Нелли Шульман.

Вельяминовы. Время бури. Часть вторая. Том четвертый



скачать книгу бесплатно

– Летом покатаю Генриха на самолете. Пока не удалось, с его командировками. И малыша надо к воздуху приучать… – Бонхоффер смотрел на упрямый очерк подбородка. Темные, длинные ресницы девушки слегка дрожали:

– Все равно, – подумал пастор, – рождаются дети, даже в самые темные дни, даже в долине смертной тени… – у Марты в сумочке нашелся чистый носовой платок. Он вытер пальцы:

– Очень вкусные пирожные. Все просто… – пастор, отчего-то, вздохнул, – купель из церкви не вынесли. Приедете с графом Теодором на машине, после темноты… – свекор был крестным отцом ребенка, – и окрестим малыша, тоже Теодором, или Анной… – зеленые глаза взглянули на него. Марта улыбнулась:

– Теодором-Генрихом. Мой муж еще не знает, – она помолчала, – но мне кажется, что так лучше, святой отец. Я вам позвоню, из автомата, на аппарат в кафе… – Марта никогда не вела с виллы подозрительных разговоров. На квартире Бонхоффера, в Веддинге, телефона не было. Пастор договорился с хозяином кафе, на первом этаже дома, тоже христианином, сторонником запрещенной церкви. Марта пожала руку священнику: «Счастливого Рождества!».

Бонхоффер перекрестил узкую спину, в темной шубке. Она несла шляпку в руке, помахивая сумочкой. Волосы, покрытые каплями дождя, немного блестели. Она ступала легко, будто плывя над травой:

– Марта, услышав, что идет Иисус, пошла ему навстречу… – Бонхоффер поднялся. За церковью не наблюдали, ключи лежали у него в кармане. Он хотел помолиться о будущем ребенке:

– И о ней, и о Генрихе. Обо всей Германии. Господи, дай нам исцеление, избавь нас от морока этих лет… – тяжелая дверь церкви захлопнулась. Ветер взметнул над травой бронзовый, палый лист.


В общем вагоне поезда из Оберенхайма, подходившего к вокзалу Цоо, было тепло. Девушки расстегнули форменные, серо-зеленые шинели, сбросив их на деревянные сиденья. Многие учащиеся школы СС никогда не навещали столицу рейха. Они приникли к окнам, расспрашивая уроженок Берлина о зданиях, проносящихся мимо.

Экскурсию устроили, как рождественский подарок. Девушки, на каникулах, разъезжались к родным. Те, у кого не было семьи, оставались в Берлине. Группу селили в одном из домов общества «Лебенсборн», на окраине города.

В начале осени, курсантки успели навестить подобный дом в Эльзасе, где располагалась школа. Их познакомили с девушками, ожидающими детей, провели по аккуратным, чистым помещениям для младенцев. Главная медицинская сестра прочла лекцию, об уходе за младенцами. В Оберенхайме, кроме занятий по нацистской идеологии, физической подготовки, и технических дисциплин, преподавали кулинарию и домоводство.

Начальница школы, SS-Fuhrerin, ее светлость принцесса Ингеборга фон Шаумбург-Липпе, наставительно поднимала палец:

– Вы должны брать пример с образцовых арийских жен и матерей. Ваша работа на благо рейха только начинается, дорогие девушки. Замужество и рождение детей, есть истинное призвание любой женщины, верной дочери партии и фюрера… – ее светлость Ингеборга носила на лацкане форменного жакета золотой значок НСДАП.

Она была родственницей обергруппенфюрера, принца цу Вальдека унд Пирмонта, руководителя СС в Касселе. Дети ее светлости Ингеборги выросли, начальнице школы было за сорок. Она ласково встретила Эмму фон Рабе:

– Очень хорошо, что ты, дорогая моя девочка, последовала примеру братьев. Твоя покойная матушка была бы рада, узнай она, что ты отдаешь свои силы работе на рейх и фюрера… – графиня Фредерика была связана с домом Шаумбург-Липпе, родственными узами.

Несмотря на хорошее отношение к ней начальницы, и аристократическое происхождение, Эмма старалась не выделяться среди товарок. Впрочем, в первом наборе в школу, почти все учащиеся происходили из семей офицеров СС. Многие знали друг друга, по конференциям Лиги Немецких Девушек, партийным съездам, где они маршировали со знаменами, и летним лагерям. В Оберенхайме школа размещалась в здании католического монастыря, закрытого после аннексии Эльзаса и Лотарингии. Девушки жили по несколько человек, занимая бывшие кельи. Партайгеноссе Ингеборга поддерживала строгую дисциплину. Девушек будили в шесть утра, на зарядку, уборку помещений, и утренний развод, во дворе монастыря. Дежурные по школе поднимали флаг СС. Ученицы пели «Хорста Весселя», отдавая нацистский салют, и строем шли в столовую.

На медицинской комиссии, при поступлении, врачи придирчиво измеряли рост кандидаток. Эмма окидывала взглядом столовую:

– Все высокие, светловолосые, голубоглазые, как на картине Циглера, – она горько усмехалась. Кандидаток обязывали предоставить рекомендации от офицеров СС, руководителей отделения Лиги Немецких Девушек, или нацисткой женской организации. Документы, как и у мужчин, проверяли до шестого, и седьмого колена. Девушки сдавали письменный экзамен, с диктантом, и сочинением, на темы нацистской идеологии. На устном испытании они отвечали на вопросы о «Майн Кампф», истории рейха и НСДАП.

Кроме того, все прошли спортивные испытания, бегая стометровку, отжимаясь и подтягиваясь.

Несмотря на возраст, и двоих детей, ее светлость Ингеборга щеголяла отменной фигурой. Начальница обгоняла на стометровке девушек, младше ее на два десятка лет:

– Наше здоровье принадлежит фюреру и рейху… – заявляла она, – умеренность в еде и отсутствие вредных привычек, вот ключ к долголетию… – курение и спиртное в Оберенхайме запрещали. Шкафчики девушек, и кельи обыскивали. Партайгеноссе Ингеборга поощряла доносы учащихся друг на друга. Им давали увольнительные, в город, но не позволяли выходить с территории школы в одиночестве:

– Никакого толка от увольнительных, – кисло подумала Эмма, – не спрятаться от любопытных глаз… – она рассказывала девушкам о западных пригородах Берлина, которые миновал поезд:

– Ничего, – бодро сказала себе Эмма, – осталось немного потерпеть. Два дня экскурсии, и нас распустят по домам. На вилле можно покурить, выпить вина, с папой и Генрихом… – она нежно улыбнулась:

– Марта не курит сейчас. Скоро дитя родится, я стану тетей… – в школе, кроме начальницы, ни у кого детей не было. Ученицы все оказались младше двадцати пяти лет. Замужней, вернее, вдовой, среди них была только фрейлейн Антония. Испанка поджимала губы:

– Подобное и браком назвать нельзя. Я жила, как в тюрьме, с коммунистическим варваром… – фрейлейн Антония поступила в школу по рекомендации абвера, военной разведки. Девушки предполагали, что после окончания курса, испанка возглавит обучение в одной из школ, готовящих агентов для работы на восточном фронте. Фрейлейн Антония отлично знала русский язык, бойко печатала на машинке, и стенографировала. Она быстро научилась работать на рации. Испанка, несколько раз, выступала перед девушками, рассказывая соученицам, об ужасах жизни в большевистской России. Абвер хотел, чтобы фрейлейн Антония вела работу среди русских военнопленных, женщин, содержащихся в концлагере Равенсбрюк:

– Скоро появится русская добровольческая армия, – уверенно сказала испанка, – в ней понадобится женское подразделение. Мы будем обучать медсестер, радистов, телефонисток… – их еще не возили на экскурсии в концентрационные лагеря. Многие девушки намеревались поступить в тамошнюю охрану, и получить на погоны мертвую голову.

Глядя в прозрачные, светло-голубые глаза фрейлейн Антонии, Эмма, почему-то, всегда ежилась. Испанка оказалась аккуратна и немногословна. Она отлично стреляла, и преуспевала на спортивной площадке. Эмма руководила школьным хором. Фрейлейн Антония солировала в песнях:

– У нее сопрано, как у Марты… – размышляла Эмма, – но у Марты голос более нежный. Антония вся, как гренадер, и поет резко. Хотя фигура у нее отличная… – растолстеть в школе было невозможно. Девушками разрешали сладкое раз в неделю, по воскресеньям, когда на десерт подавали простое печенье, приготовленное руками студенток. Фрау Ингеборга позволяла девушкам съесть только две штуки. Начальница ссылалась на статьи в женских журналах, где сахар называли губительным для здоровья.

Ученицам выдавали маленькую стипендию. В увольнительных девушки покупали конфеты, сладости присылали в передачах, из дома. Фрау Ингеборга безжалостно конфисковала все запрещенные вещи:

– Помните о солдатах на восточном фронте. Вы обойдетесь без шоколада. Подарки отправятся в окопы, на Волге… – каждую неделю, в большом зале училища, они паковали посылки для «Зимней помощи». На уроках домоводства девушки вышивали свастиками кисеты для табака, вязали шарфы и жилеты, для вермахта.

Граф Теодор присылал дочери деньги. Эмма купила в Оберенхайме пряжу. После занятий и вечерней поверки, она вязала подарки для племянника или племянницы. На шапочке, пинетках и кофточке не было свастик. Эмма вывязывала елки и оленей. Девушка, ласково, думала:

– Я тоже выйду замуж, обязательно. После победы, когда всю банду повесят. После победы Германия изменится. Я встречу человека, которого полюблю… – пока Эмме требовалось быть осторожной, и не вызывать подозрения соучениц, или фрау начальницы. Эмма рассчитывала после окончания курса вернуться на Принц-Альбрехтштрассе:

– Макс меня рекомендует, – она, незаметно, кривила губы, – меня допустят на закрытые совещания. Может быть, даже удастся устроиться в рейхсканцелярию, к ненормальному. С точки зрения будущего покушения, так даже лучше… – Эмма поддерживала Генриха. Ей тоже казалось, что стоит заговорщикам обезглавить рейх, и все вернется на круги своя:

– Просто морок, – она смотрела на соучениц, – они все помнят жизнь до Гитлера. Они были подростками, когда горел Рейхстаг. Они помнят, какую музыку передавали по радио. Они учились в одном классе с евреями, дружили с ними, играли вместе… – на идеологических занятиях им рассказывали об опасности связей с неполноценными расами:

– Какие евреи, – вздыхала Эмма, – в Германии их не осталось, как коммунистов. Люди либо уехали сами, либо их депортировали, либо они прячутся… – Марта говорила, что в Берлине есть агенты СССР:

– Однако я не знаю их имен, – замечала девушка:

– Конечно, было бы хорошо, если бы подполья объединились, но искать агентов СССР, большой риск… – граф Теодор покачал головой:

– Учитывая твои, как бы сказать, обстоятельства, риск еще больший. Не стоит, – подытожил граф.

Идеологические уроки и занятия по домоводству проводились после обеда. Утром девушки изучали технические дисциплины, и шли на спортивную площадку. Отбой в школе устраивали в девять вечера. После ужина девушкам давали два часа свободного времени. Они готовили домашние задания, слушали радио, или писали родным. По воскресеньям католичек отпускали к мессе, в Оберенхайм.

Аккуратно уложенные, белокурые волосы фрейлейн Антонии, сверкали золотом, под черной пилоткой:

– Она католичка, набожная. Хотя она из Испании. Исповедуется, причащается…

Эмма задумалась:

– Может быть, она тоже играет. Абвер ее, наизнанку вывернул, как говорится, но, может быть, она не просто так в плен сдалась… – Антония выдала СС местоположение партизанского отряда, где ее держали, как говорила девушка, в коммунистическом рабстве.

Эмма смотрела на знакомые дома Шарлоттенбурга:

– Я бы увидела, что-то, в ее глазах, как у Марты. Хотя она может быть полезна, папе и Генриху. Папа связан с абвером, тамошние офицеры поддерживают заговор. Антония может знать о настроениях людей в русском отделе… – Эмма наклонилась к соседке:

– Если хочешь, приходи к нам на рождественский обед. Познакомишься с моими братьями… – фрау Ингеборга всегда ставила Эмму в пример девушкам:

– Все три брата фрейлейн фон Рабе служат рейху и фюреру. Именно такой должна быть арийская семья… – Эмма добавила:

– Максимилиан может быть занят, но из Польши приезжают Генрих и Отто… – Тони скромно натянула на колени длинную, форменную юбку.

В школу СС ее направил абвер. После окончания курса Тони намеревалась добиться распределения в Аушвиц:

– Я найду Виллема и вытащу его из лагеря, – обещала себе девушка, – чего бы мне это ни стоило. Мы любим друг друга, у нас ребенок. Мы должны быть вместе… – она была уверена, что Воронов позаботится о мальчике:

– После войны мы приедем в СССР, заберем Уильяма, – говорила себе Тони, – если потребуется пристрелить Воронова, то я могу лично этим заняться. Человечество ничего не потеряет… – о Максиме она не думала. Тони предполагала, что он давно мертв:

– У тебя есть только Виллем, никого тебе больше не надо… – поняв, что на курсе учится младшая сестра Максимилиана фон Рабе, Тони обрадовалась:

– Очень хорошо. Вотрусь к ней в доверие, она меня пригласит домой, на каникулы. Скажу фон Рабе, что меня сюда НКВД послало, как агента… – она усмехалась:

– Заодно опорочу абвер, в глазах службы безопасности рейха. Не разглядели советскую разведчицу… – в испанском посольстве Тони предлагали вернуться на родину, но девушка отказалась:

– Я считаю своим долгом бороться против большевистской заразы… – абвер устроил ее в школу в Оберенхайме и даже платил дополнительное содержание. Занятия оказались легкими, соученицы восхищенно слушали рассказы Тони о муках, которые она претерпела под гнетом Сталина. Ей даже удавалось иногда покурить:

– В Берлине за нами не так строго будут следить, – поняла Тони, – фрау Ингеборга проводит Рождество с мужем и детьми. Вот и хорошо, покурю, выпью вина… – она ожидала, что рождественский обед на вилле фон Рабе не обойдется без спиртного:

– Хотя бы поем с фарфора и серебра, – вздохнула Тони, – как опостылела алюминиевая посуда. После войны мы с Виллемом восстановим замок, будем устраивать приемы. У нас родятся еще дети… – Тони читала в «Сигнале» репортажи с промыслов в Мон-Сен-Мартене. Рейх поддерживал шахты в полном порядке:

– Союзники не собираются бомбить производства, – поняла Тони, – бельгийское правительство в изгнании не позволит разрушить шахты, или сталелитейный завод… – Тони хотелось, чтобы их с Виллемом дети ни в чем не знали нужды.

– Максимилиана может не быть на обеде… – ей это не нравилось, – но ничего, есть и другие братья. Эмма говорила, что Отто работает в Аушвице, еще лучше… – Тони, одними губами, шепнула:

– Большое спасибо, с удовольствием. В доме «Лебенсборн» есть кухня. Я принесу наших сладостей, испанских… – она вспомнила, миндальное печенье, которое готовила для Питера:

– С лета ничего не случалось, – недовольно подумала Тони, – с Волковым в последний раз было. Для здоровья такое не хорошо. Но есть Макс, или этот Отто. Или ее младший брат, у того жена ребенка ждет. Мужчины в это время голодают, так сказать… – Тони скрыла улыбку.

Внебрачные связи партия запрещала, но Тони не испытывала иллюзий о нравах членов НСДАП:

– Такие же лицемеры, как и коммунисты. В абвере женатые офицеры, отцы семейств открыто предлагали мне прокатиться на выходные, на море, или в Баварию… – поезд шел медленно. Они услышали скрипучий голос начальницы. Эмма подтолкнула Антонию:

– Ты раньше с моим братом познакомишься… – фрау Ингеборга расхаживала вдоль прохода:

– Оберштурмбанфюрер фон Рабе, работающий в медицинском блоке лагеря Аушвиц, прочтет лекцию о женском арийском здоровье, в санатории общества «Лебенсборн», – монотонно говорила начальница, – а сегодня нас ждет посещение женского отделения тюрьмы Моабит, и подарок от службы безопасности рейха, обед в ресторане на берегу Шпрее… – девушки, восторженно, захлопали.

В окнах появились стеклянные своды вокзала Цоо, огромные полотнища черно-красных знамен. Фрау Ингеборга выкрикнула:

– Встретим сердце рейха заверениями, нашей любви к фюреру и партии… – начальница вскинула руку в нацистском салюте. Девушки, оправляя кители с нашивками СС, выстроились у сидений: «Хайль Гитлер! Зиг Хайль!»

Начальница кивнула. Фрейлейн Антония начала, высоким сопрано:

 
– Die Fahne hoch! Die Reihen fest geschlossen!
 
 
– Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых,
СА идут, спокойны и тверды…
 

Девушки подхватили песню, держа равнение направо. Они гордо подняли головы, в черных пилотках, с молниями СС.

Состав, дернувшись, остановился, начальница распорядилась:

– Забираем багаж, выстраиваемся по парам. У вокзала нас встречает автобус… – колонна девушек в шинелях, потянулась на платформу.


Братья фон Рабе заняли отдельное купе, в особом, литерном поезде. Состав отправлялся с центрального вокзала Варшавы в Берлин. На перроне слышались оживленные голоса офицеров, в багажные вагоны грузили заманчиво выглядящие ящики, с официальными наклейками хозяйственного управления генерал-губернаторства. Персонал СС возвращался домой, на рождественские каникулы, с подарками для семей.

Отто прилетел в Варшаву из Кракова, не с пустыми руками. Он показал Генриху шкатулку, с кольцами, ожерельями и браслетами, с маленькой, трогательной серебряной ложечкой. Генрих смотрел на эмалевого медвежонка, с гравировкой на обратной стороне:

– Любимому внуку Эдуарду, от бабушки и дедушки. Брюссель, 1938…

Отто забрал ложку:

– Извини. Руки не дошли избавиться от гравировки, но в Берлине я обо всем позабочусь… – брат добавил:

– С началом депортаций евреев из западных стран, склад реквизированных вещей значительно пополнился. У жидов из польских гетто, одни вши за душой… – он брезгливо поморщился. Генрих велел себе ничего не говорить.

Путь от Варшавы до Берлина занимал всего пять часов.

Они отлично пообедали, в компании знакомых офицеров, за накрахмаленными скатертями. Генрих поднял, тост, за процветание идей фюрера, и скорый разгром большевистских орд, на Волге. Звенели хрустальные бокалы, золотилось французское шампанское.

Поезд мягко покачивался, за большими окнами виднелись ухоженные фермы рейхсгау Ватерланд, далекие шпили церквей. Зима в Польше тоже стояла мягкая. Зеленая трава покрывала пашни, в сером небе кружились птицы. Раньше земли принадлежали полякам. Население выселили на восток, заменив его жителями рейха.

На обед подали пармскую ветчину, салями из Венгрии, испанские оливки. Для Отто принесли картофельное пюре, со специями, и запеченную цветную капусту, остальные офицеры ели бигос. Кофе Генрих забрал в купе, сославшись на то, что ему надо поработать:

– Хоть бы он в ресторане остался, – мрачно подумал фон Рабе, – мы меньше дня вместе, а меня уже мутит. И все каникулы надо терпеть… – Отто подхватил тарелку с греческим инжиром:

– У меня тоже бумаги… – белые, крупные зубы улыбнулись, – надо, как следует, подготовиться к защите доктората… – защиту назначили на начало января. Потом брат возвращался в Аушвиц, для передачи медицинского блока в надежные руки доктора Клауберга. Весной он отплывал из Ростока на север.

Отто не распространялся о конечной точке экспедиции, только заметив:

– Кригсмарине нам тоже выдало задания. Тамошние места навещали наши субмарины. Надо проверить состояние погодных станций, собрать информацию о численности оккупантов… – Генрих предполагал, что речь идет о Гренландии, занятой американскими войсками. Военно-воздушный флот США перегонял через базы на острове самолеты, для поддержки кампании в Северной Африке:

– Скоро Роммеля окончательно сбросят в море, – напомнил себе Генрих, – союзники высадятся на Сицилии, русская армия пойдет вперед, и все завершится. Мы очнемся от наваждения, Германия изменится… – по совету отца Генрих ничего не сообщал в Лондон о планах заговорщиков, в кругах аристократии и высшего офицерства.

Когда они с Мартой вернулись из Праги, граф Теодор, наедине с младшим сыном, повел сигарой:

– Не надо, милый. Чехи пользовались поддержкой англичан, в убийстве Гейдриха, но мы должны справиться сами. В конце концов, Германия наша страна, и наша ответственность. Наша вина, – угрюмо добавил отец. Генрих уловил грусть, в голубых глазах:

– Конечно, ему тяжело. Сначала, он искренне считал, что Гитлер, благо для Германии… – граф Теодор думал не о Гитлере, а о письме, для дочери и младшего сына:

– Может быть, сказать им о матери Эммы? Нет, не сейчас. После победы, когда бесноватый и его банда отправятся под суд. Тогда Германия узнает правду, и они тоже… – сейф надежно защищал шифр, известный только самому графу:

– Если туда гранату бросят, – усмехнулся старший фон Рабе, – то дверца откроется. Но кто здесь появится с гранатами… – он обвел глазами дубовые половицы, мраморный, итальянской работы камин, шкуру тигра, под старинной картой предприятий концерна фон Рабе:

– Для блага Германии, – читал он готические буквы семейного девиза, – правильно. Все, что мы делаем, для блага Германии… – стряхнув пепел, он добавил:

– Штауффенберга посылают в Северную Африку. Дождемся его возвращения и отступления вермахта на восточном фронте… – отец повел рукой:

– К тому времени Эмма сможет оказаться в рейхсканцелярии. Я попрошу его… – граф редко называл старших сыновей по имени, – устроить протекцию девочке… – заговорщики хотели получать сведения о планах Гитлера. Машинистка или секретарша годилась, как нельзя лучше. Генрих вздохнул:

– Надо обезопасить Эмму, папа. Она молода, она захочет пойти на жертву, ради Германии… – граф отрезал:

– Никаких жертв, кроме бесноватого и его окружения. Эмма сообщит о совещаниях, и так далее, но я не позволю ей присутствовать на взрыве. Она понадобится тебе здесь… – по плану Генрих отвечал за мобилизацию военных сил в столице.

Он весело сказал Марте:

– Совсем, как у вас, в семнадцатом году. Солдаты перейдут на нашу сторону, мы разделили Берлин на участки. Возьмем в свои руки коммуникации, свяжемся с нашими людьми на местах… – они рассматривали испещренную значками карту Германии:

– Солдаты выполнят приказы офицеров, – уверенно сказал Генрих, – к нам присоединится немецкий народ… – вернувшись в купе, он просмотрел служебные материалы. Генрих, даже не думая, подсчитывал расходы по лагерям уничтожения. Карандаш бегал по полям аккуратных, машинописных бумаг:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное