакетиках. Пахло от нее привычно, знакомо, сладкими пряностями, и чем-то медицинским. Она покупала в булочной хлеб, Иосиф и Шмуэль бросали куски птицам. Они сидели, привалившись к маме, держа ее за руки. Тетя Элиза, с Маргаритой, в это время ходила в церковь. Мальчиков она туда, обычно, не брала, но Иосиф и Шмуэль знали, как вести себя в соборе. Мама говорила, что надо уважать любую веру:

– Тем более, Маргарита христианка, – пробормотал Шмуэль, – и тетя Элиза тоже. Папа ест свинину, и мы едим… – из коридора потянуло жареным беконом, старший брат заворочался. Шмуэль, весело, сказал:

– Aujourd’huimakomt.

– Iksouviens… – Иосиф потер кулаками глаза :

– Кажется, сосиски на завтрак… – если дело не касалось мамы, они могли говорить и привычным образом. Посмотрев на циферблат, Иосиф скомандовав:

– Буди Маргариту, проследи, чтобы она зубы почистила. Я в умывальную… – старший брат потянулся. Шмуэль фыркнул: «Всегда я».

На завтрак, действительно, ожидались сосиски. Элиза, в домашнем, хлопковом платье, в фартуке, стояла над медной сковородой, с лопаточкой. Дельфтская плитка, на полу, блестела чистотой. В днища старинных кастрюль, развешанных на стене, можно было смотреться.

Элиза каждый день меняла кухонные полотенца и занавеску на окне, приводила в порядок шкафы, подстригала розы в саду, и следила за грядкой, с травами. Давид не любил беспорядка. Когда они переехали в особняк, отказавшись от квартиры на Плантаж Керклаан, профессор Кардозо, недовольно, пройдясь по комнатам, обернулся к жене:

– Она… – муж поморщился, – все запустила, неряха. Будь любезна следить за домом, как полагается… – Элиза следила.

Особняк был гораздо больше квартиры. Ей приходилось полировать дубовые полы, чистить старинные ковры, прошлого века, натирать до блеска серебро, проветривать постели. Муж настаивал, что простыни и наволочки надо менять раз в неделю. Давид проверял, положила ли Элиза саше, в комод. Он говорил, что влажная уборка, два раза в день, является залогом детского здоровья.

– Особенно сейчас, во время цветения… – профессор поднимал ухоженный палец, с золотым перстнем, – везде пыльца. Может развиться сенная лихорадка…

– Шмуэль чихает, – озабоченно подумала Элиза, – он и в Мон-Сен-Мартене чихал, в июне. Это сирень, должно быть… – женщина выглянула в окно, – в замке, в саду, она растет. Росла… – Элиза, едва сдержала слезы: «Здесь ее тоже много».

Она получала письма от доктора Лануа, из рудничной больницы. От замка и садов остались одни развалины. Вермахт использовал стены, как полигон, для танковых и артиллерийских частей:

– Однако подвал не тронули, мадам Кардозо, – писал доктор, – и туда даже можно спуститься. Правда, это довольно рискованно. Мы накрыли ваши семейные картины холстами. Надеемся, что живопись не пострадает. Не беспокойтесь за мебель, ковры и шпалеры. Все, что немцы хотели выставить на аукцион, находится в домах шахтеров, и будет вам возвращено, после войны… – Элиза спросила у врача о его коллеге, докторе Гольдберге, но Лануа о судьбе месье Эмиля сведений не имел.

Элиза перекрестилась:

– Иисус, Мария, уберегите его от всякой беды. Помогите несчастным, страдающим в Мон-Сен-Мартене… – она, робко, сказала мужу о концентрационном лагере. Давид удивился:

– Люди работают. Немцы их содержат, кормят. Надо быть благодарными, Элиза, что они вообще нашли себе занятие, учитывая распоряжения правительства… – евреев уволили из государственных учреждений, запретили держать юридические и медицинские практики, или работать в нееврейских газетах.

– Еврейских изданий не осталось… – Элиза бросила взгляд на газетный лист. Немцы атаковали Советский Союз. В воскресенье, на семейной прогулке, мальчики спросили отца, о торжественных маршах, несущихся из репродукторов. Давид огладил ухоженную бороду:

– Это ради выходного дня, милые мои… – Элиза заметила, что близнецы переглянулись. Мальчишки бойко читали. Элиза была уверена, что пасынки успели сунуть нос в газету:

– Господи… – она перевернула сосиски, – опять война, опять страдания. Зачем? И куда увозят женщин, детей… – муж объяснял все переселением:

– Евреям дали возможность трудиться на новых землях, – важно говорил он, – надо сказать спасибо немцам… – Элизе хотелось зажать руками уши, хотелось крикнуть:

– Голландцы протестовали против депортаций, не выходя на работу! А ты, ты… – профессора Кардозо никто не увольнял. Он, три раза в неделю ездил в Лейден, читать лекции и проводить заседания кафедры. Муж принимал дипломные работы у студентов, устраивал заседания юденрата, выступал в газетах и по радио. Дом находился под охраной, больше на двери ругательств никто не писал. Давид обедал с немецкими офицерами, но в особняк они не приходили. Элиза, горько улыбалась:

– Не хотят, чтобы их видели в доме у еврея. Как Давид не понимает… – о передатчике муж ничего не знал. Элиза сама предложила Эстер заменить ее, когда узнала, что женщина передает информацию британцам.

– Тебя гестапо разыскивает… – просто сказала Элиза, – и ты еврейка. Не надо рисковать. Я вне подозрения, с его должностью… – Элиза мотнула просто причесанной головой в сторону особняка. Они стояли у перил канала Принсенграхт. Внизу мальчики и Маргарита кормили уток. Дочь, в аккуратном, матросском пальтишке, в шапочке с якорями, смеялась, хлопая в ладоши. Эстер затянулась сигаретой:

– Элиза, у тебя ребенок. Дети… – она смотрела на светлые локоны мальчиков:

– Элиза хорошая женщина, Иосиф и Шмуэль ее любят. Что было, то было… – напомнила себе Эстер, – нам надо о детях думать, обоим… – тонкая рука Элизы коснулась ее руки:

– У тебя тоже дети, Эстер… – услышала она тихий голос, – и ты в Польшу собираешься… – Эстер ничего не скрыла от Элизы:

– Это мой долг, – сказала доктор Горовиц, – я обязана бороться с нацизмом. Сейчас нельзя прятаться за детей. Таких малышей, как они… – Эстер кивнула на сыновей, – сажают в товарные вагоны, отправляют в неизвестность. Пока я жива, я буду делать все, что в моих силах, но ты, ты не рискуй… – Элиза молчала.

– Моя дочь родилась от еврея, – наконец, ответила женщина:

– Давид говорил, что подобные семьи тоже… – она сглотнула, – депортируют. Даже тех, у кого на руках свидетельства о крещении, за кого ручаются священники… – муж рассказал о коллеге, докторе ван Бредене, женатом на еврейке. Его жену отправили на восток, перед Пасхой. Профессор Кардозо пожал плечами:

– Не садиться же ему было в вагон. Он голландец, не подпадает под распоряжения. Он получит свидетельство о разводе. Адвокат сказал, что подобные случаи считаются безвестным отсутствием супруги… – закусив губу, Элиза собралась с силами:

– Я бы никогда не бросила тебя, Давид. Тебя, Маргариту… – муж хмыкнул:

– Ребенок, это другое дело. Однако у них не было детей. Никто меня не тронет, – недовольно заметил профессор Кардозо, – я работаю на благо рейха… – сегодня у мужа был библиотечный день, он оставался дома:

– Он уверен, что ему присудят премию, разрешат уехать… – вдохнув запах жареного мяса, Элиза чуть пошатнулась.

Убавив огонь, она взбила яйца, для омлета. В серебряном кофейнике мужа ждал крепкий кофе. Для детей Элиза варила какао, и делала овсяную кашу. Муж настаивал на свежей выпечке, каждый день. Он любил круассаны с миндалем. Элиза, с вечера замешивала тесто, и поднималась в шесть, чтобы к завтраку булочки оказались горячими. Поверх газеты лежало письмо от Виллема:

– Жаль, что ты не сможешь приехать на канонизацию, милая сестричка, но я понимаю, что с детьми подобное тяжело. В любом случае, после церемонии я получаю сан, и возвращаюсь в Мон-Сен-Мартен. Отец Янсеннс и его святейшество благословили меня открыть приют, для сирот. Сейчас, к сожалению, их в Европе не меньше, чем в Конго. Моя помощь понадобится. Встретимся в нашем родном городке… – Элиза намеревалась осенью навестить брата:

– Возьму детей, Гамена, и поеду… – она перевернула омлет, – я Виллема давно не видела. Давид справится, всего пара недель… – Элиза удивлялась, как муж, неприхотливый в экспедициях, меняется, оказавшись в Европе.

– Хотя он и в Маньчжурии, в палатке, заставлял меня кофе в постель приносить… – из сада тянуло свежим ветерком. Элиза, облегченно, подышала.

Ящик в почтовом отделении оформили на ее имя. Эстер обещала сообщить в Берлин адрес. Элиза выходила на связь с Блетчли-парком каждую неделю. В Лондоне не знали, кто сидит у передатчика. Она, иногда, улыбалась, думая, что ее сеансы принимает дядя Джованни или сам Джон.

– Лаура и Мишель обвенчались… – она тихонько вздохнула, – кто бы подумал, несмотря на войну. Пусть будут счастливы, пожалуйста… – пора было накрывать на стол. Подняв крышку сковороды, с беконом и сосисками, Элиза сжала зубы. Ее затошнило. Прижав ко рту ладонь, женщина едва успела добежать до умывальной.

– С Маргаритой так было… – дернув за цепочку, Элиза, обессилено, сползла на выложенный плиткой пол. Спокойно зажурчала вода. Она заставила себя подняться и прополоскать рот:

– Третий месяц пошел, сомнений нет… – она считала на пальцах, но сделала это еще раз:

– В январе. Мы в Швеции к тому времени окажемся, в безопасности… – мужу Элиза пока ничего не говорила.

– А если ему не дадут премию? – Элиза оперлась на умывальник. В зеркале отразилось бледное лицо, глаза цвета лаванды, с едва заметными, темными кругами:

– Или если не выпустят в Швецию… – она не хотела даже думать о подобном.

Умывшись, Элиза сняла фартук. Муж не любил, когда заставал ее утром, как выражался Давид, неприбранной. Она осмотрела ореховый, круглый стол, фарфор и серебро. Элиза поправила накрахмаленные салфетки и принесла особую подставку на стул, для Маргариты. Каша томилась в кастрюльке. Вынув из духовки круассаны, Элиза налила первую чашку кофе, для мужа. Давид всегда выпивал ее в постели, за папиросой и газетами. Собрав поднос, женщина пошла наверх, в спальню.


Двадцать второго июня начальник амстердамского гестапо, штурмбанфюрер Вилли Лагес принес в кабинет большую карту Советского Союза. Он, с удовольствием, вколол первый флажок. Каждое утро, из Берлина, поступали обнадеживающие, если не сказать, победные сводки. Прошло всего два дня с начала наступления, а вермахт взял Брест и Гродно. Танки рвались на восток, в сторону Минска.

На сегодняшнем совещании, в СД, Лагес, широким жестом, указал на карту:

– Впереди много работы, коллеги. Рождество наши войска отметят в Москве, а масштабы тамошних… – Лагес пощелкал пальцами, – акций, не сравнить с теми, что ждут нас в Голландии… – к осени им предписывалось переселить всех евреев страны в Амстердам, ввести опознавательные знаки, на одежде и начать массовые депортации.

Зимой гестапо переехало из отеля «Европа» на Эвтерпаштрассе, в южном Амстердаме. Гостиницу оставили для визитов бонз. Было неудобно размещать в этом же здании тюремные камеры. СД забрало под свои нужды помещения бывшего женского училища. Район оказался тихим, уединенным. Лагесу понравился новый, просторный кабинет, выходивший окнами в парк. Подняв голову, он посмотрел на пышно цветущую сирень. Лагес, как и рейхсфюрер Гиммлер, любил растения. Он запретил сотрудникам ломать ветки. Сегодня он передвинул флажки, на карте, дальше на восток:

– Надеюсь, в России не появится никаких партизан… – недовольно сказал штурмбанфюрер, почесав светлые волосы, – впрочем, их и здесь нет… – партизаны действовали во Франции, и Бельгии, но это была не забота Лагеса:

– Пусть Барбье ими занимается… – напомнил себе эсэсовец, – не зря его из Гааги в Мон-Сен-Мартен перевели… – Лагес получал сводку новостей, с Принц-Альбрехтштрассе. Он знал о банде так называемого Монаха, в Арденнах. В горной местности, полной заброшенных шахт, можно было скрываться долго, но Лагес не сомневался в способностях своего бывшего коллеги по местному гестапо.

– Клаус быстро Монаха поймает… – выйдя на каменную террасу, с чашкой кофе, он закурил. Курение на рабочих местах запретили. Штурмбанфюрер относился к подобным вещам строго, но всегда устраивал перерывы, на совещаниях. Лагес не видел смысла в том, чтобы подчиненные ерзали, думая не о работе, а о первой затяжке ароматным табаком. В Голландии выпускали хорошие сигареты, да и Америка, сохраняя нейтралитет, поставляла Германии продукцию.

Больше в сводке ничего интересного не нашлось. Италия, Румыния, Венгрия и Словакия тоже объявили войну большевикам. Со дня на день ожидалась атака финнов на северные границы СССР. Премьер-министр Черчилль, выступая по радио, заявил:

– Любой человек, или государство, борющееся против Гитлера, получит нашу поддержку. Любой, кто разделяет политику Гитлера, является нашим врагом… – Лагес присел на перила, вдыхая аромат сирени, любуясь тихим, утренним парком. На траве блестели капельки росы:

– Проклятый толстяк. Впрочем, он рано радуется. Когда мы покончим с Россией, мы вернемся к Британии… – штурмбанфюрер был уверен, что банды, на оккупированной рейхом территории, получают оружие и деньги из Лондона:

– Конечно, – размышлял он, – французы могли и сами все организовать. Они себе на уме. Но в Мон-Сен-Мартене, где Монах подвизается, люди тихие, труженики, в церковь ходят. Зачем им брать в руки оружие? – Лагес вспомнил, что во время февральской забастовки в Амстердаме, местные пасторы и прелаты, призывали людей не выходить на работу, протестуя против депортаций.

Лагес тогда, в феврале, увидел, что молодые коллеги не понимают слова «забастовка». Штурмбанфюрер, начавший карьеру в полиции при Веймарской республике, почти на пальцах объяснил ребятам, что такое профсоюзы, давно запрещенные в Германии, и почему рабочий может отказаться выполнять свои обязанности:

– В Мон-Сен-Мартене пока забастовок не происходило… – он читал донесения Барбье, – однако случались явные акты саботажа. Клаус теперь расстреливает, за подобное. И евреи в тамошнем лагере долго не протянут… – кроме СД, на Эвтерпаштрассе помещалось изящно названное Центральное Бюро по эмиграции евреев, или попросту отдел гестапо, ответственный за депортации.

После февральской забастовки, четыреста евреев арестовали, отправив в Бухенвальд и Маутхаузен. Наиболее сильных послали в Мон-Сен-Мартен. Туда, всю весну, шли транспорты с мужчинами, из Амстердама и Брюсселя. Женщин и детей начали посылать в Польшу. Лагеса не интересовало, куда они направляются. Его обязанностью было посадить депортируемых людей в поезда и следить за соблюдением отчетности. Он любил аккуратные, канцелярские папки. Штурмбанфюрер, по возрасту, в первой войне не участвовал. Двадцатилетним юношей он пришел в полицию Брауншвейга. Лагес всегда получал похвалы, за усердное ведение дел и порядок в бумагах.

Подобный порядок был и у него на рабочем столе, в кабинете. Ближайший транспорт уходил на восток в пятницу. Списки подали из юденрата, на той неделе. Конечно, имелись и неприятные эксцессы. Людей на вокзал везла голландская полиция. Иногда по адресу, значившемуся в ордере, никого не оказывалось. Квартира или особняк стояли пустыми.

Лагес подобных вещей не любил. Он говорил, на совещаниях:

– Если нам велено посадить в вагоны четыре сотни человек, значит, так и должно случиться… – потушив сигарету, он вернулся в кабинет. Штурмбанфюрер, склонив голову, рассматривал карту Европы:

– Бегут… Куда им бежать? Страна маленькая, все, как на ладони. Нет лесов, гор тоже нет. Разве что они до Бельгии хотят добраться, или до Франции. Или их кто-то укрывает, в домах… – эсэсовец, недовольно, хмыкнул:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное