Нелли Шульман.

Вельяминовы. За горизонт. Книга четвертая



скачать книгу бесплатно

– Кроме сауны, бильярда и кинозала, здесь заняться нечем. Впрочем, есть еще Надежда Наумовна…  – он полюбовался изящной фигурой девушки. Вынырнув, она подплыла к бортику:

– Вы могли бы и не надевать бикини, – смешливо сказал Саша, – незачем стесняться, товарищ Левина…

Начав заниматься Надеждой Наумовной вчера, выспавшись после четырех дней за рулем, он сейчас чувствовал сладкую усталость:

– Еще раз сходим в сауну, и отправимся в постель…  – Саша зевнул, – хорошо, что мы здесь одни…  – младшую Куколку поселили в отдельном коттедже, где стояло пианино. Прослушав подготовленную девушкой колыбельную на идиш, Саша остался доволен, но велел доставить в комплекс еще и гитару:

– Вам придется работать не только с маэстро Авербахом, – объяснил он девушке, – но и с доктором Эйриксеном. Он современный человек, занимается ядерной физикой. Он, наверняка, любит модную музыку…  – по сообщениям кураторов Викинга, он не отказывался от приглашений на аспирантские вечеринки, но не танцевал:

– Из чувства лояльности, – понял Саша, – его жена инвалид, она ходит с тростью. Ничего, сейчас он быстро забудет о своей калеке…  – Сабину Майер-Эйриксен в папках звали именно так. Жену Моцарта именовали Сойкой:

– Надо было дать ей кличку Сорока, – смешливо подумал Саша, – на фотографиях она вечно обвешана драгоценностями. Хотя сороки не поют…  – он лениво листал сентябрьский номер американского Life:

– Баловни музыкального Олимпа на новой вилле. Репортаж из Израиля. Дважды лауреат премии «Эмми», маэстро Генрик Авербах и его очаровательная жена Адель…  – на вкус Саши, Сойка была слишком пышновата:

– Не то, что Надежда Наумовна…  – он перевернул страницу, – она может позировать для журналов, как дочка Ягненка…

Мисс Еву Горовиц сняли в светской хронике, рядом с, как выразился журнал, восходящей звездой американской сцены. Восходящая звезда, ниже мисс Евы на две головы, носила черное, на грани пристойности вечернее платье. Истощенные ключицы торчали из низкого выреза, костлявые ноги балансировали на острых, опасных даже на вид шпильках. Темные локоны девушки перепутал творческий, как подумал Саша, беспорядок. По словам газетчика, Хана Дате с осени начала играть в театрах Нью-Йорка:

– Мисс Дате имеет огромный успех в пьесе Сэмюеля Беккета «Счастливые дни», – писал журналист, – билеты раскуплены вплоть до Рождества. Ходят слухи о голливудском контракте для актрисы…  – помня гамбургское выступление мисс Дате, Саша сомневался, что она придется ко двору в Голливуде:

– Она слишком необычна для кино, для обыденных вкусов. Она живет своим искусством, не обращая внимания на публику…  – судя по фото, мисс Дате не обращала внимания и на еще одного знакомца Саши:

– Я еще в Гамбурге понял, что он пришел в кабаре только ради Ханы, – хмыкнул Скорпион, – он и в Нью-Йорк ради нее не поленился приехать…  – адвокат Фридрих Краузе носил отлично пошитый смокинг. Немца сфотографировали с пышным букетом цветов:

– Ничего ему не светит, – решил Саша, – мисс Дате не купишь деньгами или ухаживанием.

Честно говоря, я не уверен, что ее вообще чем-то можно купить…  – он, тем не менее, подумал, что Краузе, с его связями и амбициями, может оказаться полезным СССР:

– Это потом, сейчас у нас идут две большие операции. Кстати, мне надо связаться с Драконом, напомнить о своем существовании…  – агентов, тем более новых, не полагалось выпускать из поля зрения.

Саша не собирался опять тащиться в Конго, однако Дракону можно и нужно было отправить длинное, теплое письмо:

– Он должен привыкнуть ко мне, считать своим другом. Надежда Наумовна, то есть Дора…  – Саша усмехнулся, – тоже ко мне привыкнет…  – имя в новом паспорте, выданном в Биробиджане, девушке дали аккуратно, помня о покойной матери маэстро Авербаха. Дора Фейгельман родилась в разгар войны, в сорок третьем году:

– Птичка, если на идиш, – хмыкнул Саша, – соловей, можно сказать. Военная сирота, совершеннолетняя, комар носа не подточит. Моцарт перед ней не устоит, да и кто бы устоял…

На белоснежном плече девушки поблескивали капельки воды. Изящно нагнувшись, она взяла с шезлонга шелковое полотенце. Темные волосы скрылись под небрежно намотанным, высоким тюрбаном:

– Осанка у нее царская, – Саша провел рукой по гладкой коже ее бедра, – если бы у нее были фиалковые глаза, она бы как две капли воды походила на Элизабет Тейлор…  – он указал на прислоненную к шезлонгу гитару:

– Сыграйте мне, Надежда Наумовна…  – Куколка смотрела на него сверху вниз, – у вас хорошо выходит песня из нового фильма…

Вчера они с Куколкой смотрели «Завтрак у Тиффани». Надежда Наумовна подхватила мелодию со слуха. Саша помнил низкий голос девушки:

– Moon River, wider than a mile,

I’m crossing you in style some day.

Oh, dream maker, you heart breaker,

wherever you’re going, I’m going your way….

Он протянул Куколке гитару:

– Это вы споете доктору Эйриксену, Инге, моя дорогая…  – девушка отвела рукой гриф. Темные глаза сверкнули холодом:

– Пленившие нас требовали от нас песней, притеснители наши – веселья. Как нам петь песнь Господню на земле чужой…  – раздув ноздри, Куколка с треском захлопнула за собой дверь коттеджа.


Институт проблем человеческого организма помещался за уединенным поворотом, почти незаметным с главного шоссе, ведущего из Новосибирска в Академгородок.

Шофер припарковал кремовую «Волгу» у гранитных ступеней, ведущих к стеклянному кубу вестибюля. Здание пахло новизной. Господин Ким, директор института, доктор медицины и член-корреспондент Академии Наук, как значилось на его визитке, извинился перед Генриком за отсутствие табличек. Белый, накрахмаленный халат развевался за облаченными в профессорский твид плечами:

– Мы только начали переезд, основные силы еще в пути…  – он заблестел таким же профессорским пенсне, – но мы с доктором Алишеровой не могли не поспешить, ради уважаемого гостя…  – их шаги отражались гулким эхом в мраморе полов. Мозаика над главной лестницей переливалась яркими цветами. Генрик хорошо разбирал русские буквы:

– Советские ученые, строители коммунизма, вперед, к новым свершениям…  – биологи склонялись над микроскопами, химики держали реторты, физики с инженерами собрались у летательного аппарата, похожего на спутник:

– Виден размах, – одобрительно подумал Тупица, – и все осмотры, анализы, лечение, все бесплатно, потому что я гость Советского Союза…

Авербах, разумеется, не знал, что несуществующий институт проблем человеческого организма использовал для операции почти готовое здание Института Биологии Сибирского отделения Академии Наук. В учреждении досрочно сдали первый этаж, с кабинетом директора и лабораторией. Роли лаборантов исполняли сотрудники местного управления Комитета:

– Анализы номинальные, – Сергей Петрович заваривал для гостя зеленый чай, – он действительно страдает неизлечимым бесплодием. Бедняга, он совсем молод. По его лицу видно, что он на все пойдет ради шанса взять на руки своего ребенка…  – товарищ Ким, недавно ставший отцом второго сына, даже сочувствовал музыканту. Усадив гостя в покойное кресло, Сергей Петрович взглянул на часы:

– Скоро к нам присоединится доктор Алишерова…  – Светлана Алишеровна выступала перед господином Авербахом с фальшивым именем, – а пока что мы познакомимся с составом нашей гордости, стимулирующего тоника для поддержания естественных сил организма…  – господин Ким говорил на отменном английском языке:

– Я с Дальнего Востока, – объяснил он, – из трудовой семьи. Мои родители до революции были бедными крестьянами. Советская власть дала мне образование, развила мои способности…  – Сабуро-сан не думал о своих настоящих родителях, происходивших из мелких самурайских родов, о первой жене, не дождавшейся его с войны, о родившемся перед войной сыне:

– Что было, то прошло, – твердо сказал себе он, – профессор Кардозо тоже стал Мендесом. Он не собирается возвращаться к прежнему имени. В конце концов, я действительно обязан всем Стране Советов…  – Светлана Алишеровна устраивала своего подопечного, 880, в закрытую психиатрическую лечебницу:

– Так даже лучше, – сказал себе Сергей Петрович, – пока ее нет, он оставит в смотровой анализ…  – для музыканта приготовили соответствующие журналы, но товарищ Ким ожидал, что господин Авербах обойдется без фотографий:

– Хотя в его досье сказано, что у него вкусы определенного толка. Такие издания нам тоже доставили…  – присутствие в кабинете женщины, пусть и врача, могло помешать будущему пациенту расслабиться. Светлана Алишеровна должна была рассказать господину Авербаху о восточных травах, якобы входящих в состав препарата. Из растений таблетки включали в себя только экстракт корня эврикомы, но об этом музыканту знать было не обязательно. Сергей Петрович опустился в кресло напротив:

– Средство поможет вам перенести усиленные нагрузки на организм и нервную систему во время гастролей, да и в обычной жизни тоже…  – он со значением кашлянул, – но принимая наши таблетки, не стоит ударяться…  – он пощелкал пальцами, – в излишества. Однако мы разрешаем пациентам немного коньяка или хорошего вина…

Господин Авербах покачал острым носком изысканно потрепанного, замшевого ботинка. Музыкант носил свитер дорогого кашемира, и потертые Levis. На длинном пальце блестел золотой перстень, часы у него оказались тоже золотыми, швейцарскими. Маэстро откинул назад вьющиеся волосы:

– Я не увлекаюсь такими вещами, господин Ким…  – он достал антикварный, инкрустированный перламутром портсигар, – музыка требует от исполнителя полной отдачи…  – господин Авербах откровенно лгал, но товарища Кима это не интересовало:

– Пусть на западе он что хочет, то и делает, пусть ударяется в любые загулы, – холодно подумал врач, – я уверен, что здесь его не выпустят из-под присмотра…  – они со Светланой Алишеровной не знали и не стремились узнать подробности операции:

– Наше дело подсадить его на препарат. Остальным займутся те, кому это положено по должности…  – господин Авербах выпустил кольцо ароматного дыма:

– Значит, никаких побочных эффектов у препарата нет…  – Сергей Петрович вспомнил крыс, не поворачивавших голову на звон колокольчика:

– То крысы, а то люди, – сказал он себе, – это как с пресловутым кроликом из пробирки. У людей пока ничего не получается, но люди и не кролики. В клинических испытаниях на пациентах в психиатрическом отделении препарат такого эффекта не дал, снижения слуха мы не заметили. Правда, мы торопились, проверка была скомканной…

Сергей Петрович уверенно ответил: «Никаких побочных эффектов, господин Авербах».


Недавно выстроенное, пахнущее свежей краской аспирантское общежитие университета оборудовали газовыми плитами. Стоя на кухне в старых джинсах и потрепанной майке, Инге варил себе кофе. Не ожидая от Советского Союза свободной продажи зерен, он привез не только несколько пачек, но и старинную ручную мельницу с медным кувшинчиком. Вещицы Сабина купила ему в подарок в Тель-Авиве, в лавке всякого хлама, как смешливо говорил Инге:

– Она с детских лет любит такие места, – думая о жене, доктор Эйриксен всегда улыбался, – она девчонкой таскала меня по лондонским барахолкам. Нет, я сам за ней ходил, носил ее сумки…  – кудрявые волосы защекотали ему губы, он услышал тихий шепот:

– Пожалуйста, будь осторожен, милый мой. Если с тобой что-нибудь случится…  – Сабина оборвала себя. Инге поцеловал большие глаза:

– Ничего не случится, – сварливо ответил Инге, – русские вовсе не дураки меня воровать. Сейчас мирное время, депрессией, как покойный мистер Майорана, я не страдаю. Никто не поверит, если я решу покончить с собой, еще и в Советском Союзе…  – следя за кувшинчиком, он усмехнулся:

– Я мог бы и не тащить сюда припасы, Комитет меня всем обеспечивает…  – холодильник на маленькой кухоньке забили провизией, от ветчины до икры, – надо оставить ребятам кофе, после симпозиума…  – на столе лежали его школьного образца блокноты. В Академгородке нашлась машинка с латинским шрифтом. Инге всегда печатал свои выступления незадолго до конференций:

– В процессе работы часто приходят в голову новые идеи, – объяснил он жене, – получается, что все поля исчерканы…  – этот симпозиум не должен был стать исключением. Инге говорил о своем исследовании в Институте Вейцмана:

– Одном из исследований, – поправил он себя, – остальные засекречены…  – на юге, в пустыне, Израиль строил второй ядерный реактор. Первый в стране реактор, работающий на легкой воде, поставленный из США, находился в научном центре «Нахаль Сорек». Работой на нем заведовала группа Инге:

– Второй реактор станет военным, – налив себе кофе, он подошел к окну, – армия страны получит ядерное оружие…  – наотрез отказываясь даже заниматься расчетами для таких проектов, Инге, тем не менее, был в курсе строительства в Димоне:

– В конце концов, ребята, мои нынешние подчиненные, собираются там работать, – невесело вздохнул он, – я не могу им ничего запрещать. Каждый, что называется, выбирает свою дорогу. Они израильтяне, патриоты страны…  – устав слушать надоедливое жужжание Коротышки, Иссера Хареля, Инге один раз отрезал:

– Мистер Харель, я давно все сказал господину Бен-Гуриону и повторяю сейчас вам. У меня два гражданства, британское и норвежское. В израильском паспорте я не заинтересован…  – Инге понимал, что достаточно ему согласиться на предложение израильтян, как он окажется связанным обязательствами перед страной:

– Американцы тоже выпишут мне паспорт, стоит мне хоть намекнуть, – он даже развеселился, – и Советы ухватятся за такую возможность, несмотря на случившееся в Норвегии…  – на брифинге секретной службы, в кабинете тети Марты на Набережной, Инге заметил:

– Не собираются они мне мстить, воровать меня тоже никто не будет. Они умные люди, они понимают, для чего, на самом деле, я еду в СССР. Они с меня глаз не спустят…  – не ожидая увидеть в Новосибирске Кепку, как звали в Лондоне Эйтингона, Инге предполагал, что операция проходит под его патронажем:

– Сюда, наверняка, прилетит генерал Журавлев, хотя нам он представится каким-нибудь административным работником…  – он набил отцовскую трубку, – и здесь же обретается Паук, однако он ко мне не приблизится…  – они долго обсуждали, стоит ли Инге, как выразилась тетя Марта, доставать Журавлева из нафталина:

– У нас не осталось рычагов влияния на агента, – задумчиво сказала она, – его дочь, то есть не его…  – Инге был одним из немногих людей, знавших о Маше Журавлевой, – бесследно пропала, на Северном Урале. Журавлев может испугаться, побежать в Комитет, сделать вид, что ты его вербуешь…  – тетя подытожила:

– Нам такого не надо, но ты будь начеку…  – Инге разглядывал набитую людьми автобусную остановку напротив общежития. Мокрый снег летел косыми струями. Широкая, застраиваемая улица пряталась в метели:

– Приезжие из Новосибирска, – понял он, – в Академгородке лучше снабжение…  – заглянув в местный, как щеголевато выражались советские коллеги, супермаркет, он обнаружил в магазине даже кубинские бананы:

– Хотя Куба лучший друг СССР, вернее, выкормыш СССР…  – в вестибюле общежития висели объявления о политинформациях, партийных и комсомольских собраниях, самодеятельных концертах. Местные ребята переводили Инге плакаты:

– На политинформации мне вряд ли кого-то подсунут, – он затянулся трубкой, – я туда не хожу. Но на концерте или вечеринке могут…  – девушек среди физиков и математиков было мало. Ни одна пока подозрения не вызвала:

– Но впереди симпозиум, прием в честь Тупицы, – напомнил себе Инге, – Комитет не обойдется без медовой ловушки для меня…  – Инге, разумеется, не собирался покупаться на прелести подсадной утки:

– Кроме Сабины, мне никто не нужен и никогда не будет нужен…  – он вздохнул, – если бы у нас еще появился ребенок…  – он замечал в темных глазах жены привычную грусть:

– Ладно, придумаем что-нибудь…  – бодро сказал себе Инге, – займись, наконец, работой, хватит прохлаждаться…  – он возвращался мыслями к показаниям дяди Максима о случившемся на Северном Урале:

– Тетя и дядя Степан тоже рассказывали о плато с семью скалами. На клыке, оставшемся от дяди Джона, изображено дерево с семью ветвями. Дядя Максим говорил, что в тех краях с ними случались галлюцинации, а тетя утверждала, что рядом есть мощная магнитная аномалия…  – Инге напомнил себе, что, сидя в Новосибирске, он может оказаться на Северном Урале только за казенный счет, как говорили в СССР:

– Здешние коллеги о плато не упоминают, а интересоваться такими вещами опасно. Нет, тетя Марта права. И дяди Джона и тети Констанцы нет в живых, как нет в живых Маши Журавлевой…  – толпа ринулась в подошедший автобус. Высокая девушка в потрепанном драповом пальто и темном платке лихо орудовала локтями:

– Молодец, – хмыкнул Инге, – нечего ждать, пока мужчины пропустят тебя вперед. Здесь проще с такими вещами, галантности в общественном транспорте взять неоткуда…

Налив себе еще кофе, он включил портативный транзистор производства «К и К». Транзистор был только транзистором. На Набережной могли поработать с конструкцией, поставив туда рацию, однако они не собирались рисковать:

– Но тебе и не нужно с нами связываться, – заметила тетя Марта, – в случае нештатной ситуации, пока к тебе прилетят даже из Москвы, пройдет много времени…  – западные радиостанции в СССР глушили. Инге слушал только передачи Московского Международного Радио:

– Кантата «Огненные годы», – провозгласил диктор на английском языке – автор слов товарищ Королёв, композитор…  – Инге выключил приемник:

– Под такое не сосредоточиться. Ладно, я сам себе радио. Сабине нравится эта песня…  – насвистывая:

– When the night has come, and the way is dark…  – он потянулся за блокнотами.


Покосившийся деревянный домик располагался на задах рубленного в лапу, как говорили в Сибири, старинного здания с тесовой крышей. Серая древесина поросла мхом, но бревна были еще крепкими. В крохотном сарайчике, пристроенном к стене, квохтали куры.

Октябрьская улица находилась в центре города, но сюда, на задворки бывшей Покровской церкви, никто не заглядывал. Храм закрыли перед войной, снеся с крыши купол и шатровую колокольню. Служащие городских учреждений, въехавших в бывшую церковь, не обращали внимания на пожилую женщину в темном ватнике и таком же платке, кормящую кур, развешивающую на крыльце заштопанные простыни. В домике не было электричества, жилица пробавлялась свечами и буржуйкой. Рядом с курятником она сложила небольшую поленницу. В сенях висел жестяной рукомойник. Мыться она ходила в заштатные бани неподалеку.

Кое-кто из старожилов бывшей Болдыревской улицы узнавал старуху в магазинах, однако она не любила долгих разговоров. Женщина только кивала в ответ на приветствие. Не задерживаясь в очередях, она складывала в плетеную авоську пачки ржаной муки, бутыль зеленого стекла с мутным постным маслом, цибики скверного чая. Хлеб женщина пекла сама, яйца по скоромным дням приносили куры. В кондитерский отдел она не заглядывала, не покупая даже самые дешевые конфеты.

Носик жестяного чайника наклонился над щербатой чашкой, запахло лесными травами. Бывшая игуменья Богородично-Рождественского монастыря в Тюмени, мать Пелагия, неожиданно ласково улыбнулась:

– Зверобой я сама собирала, о прошлом годе…  – лился уютный говорок, – в тех местах, где святый отче обретался…  – она перекрестилась, – куда ты ездила, чадушко…

День был постный, чай они пили с лесным медом. В комнатке, с темными иконами в красном углу, с мерцающей лампадкой, пахло ладаном. Мать Пелагия спала на топчане, который она и хотела уступить появившейся на той неделе гостье.

Надев очки, Пелагия просмотрела ее паспорт. Разумеется, бережно сложенная втрое, выписанная от руки бумага, никаким паспортом не была:

– Выдано от царства Иерусалимского, священного града Христова…  – все истинно верующие пользовались дореформенным правописанием, – Господь защитник живота моего, кого я устрашусь…  – девушка представилась рабой Божьей, девицей Марией:

– Пострига у меня пока не было, – призналась она, – святый отче в ските сказал, что таких молодых не постригают. Мне дали послушание на два года, а потом велели вернуться на Урал, где я войду в вертоград праведности…  – послушанием Марии было проехать всю Сибирь:

– От конца до края, – она ловко мыла полы в комнатке, – отче снабдил меня адресами истинно верующих на Урале, я побывала в Тюмени, в Тобольске…  – мать Пелагия вздохнула:

– Должно, ты и обитель нашу видела…  – девушка выжала тряпку. Яркие, голубые глаза блеснули холодом:

– Я цельную ночь рядом с монастырем отстояла на молитве. Антихристы в священных стенах водку разливают…  – девушка брезгливо скривилась. Мать Пелагия кивнула:

– В тридцатом году нас разорили, к тому времени я пять лет игуменствовала. Сестер и послушниц арестовали, рассовали по тюрьмам и ссылкам…  – матери Пелагии сначала выписали, как она выражалась, всего три года лагеря, с поражением в правах:

– Зато я сподобилась побывать на Соловках, пусть и за казенный счет, – заметила она, – потом я год прожила в Москве, в тайной обители. Потом опять арест, и уж тогда я получила пять лет, как упорствующая…  – мать Пелагия окончательно освободилась из лагерей только после двадцатого съезда:

– Я здешняя, новониколаевская, – объяснила она девушке, – но, когда я родилась, никакого город не было, только деревни стояли на Оби…  – город основали через три года после появления на свет тогда еще Пелагеи:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное