Наталия Гречук.

Петербург. События и лица. История города в фотографиях Карла Буллы и его современников



скачать книгу бесплатно

Рублевик петербургской чеканки

Совсем немного найдется в нашем городе замечательных и значительных учреждений, точная дата рождения которых нам не известна. Знаменитый петербургский Монетный двор – в их числе. По причине простой и нелепой: архив его, включавший документы от времени Петра I до конца XVIII века, погиб при эвакуации в Москву в августе 1917 года.

История же Монетного двора развивалась так.

На плане каменной застройки Петропавловской крепости Петр, прочно обосновавшийся в новой столице в 1712 году, самолично пометил здания для Монетного двора внутри Нарышкинского бастиона. В заметочке, опубликованной журналом «Воскресный досуг» в 1863 году, я прочла, что Монетный двор в Петербурге основан в 1716 году. Не знаю, на чем строил это свое утверждение автор заметки, потому что известен петровский указ от



15 марта 1719 года, который еще только лишь предписывает: «Денежные дворы из Москвы со всеми принадлежностьми и с мастеровыми людьми и служители перевесть в будущем 720 году неотменно».

Но с переводом, видно, ничего тогда не вышло, так как 28 февраля 1721 года Петр рассматривает «докладные пункты» Берг-коллегии, которая доносит: «гораздо б прибыльнее и лучше было, когда б Денежные дворы здесь, в Петербурге, под видом Его Царского Величества и Берг-коллегии были… хотя б к наименьшему золотая монета здесь делалась…».

И снова затея терпит неудачу, иначе царю не пришлось бы уже в 1723 году, в начале осени, велеть Якову Брюсу, председателю Берг– и Мануфактур-коллегий, подготовить в своем ведомстве место «для монетного серебряного дела в Санктпетербурге, покамест особой двор сделан будет…».

На сей раз Петр добился своего. Во владениях Берг– и Мануфактур-коллегий (на нынешней Шпалерной, у угла улицы Чернышевского) устроен был временно Монетный двор, а 21 апреля 1724 года приступили к чеканке монет. И может быть, в тот же день царь держал в руках первый петербургский рублевик с буквами «СПБ» и собственным портретом.

(Напомню, кстати, что все названные хлопоты Петра объяснялись затеянною им реформой денежного хозяйства. При этом старые монеты велено было приносить на денежные дворы для перелива, в обмен на новые. И не дай бог кому-то чеканить их самостоятельно! С фальшивомонетчиками царь был крут: ладно, если просто ссылали на каторгу, а то могли и «смертию казнить», залив в глотку расплавленный металл.)

Но и на устройство Монетного двора в Петропавловской крепости средства отпущены были тоже. Впрочем, того здания, которое всем нам, не раз в крепости гулявшим, так хорошо знакомо, пришлось дожидаться долго! Его начали строить только при Павле I, который сам и утвердил чертежи, представленные архитектором Антонио Порто. А закончили при следующем царе, Александре I.

Интересно, что при всех строгостях, которыми обставлялось достаточно «режимное» производство, вход на петербургский Монетный двор для любопытствующих горожан когда-то был открытым.

Для них даже устроили поверху специальные галереи, откуда они могли наблюдать процесс производства. (Двор закрылся для обывательских экскурсий в 1911 году, после того, как в одном из корпусов взорвался светильный газ.)

«Признаюсь, что сие заведение по благоустройству своему составляет нечто единственное не только в обширном Отечестве нашем, но и в целой Европе! – восторгался один из таких посетителей, чье «Письмо к издателю» я прочитала в майском номере журнала «Благонамеренный» за 1821 год. Описывал он, в частности, паровую машину «самой новейшей и лучшей конструкции» («сила ее соответствует силе 60 лошадей») и «рожденный в нашем Отечестве» новый способ отделения золота от серебра, «привлекающий внимание целой Европы».

А в газете «Петербургский листок» за 1 апреля 1903 года мне попалась целая страница, отведенная рассказу о «сложных манипуляциях, необходимых для производства того бесчисленного множества золотых, серебряных и медных кружков, которые называют монетами». Меня, правда, заинтересовали не столько эти «сложные манипуляции», сколько детали другого рода. Например, то, что рабочие в плавильне были одеты в полотняные кители и картузы, «сложенные» из парусиновых денежных мешков. Или, что мешок меди в 50 рублей весил ровно один пуд, а мешок серебряных монет на 1000 рублей – пуд и три фунта с золотниками…

Как можно понять из «Петербургского листка», считали монеты и ссыпали в мешки вручную – вот так, как это делает юный Крез с нашего снимка. Только его фотографировали двадцатью годами позднее, в советское уже время. А с середины 1918 года до 1921-го на нашем Монетном дворе монеты не чеканились. Производство возобновилось выпуском золотых червонцев и серебряных рублей. Создавалось это богатство, как и прежде, вполне пролетарскими руками.

Под сенью Андреевского флага

Есть в нашем городе заведение, которое старше самого Петербурга. Это С.-Петербургский Военно-морской институт (горожане помнят его как Высшее Военно-морское училище имени М.В. Фрунзе).

Расположившись в помещениях бывшего Морского кадетского корпуса – после того, как тот был упразднен приказом военно-морского комиссара Льва Троцкого от 24 февраля 1918 года – институт, естественно, воспринял и его родословную…

«Всякий гардемарин есть слуга Государя и Отечества и защитник их от врагов внешних и внутренних». С этого первого параграфа начинали когда-то знакомиться с «Инструкцией гардемаринам» поступившие в Морской кадетский корпус, знаменитый в России – ведь не было тогда у нас моряка-офицера, который не являлся бы питомцем дома на Николаевской набережной в Петербурге. (Пусть, кстати, вас не смущает то, что на фотографии – всадники. Будущих моряков тогда учили и в седле устойчиво держаться.)

Какие же знаменитые имена были связаны с Морским корпусом! Беллинсгаузен и Крузенштерн, Нахимов и Корнилов, Сенявин, Лазарев, Головнин, Лисянский… Это только адмиралы, да и то не все названы. А художник Верещагин… А композитор Римский-Корсаков… Писатель Станюкович… И этот, «неморской», список тоже можно продолжить.

В Корпусе учились семейными поколениями. За примером, как говорится, далеко ходить не буду. Читала я описание празднования в 1901 году его 200-летнего юбилея, принадлежавшее перу Якова Ивановича Павлинова, инспектора классов Корпуса и его выпускника. А список воспитанников за 1897–1904 годы, помещенный в брошюре, составил его сын Андрей, выпускник 1903 года. И есть в этом списке два брата Павлиновых – Павел и Владимир.

Что же касается того юбилея, то его чуть было не отметили еще в 1899 году. А получилось так.

Морской кадетский корпус, как известно, повел свое начало от Навигацкой школы, в 1701 году основанной неутомимым Петром I в Москве. Потом, в 1715-м, уже в новой столице учредил он Морскую академию. В декабре 1752-го школа с академией объединились в Морской шляхетный корпус, переименованный в 1802 году в Морской кадетский.

Но только при Екатерине Корпус обрел ротные знамена и герб…



История корпусных знамен сама по себе любопытна. Как писал историограф-любитель, морской лейтенант П. Белавенец, через какое-то время после их появления о них почему-то начисто позабыли, так что даже на похороны Александра I морским кадетам оказалось не с чем идти. Пришлось спешно разыскивать и вытаскивать старые знамена буквально из «груды книжного хлама». Только в 1852 году Николай I пожаловал Корпусу новое знамя, а в 1901-м, в честь юбилея, другой Николай еще раз заменил его.

Так вот, на ленте старого, первого корпусного знамени имелась надпись, с обозначенной датой: «1699 г. Навигацкая школа». От нее, как говорится, и плясали, задумывая предстоящий юбилей.

Однако стараниями полковника Коргуева – он, в отличие от Белавенца, был историографом уже по должности, служил таковым в Морском министерстве, – отыскался в архивах подлинный указ Петра о создании Навигацкой школы, и он оказался датированным 14 января 1701 года. Так что юбилей пришлось на два года отложить.

Зато в 1901 году долгожданные торжества шли четыре дня.

Начался праздник 13 января – с открытия в Корпусе статуи Петра I работы Марка Антокольского. Потом освящали дарованное Николаем II знамя. Принимали приветственные адреса. Давали грандиозный обед. Танцевали на балу. В Мариинском слушали «Евгения Онегина»: Ленского пел Николай Фигнер, а Онегина – г-н Смирнов, оба – питомцы Корпуса.

(«Начиная от 2-го яруса к верху все ложи были заняты исключительно гардемаринами и кадетами Морского корпуса», – писал уже упоминавшийся Я.И. Павлинов. А мне вспомнилось сердитое письмо в «Русском инвалиде» за 10 января того же 1901 года: на всякий случай не подписавший свою фамилию «Отец» протестовал против старого нелепого запрета всем кадетам занимать в театрах какие-либо места, кроме лож. Но ложи так дороги, и их так мало! Между тем кресла в партере на рождественских утренниках пустуют, кадеты же лишены театра.)

…И еще одна книжка о юбилее Морского корпуса попалась мне в Российской национальной библиотеке (а для большинства петербуржцев по-прежнему Публичке). Но уже о его 250-летии. Издана она была в Париже в 1951 году. Составили этот сборник воспоминаний, напечатанный по старой орфографии («котораго», «разсеянны», с ерами и с ятями), оказавшиеся в эмиграции его питомцы. Совсем уже старички были они тогда, один из них окончил Корпус в 1895 году! Но сохранялось великое братство, и ежегодно съезжались они из разных мест 6 ноября (как и прежде, по старому стилю!) на корпусной праздник, день св. Павла Исповедника.

«Что же заставляет… в этот день отрываться от тяжелой жизни на чужбине, полной забот и тревог? Конечно, любовь и тоска по Родине, по Великой России, по Андреевскому флагу, под сенью которого мы служили…»

Первым пароходом – в Кронштадт!

«Приехав из Петербурга к Кронштадту и расставшись с пароходом, сначала внимаешь только топоту извозчичьей лошадки, несущейся к городу по длинной пристани; за вами уже пройденное устье Невы, налево вода и низенький кустарник финляндского берега…»

Так некий безымянный автор начинает свое «Описание города глазом приезжего», опубликованное в одном из номеров «Воскресного досуга» за 1863 год.

Наш снимок сделан, правда, в 1913 году, но та же длинная пристань, да, наверное, и вид открывшегося путешественнику города за полвека мало изменился…

Днем рождения Кронштадта, как известно, считается 7 мая 1704 года, когда был поднят флаг над фортом-крепостью Кроншлот у острова Котлин.

Освоение же самого «Котлина-острова» началось в 1709 году – со строительства гавани и мола-пристани. Затем, в 1712 году настал черед сооружения на острове-крепости, для чего повелел Петр собрать с губерний 5000 плотников и мастеровых людей. Тогда же был определен Сенатом список бояр, окольничих, думных людей, дворян московских, генералов, бригадиров и даже вдов и недорослей, которым предписывали переселиться и жительствовать на Котлине («и для того по сему списку имена их на Красном Крыльце прочесть для ведома всем вслух»).

Столь же решительно прошла мобилизация на предмет строительства на острове жилья: по указам 1714 года каждая губерния обязывалась поставить для того деньги и работников, а чтобы «неведением не отговариваться», губернаторы на присланных им указах расписывались… Построенные на эти средства 24 дома так и назывались потом – «губернскими».

Поселение на острове Котлин оставалось безымянным до 7 октября 1723 года. В тот самый день состоялось торжество закладки центральной островной крепости, с молебствием и водосвятием под проливным дождем – и наречение ее по воле Петра Кронштадтом. После чего кронштадтцами стали зваться и все жители Котлина.



С Петербургом сообщался островной город зимой по льду, летом – водою. Ходили в начале XIX века туда и обратно казенные «пассажботы» – хлипкие суденышки, которые ветром могло занести и вовсе в Лисий Нос. Но с 1816 года, по словам журнала «Нива», начались рейсы первого в России парохода – пироскафа с кирпичной трубой, сооруженного купцом и заводчиком Чарлзом Бердом…

Посетивший Кронштадт в июле 1785 года некий француз Этьен Дюмон вспоминал, что улицы тогда вымощены не были и стояла грязь по колено. Потом он приехал сюда снова, в 1803 году, и нашел город чистым и опрятным: «я видел каторжников с кандалами на ногах, они исполняли под караулом солдат разные общественные работы».

«Лучшая часть Кронштадта напоминает несколько наши губернские города, – это уже опять автор «Описания» из «Воскресного досуга». – Желтые казенные дома, довольно большой гостиный двор, магазины, гостиницы… Особенность этой части города заключается в иностранных конторах и тавернах, около которых летом всегда встречается много заграничных шхиперов и матросов…» Больше всего иностранцев можно было видеть в так называемом «рыбном ряду», расположенном по соседству с ошвартованными купеческими кораблями: «толстые переваливающиеся каптены с трубочками в зубах, мальчишки-негры, следующие с корзинками в руках за своими хозяевами, англичанка, ступающая через грязь в полосатой поддернутой со всех сторон юбке…».

По другим воспоминаниям, процветала в Кронштадте контрабанда: сюда из столицы приезжали купить недорого сахар, заграничные вина, сигары, материю, благо в середине XIX века в здешнюю купеческую гавань ежегодно прибывали только из Финляндии до 1000 кораблей, да примерно 1400 из других стран.

Кстати, старые энциклопедии говорят о том, что погрузка и выгрузка судов составляли главный заработок местных жителей. Имелись в виду, конечно, гражданские обыватели Кронштадта.

Однако главную часть его населения представляли люди флотские и военные. Кронштадт долго даже и управлялся главным командиром порта, который одновременно являлся военным губернатором города. Города-крепости, которому от роду было предназначено защищать подступы к Петербургу с моря.

Как известно, в советские уже времена это его назначение надолго превратило Кронштадт в закрытый город. Но любопытно, что определенной режимностью, хотя и не такой строгой, отличался он и в позапрошлом веке. Да, приехать сюда из столицы можно было, кажется, свободно, но вот выехать отсюда кронштадтец мог только по выправлении в полиции особого билета…

Сегодня Кронштадт опять открыт любому гостю. И если только будет у вас такая возможность – поезжайте туда! Погуляйте по Якорной площади, пройдитесь по чугунной мостовой, посмотрите «губернские» дома, Гостиный двор, Итальянский дворец, Адмиралтейство, Минихов дом, здания рыбных рядов… Я назвала только некоторые памятники архитектуры: ведь старый Кронштадт тоже город-музей.

Как вычисляли юбилей

Какие две, так сказать, основополагающие даты обычно предлагаются тем, кто интересуется историей петербургского Ботанического сада?

Первая – 11 февраля 1714 года, когда Петр I издал указ об устройстве Аптекарского огорода на Корпи-саари, острове, которому суждено было оттого наименоваться Аптекарским.

И вторая – 22 марта 1823-го, отмеченная указом Александра I «Об устроении на Аптекарском острову Ботанического сада, с наименованием оного – Императорский».

Что самое интересное, при всем том Ботанический сад наш, кажется, так и остается без официального «дня рождения»! Так что читатель поймет мое удивление, когда, просматривая газету «Новое время» за 1913 год, увидела я на ее страницах отчеты о торжествах по случаю праздновавшегося тогда в июне 200-летия сада.

Почему 1913-й, почему июнь?

Ответ нашелся в историческом очерке главного ботаника сада В.И. Липского, изданном по случаю юбилея. За два года до того, оказывается, Липский уже теребил свое начальство вопросом: «когда же свершится двухсотлетие»? Дескать, ввиду отсутствия достоверных данных о рождении сада, надо попытаться отыскать «первые следы его существования».

В конце концов, главный ботаник сам взялся за разыскания – и выяснил любопытные подробности.



Первым делом он обратил внимание на то, что многократно поминаемый и прежними историками сада указ Петра от 11 февраля 1714 года в официальном источнике – Полном собрании законов Российской империи – отсутствует. «Предание» о сем документе вышло из уст первого директора Ботанического сада времен Александра I – Ф.Б. Фишера, который, между прочим, указывал, что «решительно все» документы об Аптекарском огороде сгорели во время пожара, бывшего в 1737 году!

Тогда Липский обратился к другим источникам. И в материалах первой описи Петербургской стороны, датированной 11 декабря 1713 года, нашел такую запись: «Перепись начата от церкви Тройцы, по берегу Большой Невы и Невки до Аптекарского острова…».

Обратите внимание – «до Аптекарского острова»! То есть вместе с нашим ботаником-историком мы можем сделать вывод, что «огород» там к тому времени уже существовал.

Подтверждение своему выводу Липский нашел и в документах Медицинской канцелярии. В них говорилось о двух «изустных» распоряжениях Петра. Одно из них действительно относилось к февралю 1714 года: царь приказывал огородить огород и отвести «двор» для житья аптекарских служителей. Но еще прежде того указал Петр дать под аптеку остров, «на котором посторонним людем никому кроме аптекарских служителей строица не велено». (По ходу дела выяснилось также, что в новой столице уже и без того имелся «аптекарский сад» – на Охте, снабжавший лечебными травами госпитали.)

О результатах этих своих разысканий Липский доложил директору Ботанического сада А. А. Фишеру фон-Вальдгейму и членам Совета сада. Те согласились, что праздновать двухсотлетие надобно именно в 1913 году, тем более, что на этот год приходятся еще и другие достойные события: 90-летие преобразования сада в Императорский Ботанический, 50-летие пребывания его в ведомстве Главного Управления землеустройства, а также ожидаемое открытие нового здания для гербария и библиотеки.

А что касается дня празднования, то дата большого значения тут уже не имеет; однако поскольку праздновать всегда лучше, когда на дворе тепло, то и остановились на 11 июня…

Торжества вышли пышные и не на один день. И гости были все, как говорится, высокие: главноуправляющий земледелием и землеустройством А.В. Кривошеин, министр юстиции И.Г. Щегловитов, министр торговли и промышленности С.И. Тимашев, морской министр И.К. Григорович, обер-прокурор Синода В.К. Саблер и прочие. Все в парадных мундирах, при звездах, лентах и орденах, как вы и видите на снимке.

«Наш Ботанический сад является одним из лучших во всем мире, – справедливо писало тогда «Новое время». – В сфере чисто научной ближайшие задачи сада состоят в изучении растительного царства вообще и в особенности флоры России и прилежащих стран. В научно-практическом отношении… – в изучении свойств и введении в культуру тех видов, которые могут иметь практическое значение…»

Последнее замечание, кстати, весьма знаменательно. Как я могла понять из читанного о саде, было время – и очень долгое, – когда он в определенной степени исполнял функции теперешнего Института растениеводства.

В самом деле, брошюрка 1836 года, к примеру, рассказывает «любителям сельского домоводства» о нескольких десятках новых сортов хлебных злаков, испытанных на делянках сада: пшеницы, ржи, полбы, овса… (Названы они тут «ниворослями», то есть растущими на ниве. Никогда прежде не слыхала такого слова!)

А в году 1894-ом очередной директор сада А.Ф. Баталин рассказал в своей работе «о новых и малоизвестных полезных растениях, введенных в культуру в последнее время Императорским Ботаническим садом в С.-Петербурге».

Знаете ли вы, что именно с той поры и появилась на наших с вами «огородах» малина с желтыми ягодами?

Петровский кураж

Закладывая город «на берегах пустынных волн», «мореплаватель и плотник» Петр I решил сделать свой Санктпитербурх великой морской столицей России.

Так и вышло. Очень быстро был прозван Петербург «Северной Венецией», ведь, кроме Большой Невы, прорезают его невские рукава, многочисленные реки, речки и каналы.

Поначалу мостов город не имел. Самый первый на Неве, наплавной, плашкоутный появился лишь после смерти Петра, в 1727 году. Так что было совершенно естественно передвигаться в городе по воде.

Сам «отец-основатель» плавал от берега к берегу на лодке, именуемой на английский лад верейкой: от слова «wherry», которое «лодка», или «ялик», и означает. Он и приближенных своих приучал к такому средству передвижения.

И надо заметить, выбрал для этого весьма оригинальный способ…

Несколько позже, чем было построено Адмиралтейство (1704 год) и чуть раньше, чем начали строить суда на Охте (1720 год), повелением Петра устроена была верфь на берегу Фонтанки против Летнего сада, у впадения ее в Неву. Верфь эта была названа Партикулярной, потому что делались здесь, «по образцу европейских», суденышки «гражданские», для частных лиц. И некоторые эти лица – те, что из царского окружения, получали их, как тогда выражались, «безденежно». Более того, подарок оказывался принудительным. Петр желал, чтобы его сотоварищи хорошо освоили лодки и малые яхточки, пользовались ими постоянно, даже «во время бываемых великих ветров и штормов ходили без страху». Не знаю, для обучения ли вельмож, но устроено было при Партикулярной верфи даже «водоходное училище»…

При этом царь оказался столь требователен, что по воскресным дням заставлял всех владельцев дареных лодок собираться «целым флотом» на Неве – устраивая им смотр и «экзерциции».

Желал Петр приспособить к жизни молодой столицы и такой экзотический транспорт, как буер.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33