Наталия Гречук.

Петербург. События и лица. История города в фотографиях Карла Буллы и его современников



скачать книгу бесплатно

Еще Росси задумывал лавки в первых этажах зданий на своей улице. По данным Строительной комиссии, их должно было быть по обеим сторонам четыре десятка, а на углах – большие кондитерские магазины.

Идея эта встретила бурный протест купцов и торговцев Гостиного двора, Апраксина и Щукина рынков. Двадцать два самых «общественно активных» из братии подали всеподданнейшее прошение об отмене сего плана. Но высочайшего на то согласия и не потребовалось. Идея скончалась явочным порядком. Или, вернее, неявочным. Несмотря на рекламу новых помещений, просторных, с большими витринными стеклами, нашлось только несколько желателей торговать на задах Александринского театра. Да и те едва дождались окончания контрактного срока: их магазины оказались покупателям «не по дороге» и пустовали. Позже в помещении одной из таких лавок был открыт ресторан «Феникс», полюбившийся актерам Александринки, которые там сиживали после спектаклей.

Кстати сказать – раз уж мы с вами смотрим на улицу Зодчего Росси с площади Ломоносова, как и фотограф, делавший этот снимок в 1927 году, – замысел архитектора простирался и на особое устройство площади перед Чернышовым мостом. Он хотел поставить в центре ее небольшой круглый храм с портиком, выходящим на Фонтанку. Но на том месте разбили сквер, и с 1892 года стоит бюст Михаила Васильевича Ломоносова.

…Надо ли повторять всем известное – то, что коротенькая эта улица является одной из первейших и славнейших достопримечательностей нашего города? Посягать на ее красоту было бы так же преступно, как попортить картину Репина или Рембрандта, как украсть раритетную драгоценную рукопись…

Слава богу, кажется, ей это не грозит.

Хотя, что скрывать, объявился в начале 1930-х годов такой смельчак, который предложил проект надстройки знаменитых зданий Росси – для получения лишних квадратных метров. Но мы о том безумце и не ведали бы, если бы не злая карикатура Николая Радлова в вечернем выпуске «Красной газеты»…

Другая столица

«Желающие на обсерваторию зделать по рисункам в окошки также и в мастерские палаты несколько рам с переплетами и со всеми приборами и взять ниже требуемых цен, явиться могут к окончательному торгу в канцелярии Академии Наук сего апреля 4 числа по полуночи в 10 часу».

Разобрались, о чем речь? А петербуржцу, читавшему во вторник апреля 1 числа 1763 года свежий номер «Санктпетербургских ведомостей», было все понятно: требуются мастера, готовые дешево изготовить для обсерватории оконные рамы с переплетами, замками и ручками.

Обсерватория к тому времени существовала в российской столице уже без малого сорок лет. Устроить ее задумал Петр I, но увидеть не успел – умер в январе 1725 года.

Поначалу разместилась она в башне над Кунсткамерой. Место, конечно, для такого учреждения неподходящее, и со временем это все больше чувствовалось. По набережной кареты и телеги ездят, здание сотрясают – точность измерений хромает. Да и тесно в академической обсерватории – новые приборы некуда ставить.

Через сто лет уже другой царь, Николай I повелел соорудить новую обсерваторию в Петербурге и даже, как утверждают, лично указал на Пулковскую возвышенность как на «приличнейшую для этой цели местность» (а вот граф А.Г.

Кушелев-Безбородко готов был пожертвовать для этой цели участок своей дачи на Выборгской стороне). И опять же лично отобрал потом из двух проектов тот, что представлен был А.П. Брюлловым.

21 июня 1835 года состоялась торжественная закладка Пулковской обсерватории. До окончания ее строительства оставался еще целый год, когда пунктом первым Устава, утвержденного в 1838 году, названа она уже была ГЛАВНОЙ астрономической обсерваторией России, каковой и остается по сей день.

…30 июня 1870 года на экскурсии в обсерватории побывали старшие воспитанники Петергофской военной гимназии. Их впечатления я прочитала в коллективном дневнике, удостоенном опубликования в педагогическом сборнике Главного управления военно-учебных заведений. Больше всего понравилось мне то, что гимназистов приняли там так же охотно и любезно, как принимали коллег-ученых. Особенно если учесть, что мальчишки, при всей своей любознательности, не в состоянии были оценить по достоинству место, куда они попали. Зато г-н Эйри, директор Гринвичской обсерватории в Англии, о нашей примерно в те же времена писал так: «я убежден… что без прилежного и внимательного изучения всех сокровищ, находящихся в Пулкове, никакой астроном не может считать себя вполне знакомым с практической стороной нашей науки в том совершенстве, которого она теперь достигла…». И «астрономической столицей мира» назвал ее тогда же американский астроном Гулд.



Принятый в августе 1862 года новый устав Астрономической обсерватории в Пулкове подтвердил ее статус «центрального учреждения сего рода в Империи». (Вот только смутило меня при чтении то, что по этому уставу, в отличие от первого, обсерватория отходила из ведомства Академии наук в ведомство Министерства народного просвещения. Но потом я разобралась: переход этот оказался повышением. Ведь сама Академия наук в то время подчинялась Министерству народного просвещения, так что тем самым обсерватория ставилась наравне с нею!)

Тем же уставом был определен новый штат сотрудников. Теперь к директору, четырем астрономам, механику, смотрителю и письмоводителю добавились два астронома-адъюнкта, два вычислителя и врач. Труд и знания специалистов оценены были высоко. Директору положен был годовой оклад жалованья в 2500 рублей серебром плюс 1000 рублей столовых и 600 – на экипаж. Старший астроном получал 1500 рублей жалованья без столовых и 300 на экипаж (все-таки до Петербурга 17 верст). На «научное содержание» обсерватории отпускалось ежегодно 3500 рублей, на библиотеку – 500 и на «ученые путешествия» – 1500.

К началу XX века штат Главной астрономической обсерватории был еще раз увеличен. Здесь стали работать даже две дамы – бывшие слушательницы высших женских курсов – Бестужевских.

…Не один раз в пулковскую обсерваторию (я пишу со строчной буквы привычное нам имя, потому что тогда-то она звалась – Николаевская) приезжал на извозчике со своей аппаратурой фотограф Карл Булла. Ходил, снимал тут в разных уголках: душа-то у Буллы была репортерская. Не тех ли бестужевок, которых разрешили тогда зачислить в штат, видим мы на этом снимке?

Нет площади прекрасней!

«Монферран, вы себя обессмертили!»

«Комиссия для построения Исаакиевского собора вызывает через сие желающих принять на себя свайную бойку под фундамент монумента, сооружаемого в память Императору Александру I…»

Да, в самый разгар и без того хлопотного строительства, означенная комиссия получила, с 1829 года начиная, новую заботу: француз Огюст Монферран, которому судьба назначила стать русским архитектором, приступал к возведению неподалеку от великана-собора исполинской колонны. Высотой она должна была превзойти все подобные ей, известные тогда в мире – и Вандомскую в Париже, и римские колонны Траяна и Антонина, не говоря уж о Помпеевой в Александрии…

В течение нескольких лет регулярно публиковала комиссия в «Прибавлении к Санкт-Петербургским ведомостям» объявления о подрядах на поставку гранита для «пиэдестала» и ступеней, бревен и досок на леса для подъема монолита, позже – на устройство тротуаров вокруг колонны, изготовление надписей на барельефах, отливку из чугуна четырех канделябров для освещения памятника и т. д. Во вторник 27-го дня февраля 1834 года «Прибавление» вызвало желающих взять подряд на «производство позолоты на масле фигуры ангела с крестом». Желающие, наверное, нашлись, но услуг их не понадобилось: от идеи золочения ангела Монферран отказался. Вообще подрядчиков на сооружении Александровской колонны была масса, но по фамилии остался известен, пожалуй, единственный – купеческий сын Василий Абрамович Яковлев. Это он обеспечил заготовку в Пютерлакской каменоломне под Выборгом огромного монолита, который там же и был «оболванен», а потом доставлен в столицу.)

…Можно сказать, у знаменитой колонны две даты торжественного рождения. Первая – 30 августа 1832 года, когда эту махину поднимали и водружали, в средствах не далеко уйдя от египетских рабов: с помощью канатов и кабестанов… («Монферран, вы себя обессмертили!» – воскликнул Николай I по завершении операции.) Вторая дата – 30 августа 1834 года, когда с неменьшим стечением народа, с салютом из пятисот пушек колонну открывали. (Поэт Василий Андреевич Жуковский, не откладывая, поведал о сем торжестве в статье в «Журнале для воспитанников военно-учебных заведений».)

Без этой колонны нам уж и не представить себе Дворцовую площадь. Без этой – и никакой иной. Но обстоятельства могли бы сложиться и по-другому. (На помещенной здесь фотографии – одно из доказательств. Видите, какие проекты предлагались?)

Ну, прежде всего, и сам Монферран сопротивлялся замыслу царя поставить на площади памятник именно в виде колонны. Он отстаивал проект обелиска – многофигурного и, на мой взгляд, неинтересного. В самом деле, еще один всадник, еще один конь, попирающий змею, и мало этому коню седока, так его еще ведут под уздцы две женщины; плюс Богиня Победы, плюс летящий двуглавый орел… В общем хорошо, что царь победил.

Второй случай остаться без привычной всему миру колонны представился уже в начале советской эпохи. Дело было так. Под впечатлением, видно, торжеств по поводу седьмой годовщины Октября (а они были в те времена очень красочные, театрализованные) и при мысли, что подходит первая годовщина со дня кончины Ленина, в губисполкоме родилась одна совершенно необыкновенная идея: заменить на Александровской колонне фигуру ангела фигурой Ленина… Заведующий губернским отделом коммунального хозяйства Н.И. Иванов, получивший от руководства на то указание устное, уже письменным приказом от 11 ноября 1924 года в адрес зав. подотделом благоустройства т. С.М. Быстрова распорядился провести осмотр колонны и выяснить ее пропорции. (Обратили внимание, по какому ведомству проходил столп? Впрочем, и при царе заведовало же памятником Екатерине II Министерство путей сообщения!)



В свою очередь, Быстров немедленно организовал комиссию под своим председательством, которая уже 15 ноября провела первое заседание. И в следующие дни работала активно. 25 ноября «Вечерняя Красная газета» сообщала своим читателям о том, что на очередном заседании постановлено составить смету на постройку лесов для снятия фигуры ангела. Решено также было «выяснить, где можно достать и отлить бронзовую фигуру т. Ленина в 5 саж. высоты». А к началу декабря был готов и рабочий проект. Подсчитали, что работа обойдется в 214 тысяч рублей.

Однако время еще было такое, когда даже с высокоидейными, но нелепыми проектами можно было позволить себе не соглашаться. И несогласные нашлись. Даже в самой комиссии – некий инженер Я.Д. Тартаковский. А в той же «Вечерней Красной газете» за 20 декабря прочитала я большую статью не известного мне С. Исакова под названием «Не везет бедному пасынку». Пасынком назвал автор памятники скульптуры XVIII и XIX веков, которыми пренебрегают и которые не сберегают. «Или возьмите последнее сообщение газет: решено на Александровской колонне поставить вместо ангела пятисаженную фигуру Ленина. А были ли заслушаны отзывы специалистов, архитекторов, скульпторов? Почему пятисаженная фигура? Не будет ли громоздко? Ведь это ступня – почти два аршина длины…»

Протестовал и нарком просвещения А.В. Луначарский. Даже написал письмо Г.Е. Зиновьеву, тогдашнему председателю Ленсовета. Тот на письме сделал такую визу: «Ну их к черту. Оставимте им колонну с ампирным ангелом. Г.З.». Двухмесячной суете настал конец…

Руками русских мужичков

Картина перед вами весьма схожая с той, которую мы однажды наблюдали на Дворцовой и в наши дни. Только делал этот снимок Александровской колонны в лесах Карл Булла, в 1912-м или 1913 году. (Кстати, очень может быть, что он же и автор снимка фигуры ангела, виденного мною в «Новом времени» за 22 августа 1912 года, с подписью: «Фотографию эту оказалось возможным снять только благодаря тому, что в настоящее время ремонтируемая колонна окружена лесами»…)



После того, как наш «Александрийский столп» открыли, все в столице писали и говорили, что гранитная колонна встала на площади навечно – памятью императору Александру I и победе русского народа над Наполеоном…

Однако не прошло и тридцати лет, как в теле колонны появились трещины, которые пришлось заделывать, чтобы предотвратить ее разрушение. Газета «Голос» осенью 1863 года даже подробно описала технологию того ремонта. В трещины заложили раствор из части портландского цемента с полутора частями песку, затем покрыли их жидким стеклом, напитали кремне-фтористо-водородной кислотой и заполировали. Что, однако, не помешало тогда же автору одной из статей в «Мемуарах Академии Наук», г-ну Генриху Струве, заявить, что «бытие этой колонны весьма недолговечно», поскольку даже само название камня, из которого она высечена – «рапакиви» – по-фински означает «гнилой»…

Но того Струве на свете уж нет, а колонна стоит и при надлежащем внимании и заботе простоит еще не один век. А поскольку вспомнили мы тут с вами про камень, из которого она высечена, есть основание рассказать некоторые подробности о том, как он добывался, сегодняшнему читателю, возможно, мало известные.

Зато их знали петербуржцы, читавшие в 1832 году «Северную пчелу». С мая по октябрь публиковалось тогда в ней детальнейшее сочинение полковника Александра Матвеевича Экеспарре, – не знаю, то ли сына, то ли мужа помещицы, статской советницы Ульяны Осиповны фон Экеспарре, владелицы Пютерлакской мызы в 210 верстах от Петербурга. В угодьях сей помещицы и находилась каменоломня, которую еще в 1819 году стал разрабатывать приказчик купца Архипа Шихина – «Федот сын Савельев», подрядившийся «выламывать колонны» для Исаакиевского собора.

А в начале 1830 года Пютерлакскую каменоломню взял в аренду купеческий сын Василий Яковлев, получивший подряд у казны на выломку камня для колонны-монумента Александра I. Для того нанял Яковлев «искусного и опытного» мастера Степана Васильевича Колодкина, известного тем, что высекал он внутренние колонны для Казанского собора. С 15-го июня 1830 года и приступил тот «к важному и единственному в мире предприятию».

Занимались этой работой год и три месяца, «беспрерывно, даже при сильнейших морозах и мятелях», от 300 до 400 работников, «большею частию из Олонецкой губернии». Стук каменотесов «слышен был на несколько верст». Чтобы выломать колонну в 14 сажен длиной (2 сажени из них – «на случай непредвидимого повреждения») пришлось им «прорезать гору»…

Надо сказать, полковник Экеспарре очень живописно нарисовал картину их долгих трудов, чувствуется, что был постоянным тому свидетелем. Впрочем, по его словам, «на пютерлакскую ломку, для осмотра великолепной Александровской колонны на месте ее рождения», наезжали даже из Петербурга «ежедневно и притом целыми обществами». Так что любопытствующие своими глазами могли наблюдать, как 19 сентября 1831 года была «отделена и свалена с горы» масса колонны, весом более 100 тысяч пудов – с грохотом, «подобно пороховому взрыву». Как ее многотрудно разворачивали для обтесывания. Как грузили на бот «Св. Николай»: после нескольких неудачных попыток, «русские мужички, оправившись после первого испугу… перекрестясь, гикнули дружно, подняли колонну и взвалили ее на судно».

…Свой последний очерк о Пютерлакской каменоломне и рожденной из ее недр колонне Александр Матвеевич Экеспарре опубликовал в «Северной пчеле» 17 октября 1832 года. Закончил он его такими словами: «При самом пылком воображении трудно представить себе величину объема сей колонны. Изумленный взор передает душе идею о ее огромности и возбуждает в ней изумление пред трудами человека, извлекшими сию громаду из недр земли…».

Изумление и по сей день остается в каждом, кто ни взглянет на это петербургское чудо.

Как феникс из пепла

«Не горит ли ваше имущество, пока вы сидите здесь в театре?»

Тот, кто читал «Записные книжки» Ильи Ильфа, наверное, не забыл упомянутый в них этот «плакат Госстраха», не то и вправду Ильфом виденный, не то им, насмешником, выдуманный.

Но вот вам история, действительно когда-то случившаяся.

Был на дворе 1837 год, вечер пятницы 17 декабря. Государь император Николай Павлович, который только два дня как «в вожделенном здравии» вернулся в столицу после многомесячной поездки по российским весям, вместе с домашними отправился в Большой театр – там давали оперу «Влюбленная баядерка».

Только наслаждаться пением долго ему не пришлось. Уже в начале девятого часа вошел в царскую ложу посланец, что-то шепнул царю на ухо. Николай встал с кресла и, не сказав супруге о причине своего отбытия, из театра уехал.

Доложено же ему было о страшном несчастии – загорелся Зимний дворец. Как писала, по первым следам, «Северная пчела», пожар начался в восемь часов вечера – «кажется, что огонь возник из лаборатории придворной аптеки», в восточной части главного корпуса дворца. Ветер был силен, дворцовые деревянные конструкции загорались легко, места для маневра пожарным недоставало – огонь не могли потушить целых тридцать часов! Видя тщетность этих усилий, пожарная команда с вызванными на помощь войсками занималась в основном спасением вещей, находившихся в дворцовых комнатах и залах.

Прибывший на пожар император «сам изволил распоряжаться всеми действиями». Приказал, в частности, оградить от огня Эрмитаж: окна его сразу же были заколочены. (Надо отметить, кстати, что приехала потом к Зимнему и императрица, озабоченная тем, что там, в покоях, лежала тяжело больная фрейлина С.П. Голенищева-Кутузова.)

На Дворцовую, естественно, стеклись зеваки. На пожар они смотрели из-за спин гвардейцев, образовавших вокруг дворца «непроницаемую цепь». Наблюдали, как выносят из огня троны, мебель, сундуки, картины, как «с благоговением» складывают это добро на мостовой у Александровской колонны, несут в Экзерциргауз, в Главный штаб, Адмиралтейство… (Позже все были умилены тем, что ничто, даже самая малость из драгоценностей, не пропало.)

Наконец огонь затух, дым рассеялся, воздух очистился от копоти и сажи. Настало время следствия. Для сей цели «наряжены» были две комиссии.



Одна, под председательством обер-шталмейстера князя В.В. Долгорукова, занялась составлением описи спасенных вещей и распределением их по принадлежности. Другая исследовала «истинные причины» пожара – выяснив, что на самом деле огонь «выкинуло» из незаделанного отдушника в зале Петра Великого.

Но самой важной была еще одна комиссия, утвержденная чуть позже, 29 декабря. Состояла она из двух групп: «хозяйственной» и «искусственной». Первую составили представители Министерства Императорского двора, а вторую образовали архитекторы В.П. Стасов, А.П. Брюллов и «4-го класса Штауберт». Данной комиссии надлежало немедленно приступить к разработке «предположений и планов» с таким расчетом, чтобы дворцовое здание было восстановлено «так точно, как оно до пожара существовало».

Между тем красавец расстрелиевский дворец представал перед петербуржцами одними черными стенами… (Надо заметить, что многие готовы были «добровольными приношениями» содействовать его восстановлению, но Николай от этих «приношений», поблагодарив «за любовь», отказался.) Хозяева его переехали жительствовать во дворец Аничковский, но рождественскую службу 25 декабря устроили все-таки в спасенном Эрмитаже, в оборудованной там по этому случаю походной церкви. Славили не только рождение Христа – отмечали и торжество 25-летия победы над Наполеоном.

В той же эрмитажной походной церкви прошла рождественская литургия и в 1838 году. Но уже в Пасху 1839 года царские гости разговлялись в заново отстроенных помещениях самого Зимнего дворца! Николай тогда решил преподнести им сюрприз.

То, что дворец уже сверкал своей прежней красотой, видно было всем в столице. Но внутри могли побывать лишь единицы. Вот и на пасхальный молебен 26 марта император пригласил явиться опять в Эрмитаж. А все подъезды и залы Зимнего, согласно подписанному им «церемониялу», были закрыты на ключ. Их открыли после окончания службы, и приглашенные «шествием» прошли через Гренадерскую, Белую, Петра Великого, Фельдмаршальскую залы, 1-ю аванзалу, Большую и Концертную. А потом, «согласно чину», уселись за расставленными там пасхальными столами.

В тот же день за «неимоверный и блистательный успех» по восстановлению дворца специальными золотыми медалями с алмазами были награждены князья П.М. Волконский и В. В. Долгоруков, а также новоиспеченный граф П.А. Клейнмихель. «Северная пчела» поименовала тогда только их – членов «хозяйственной» части комиссии. Стасова, Брюллова и «4-го класса Штауберта», из части «искусственной», газета не сочла необходимым назвать, заметив лишь, что «медали для ношения» (явно без алмазов) получили «все участвовавшие в строении Зимнего дворца». Такова участь художника!

…А снимок, который вы видите здесь, сделан лет семьдесят спустя после описанного события. Это – Большой двор Зимнего дворца, смена караула.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное