Наталья Миронова.

Тень доктора Кречмера



скачать книгу бесплатно

– В Москве ей будет гораздо интереснее, – осторожно возразил Коля.

Вера молчала. Было видно, что этот разговор происходит у них не в первый раз.

– А мне интересно, чтоб сидела тут, у меня под боком, – отрезала Лидия Алексеевна. – Я работаю как вол, целый день на ногах, кто-то же должен мне помочь?

Коля решил не вмешиваться. Чтобы разрядить обстановку, он сбегал в свою комнату и вернулся с большой коробкой шоколадных конфет и бутылкой французского коньяка, привезенными в подарок.

Уловка сработала, и за столом воцарилось благодушное настроение. Про себя Коля решил, что в будущем постарается как можно реже сталкиваться с Вериной матерью. Он понял, что в детстве Вере жилось несладко, хотя, как обстояли дела в действительности, даже не подозревал.

Глава 2

…Веселый, теплый город Сочи! Море, пляж, хорошее снабжение, порт, «черный рынок»… Кто «места знает», всегда может купить что-то красивое, яркое, модное, не продающееся в магазинах. И деньги крутятся большие. Недаром картежная присказка гласит: «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи».

Вера в этом городе родилась. И не в простой семье, а в начальственной. Ее дедушка со стороны отца был героем обороны Новороссийска, а после войны руководил восстановлением береговой линии и постройкой новых санаториев в Сочи. И себе дом отгрохал – хоромы по тогдашним меркам. Двухуровневый, в подвальном этаже гараж, мастерская и дизельный генератор, который не только восполнял перебои электричества, но и служил для подкачки воды. С водой, особенно горячей, в Сочи бывали перебои. Но в этом доме были газовые колонки, то есть никакие отключения его обитателям не грозили.

Папа и мама у Веры тоже были непростые: хорошо зарабатывали, получали продовольственные пайки. В семье две машины, с лечением никаких проблем… Живи – не хочу!

Но Вере в этом сказочном городе жилось плохо. Она пребывала в вечном страхе, боялась не угодить, что-то не так сделать, не так сказать, не так взглянуть. То ли дело ее старшая сестра Лена! Хорошенькая, спортивная, ловкая, смелая, всегда уверенная в себе. Впрочем, Вера ей не завидовала. Слишком уж они были разные.

В детстве сестры почти не соприкасались, вращались как бы на параллельных орбитах. Разница почти в пять лет – это очень много, когда одной пять, а другой десять. Или одной десять, а другой пятнадцать. Нет точек соприкосновения, нет общих интересов, не о чем поговорить. В отличие от Веры Лена плохо училась, бегала по танцулькам, начала в открытую курить уже в двенадцать лет. Даже мама не ставила ее в пример Вере.

Но мама любила Лену, а Вере, хоть и не напрямую, исподволь, внушала, что красивым можно многое из того, чего нельзя некрасивым. Вере это казалось несправедливым, но она предпочитала не спорить. Ее вполне устраивало, что старшая сестра не обращает на нее внимания. Вот если бы и мама уделяла Вере поменьше внимания…

Вера родилась в 1974 году, 30 сентября, за что и получила свое имя. Она с детства знала, что мама ее не любит, и казалась сама себе чем-то вроде бракованной вазы: держат в доме, но воду не наливают, цветов не ставят, поворачивают отбитым краем к стенке, чтоб никто не заметил.

И всех эта ваза раздражает. Видно, что бракованная, а выбросить почему-то нельзя.

Быть может, все дело было в том, что грудным молоком Веру вспоила кормилица – существо по советским временам редкое, скорее даже экзотическое. Жена одного из офицеров, служивших под началом Василия Петровича Нелюбина, капитана сочинского порта, родила в одно время с Лидией Алексеевной. Молока у этой женщины было много, доброты – еще больше, и Василий Петрович попросил ее выкормить девочку, сославшись на то, что у его жены грудница. Ходили слухи, что на самом деле Лидия Алексеевна заранее сделала себе укол, отбивающий молоко: не хотела кормить дочку.

Как бы то ни было, ни о чем не подозревающая Вера на время переехала к кормилице. У нее появился молочный братик. Небогатый офицер был рад прибавке к жалованью, а Василий Петрович аккуратно вносил плату за ребенка. Но через год этого офицера повысили в звании и, поскольку должности, соответствующей его новому чину, в сочинском порту на тот момент не нашлось, перевели служить в Крым. А годовалая, только-только начавшая ходить Вера вернулась в родительский дом. У нее так и не возникло того нутряного родства с матерью, которое дети осознают не разумом, а всем существом. Сперва за ней ухаживала нанятая отцом няня, а когда Вере исполнилось три года, ее отдали в детский сад.

Мать с самого раннего детства внушала Вере страх. Она изо всех сил старалась не сердить маму, но неизменно так получалось, что мама сердилась. Сердилась обычно именно на нее, Веру, хотя Вера никак не могла понять, в чем провинилась.

Мама и папа все время чего-то недоговаривали. Была какая-то загадка, от которой Веру отстранили. Было противостояние, каким-то образом связанное с ней и ее старшей сестрой Леной. Семья разделилась на два лагеря: старшая дочка – мамина, младшая – папина. И все Верино детство было омрачено этой междоусобной распрей, смысла которой она не понимала.

Вот папа что-то тихо говорит маме. Вера знает, что это он вступается за нее, Веру. Мама в ответ кричит:

– Видеть не могу это отродье! Я жить хочу, понимаешь? Я еще молода! А вы с ней всю жизнь мою заедаете!

– Лида, не смей! Побойся бога, она твоя дочь!

– У меня есть дочь! Хватит с меня дочерей! А эта пискля… Глаза б мои ее не видели! И ноет, и ноет…

– Лида, она маленькая девочка. И она не ноет. Она очень тихая. А ты ее пугаешь. Нравится тебе или нет, она тоже твоя дочь. Наша дочь.

– Нет, она твоя дочь. Вот ты с ней и цацкайся. А я найду, чем заняться.

Мама хлопает дверью. Уходит. Вере страшно. Она старается не плакать, но оно как-то само плачется. Тихонько, тихонько, чтоб никто не слышал… Что это значит: «Твоя». – «Нет, твоя»? Может, ее в роддоме перепутали? Может, подкинули? Подменили?

Отцовские шаги. Папа берет ее на руки. Он добрый, с ним не страшно. Но от него тянет неприятным сладковатым запахом… Вера уже знает, что это водка.

– Не пей, папа. Тебе вредно.

– Знаю, дочка, знаю. Больше не буду.

– Папа, а что такое «отродье»?


Когда же это было? Кажется, в тот самый год, когда в Москве проходила Олимпиада. Вера родилась в семьдесят четвертом, значит, ей было шесть. У нее были и более ранние воспоминания, но совсем расплывчатые, отрывочные.

Вот папа с ней играет, делает вид, что хочет ее боднуть, и приговаривает:

– Баран, баран, баран – бум!

И они тихонько сталкиваются лбами. Вера смеется.

Вот Вера болеет, у нее воспаление среднего уха, осложнение после скарлатины. Она пытается нащупать у себя на затылке «среднее ухо»: оно же должно помещаться где-то посредине между правым и левым, так? Раз оно «среднее»? Но на затылке никакого «среднего уха» нет…

Было ли что-то еще? Да, наверное. Солнечный двор, весь в ажурных пятнах тени от листьев дикого винограда… Тугие виноградные кисти. Очень хочется попробовать, хотя папа не велел. Попробовала. Жуткая кислятина, оскомина во рту. Лучше никому не рассказывать.

Детский сад… Какой-то мальчик в клетчатой рубашке… Он ей нравится, а она ему – нет. Вот и все. Как же его звали-то, это первое Верино увлечение? Кажется, Сашей. А может, и не Сашей… У него коротко стриженные светлые волосы и большие голубые глаза. И вот эта ковбойка в зеленовато-серую клеточку почему-то застряла в памяти. И еще – чувство отверженности, стыда. Пожалуй, об этом тоже лучше никому не рассказывать.

Были еще какие-то бессвязные обрывки, совсем уж сумбур. Время закрыло от Веры первые годы жизни. А вот эта родительская ссора запомнилась ярко и связно. Да, в тот самый год все смотрели телевизор, потому что в Москве была Олимпиада. Вера помнит, как мама смотрела гимнастику, а папа – футбол. Тогда на телевидении и было-то всего два канала, но оба показывали Олимпиаду.

Из-за телевизора родители спорили, даже ругались, но не так страшно. Обоим хотелось смотреть большой цветной телевизор в столовой. Кончалось тем, что папа уходил ужинать к себе в кабинет, где стоял маленький черно-белый. Но самые жуткие ссоры вспыхивали из-за нее, Веры. И – иногда – из-за ее старшей сестры Лены.


– Почему моя дочь должна ходить в Лениных обносках? Я что, мало денег тебе даю?

– Ну не вынашивают дети одежду, вырастают! Нормальное платье, прекрасные туфельки. Пальтишко вот еще очень даже приличное. Все чистое, нигде не порвано. Неужели ж выбрасывать? Обойдется твоя принцесса! Еще спасибо скажет. Я Леночке все самое лучшее покупала!

– Вера ребенок. Ей нужны обновки.

– А я говорю, не барыня, обойдется. Она вполне прилично одета.

– Я ей сам что-нибудь куплю. Вот послезавтра придет в порт «Ленинский комсомол»…

– Вот и отлично. Я Леночке что-нибудь куплю. А Верка твоя обойдется. Мала еще наряжаться – ни рожи, ни задницы. И не спорь со мной! Видеть не могу это отродье!


– Папа, а что такое «отродье»?

– Это плохое слово, дочка. Никогда так не говори.

– А почему мама говорит?

– Забудь. Не думай об этом.

– Папочка, мне ничего не нужно. Не ссорься с ней. Не надо ходить на «Ленинский комсомол»…

Когда мама сердится, глаза у нее становятся как будто кусачие и говорит она кусачими злыми словами.

Мама сердится – мама вечно на нее сердится! – и заставляет Веру проворачивать фарш на котлеты. Вере восемь лет, она во втором классе. У нее нет сил проворачивать жилистое мясо через механическую мясорубку. Ручка то и дело застревает, Вера налегает на нее всем своим весом, но этого, увы, маловато.

– Сколько раз я тебе говорила! Развинти мясорубку, проверь, может, пленки намотались на нож.

Вера покорно разбирает на части мясорубку. Это тоже непросто: мясорубка свинчена крепкой маминой рукой. Но Вера справляется. Ну конечно, пленки намотались на нож. Вера очищает его, заново собирает мясорубку, и все начинается сначала.

Нет, все еще хуже, чем раньше. Вера отчаянным рывком проворачивает ручку, и плохо закрепленная мясорубка вместе с белой эмалированной миской, на дне которой виднеются первые комочки фарша, падает на пол.

– Смотри, что ты наделала! Вот и сиди теперь без ужина!

Мама дает Вере подзатыльник. Вера не плачет: привыкла. И тут в кухню входит папа.

– Не смей бить мою дочь!

– Ничего, папочка, мне не больно.

Папа обнимает ее, она крепко прижимается к нему.

– Почему Вера должна крутить эту проклятую мясорубку? Она еще маленькая, ей не под силу.

– Ничего, пусть привыкает. Должен же кто-то помочь мне по хозяйству! Я ей сколько раз говорила: тряпкой надо завинчивать!

– Иди, доченька, – говорит отец Вере. – Я сам тут разберусь.

Вера выходит из кухни, но ей прекрасно слышно продолжение спора.

– Почему Лена не может тебе помочь? Она же старше, она уже большая.

– Лорочке нужно заниматься. А Вера и так по всем предметам успевает.

К тринадцати годам Лена превратилась в Лору. Она считала, что это звучит клевее. Придумала целую парадигму: если Елена, значит, Элен. Значит, Элеонора. Значит, Нора. Значит, Лора. И новое имя прижилось, только папа по-прежнему упрямо называет Лору Леной.

– Я не позволю превращать мою дочь в прислугу.

– А меня можно превращать в прислугу? Я и так целыми днями кручусь, с ног падаю, света божьего не вижу!

– Ты могла бы попросить меня. И не смей ее бить. Ничего страшного не случилось.

Вера и сама видит, что ничего страшного не случилось. В миске было слишком мало фарша, на пол почти ничего не попало. Отец подбирает миску и мясорубку, Вера, следившая за происходящим сквозь приотворенную кухонную дверь, бросается подбирать и выкидывать в ведро то, что все-таки вывалилось на пол, вытирать следы влажной тряпкой.

– Ничего, доченька, я сам.

– Нет, папа, я тебе помогу.

У папы есть самодельный ножик, маленький, острый-преострый, оставшийся от дедушки. Этим ножиком папа очищает мясо от пленок и жил, вместе с Верой они дружно проворачивают фарш.

– Все, теперь твоя очередь, – говорит он маме. – Жарь котлеты.

Мама следит за ними злыми глазами.


Вера росла тихой, послушной девочкой, можно было даже сказать, забитой. В школе она сразу стала примерной ученицей. У нее очень рано проявились поразительные способности к математике. Уже в младших классах она с легкостью складывала, вычитала, умножала и делила в уме большие числа.

Однажды воскресным днем папа начал рассказывать ей, какие чудеса творил, еще учась в начальной школе, великий немецкий математик Карл Гаусс. Как-то раз учитель решил надолго занять класс трудной задачей и предложил ученикам рассчитать сумму всех чисел от одного до ста. Он думал, что они так и будут последовательно складывать единицу с двойкой, тройкой и так далее, но маленький Гаусс мгновенно сообразил, как решить задачу гораздо быстрее…

И вдруг, на глазах у потрясенного Василия Петровича, девятилетняя Вера, не дожидаясь конца рассказа, стремительно связала ту же логическую цепочку, что и Гаусс.

– Смотри, папа, – сказала она, – один плюс сто будет сто один. И два плюс девяносто девять – тоже сто один. Значит, и дальше то же самое. А всего таких пар пятьдесят, так? Значит, умножаем сто один на пятьдесят и получаем пять тысяч пятьдесят. Правильно?

Папа притянул ее к себе, прижался щекой к ее макушке.

– Будь умницей, дочка. Будь хорошей девочкой. Учись, и все будет хорошо. Ты не пропадешь.

Любимой книжкой Веры сделалась сказка Льюиса Кэрролла об Алисе. Вера перечитывала обе истории – «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье» – снова и снова, решая рассыпанные по тексту математические задачки. Задачки ей нравились, но она пожаловалась папе, что ей не нравится, как все это написано. Ей хотелось прочесть книгу в оригинале. Папа нашел ей учительницу английского языка.

Вера усердно занималась английским и делала успехи, но, когда папа умер, мама уроки прекратила. Просто перестала платить учительнице. Сказала, что Вера должна помогать ей по дому, а дополнительные занятия языком – это блажь. Вера смирилась. Английский язык она выучила самостоятельно. Хорошо, что учительница успела заложить основы.

Незадолго до смерти Василий Петрович сделал любимой дочери еще один замечательный подарок: попросил одного из своих друзей-капитанов привезти для Веры из заморского плавания альбом художника Мориса Эшера. В Советском Союзе Эшера не то чтобы запрещали, но считали формалистом, и широкая публика ничего о нем не знала. Однако люди математического склада увлекались им страстно. Существовало даже международное общество «эшеристов», но в СССР оно действовало подпольно. Вот и Василию Петровичу рассказал об Эшере один знаменитый физик, когда-то отдыхавший в Сочи. Василий Петрович его рассказ запомнил и заказал книжку для Веры.

Это было прямое попадание. Вера часами сидела над альбомом, любовалась головоломными картинками, решала поставленные художником задачи, разгадывала парадоксы и метаморфозы искривленного пространства. Ей все эти догоняющие, дополняющие, подменяющие друг друга ящерицы, змеи, рыбы, бабочки, проваливающиеся лестницы, немыслимые переходы говорили так много, что не хватало слов. Ее мысли можно было выразить только на языке математики.


Если бы был папа, все было бы еще ничего. Нет, все было бы просто отлично. Но папа… Вера помнит, как это случилось – через два года после случая с мясорубкой. Она уже ходила в четвертый класс. Папа какое-то время не пил, а тут вдруг опять «развязал». Что-то такое было… Какой-то скандал. Сути Вера не понимала, знала только, что случилась какая-то неприятность. Время наглухо закрыло от нее подробности.

И вот ночью пришли в дом чужие люди… Нет, не только чужие, были папины друзья, она их знала. Но были и чужие, была милиция… От страха Вере показалось, что их очень много, они заполнили всю столовую. Мама стояла перед ними в халате, наброшенном на ночную рубашку, в тапочках на босу ногу. Сама Вера в одной рубашке и босиком пряталась за дверью, подглядывала в щелку. А Лора – к тому времени она уже года два была Лорой! – так и не встала, хотя за окном гремела гроза. Так и проспала до самого утра. Нет, это она только потом сказала, будто проспала и ничего не слышала. На самом деле ее не было дома, она улизнула тайком еще вечером, до начала грозы. Явилась утром, приложила палец к губам: молчи, мол.

– Папа умер, – сказала Вера чужими, непослушными губами.

– Да ты чего? Не гони, – не поверила Лора. – Чего, правда, что ль?

Вера не стала ей ничего рассказывать. Не до того было.

Папа ночью на машине поехал зачем-то в Адлер. Это было весной, в конце апреля. Шел сильный дождь с градом. Папа не справился с управлением и не вписался в поворот на горной дороге. Пока военный рассказывал об этом маме, Вера стояла и слушала. С ней творилось что-то странное. Она не ощущала холода, хотя стояла босыми ногами на голом полу. Все ее тело вдруг стало чужим. Она словно отделилась от себя и наблюдала со стороны.

Вроде бы все осталось прежним, а папы больше нет… Как это может быть? Она не понимала. Слез не было, но с каждой минутой ей становилось все хуже и хуже, странное состояние раздвоенности мучило ее. Ей было не больно, а… дурно.

Она сама не заметила, как повалилась на пол в дверях, зато ее заметили люди. Очнулась она на руках у капитана, одного из папиных друзей. Ее усадили на диван, закутали в одеяло, попросили маму принести ей горячего чаю, и мама послушалась, молча ушла на кухню…

Но Вера видела, что все они стараются не встречаться с ней взглядом, отводят глаза. Когда чай был выпит, мама велела ей возвращаться к себе и ложиться обратно в постель. На следующий день ей разрешили не ходить в школу, но от этого стало только хуже. Вера слонялась по дому, не зная, чем себя занять, и у нее то и дело возникало то же странное чувство, словно она наблюдает за происходящим со стороны, вне собственного тела. Голова кружилась, она боялась снова потерять сознание.

Потом ей опять разрешили не ходить в школу в день похорон, но в тот день все было совсем по-другому. Простуженное небо откашливалось громом где-то вдалеке, но дождь перестал, вышло солнце, хотя над головой еще клубились грозовые тучи цвета пушечной стали. Освещенные с одного боку, они блестели на солнце и казались нарядными. А рядом – чистая голубизна.

Солдаты в парадной форме палили из ружей, вокруг гроба, засыпанного цветами, было очень много моряков. Все стояли с непокрытыми головами, держа бескозырки на отлете. Мама и Лора были в черном, а Вера – в своем коричневом форменном платье с черным фартуком. Когда отгремел салют, гроб опустили в яму. В нее страшно было заглянуть, но все стали бросать в нее цветы и комья земли. И ей, Вере, тоже велели бросить: комок земли и два белых тюльпана…

Папу закопали. Это называлось «похоронили». Вера так и не увидела его после смерти, гроб был закрытый. В голове вертелись обрывки разговоров… Непонятных… Страшных… «Бензобак взорвался…» «Еле опознали…» «Машина его, но…» «Опознавали по зубам…» А папе было всего пятьдесят два. Лишь много позже Вера поняла, как это мало.

– Папа, а что такое «отродье»?


Папа погиб, когда Вере было десять. После его смерти она начала втайне мечтать о побеге из дома. Нет, она не строила никаких наивных планов о том, как уйдет с узелком куда глаза глядят, не сушила сухарей в дорогу. В самом существенном, в том, что касалось тайной женской жизни и интересов, Вера долго оставалась девчонкой, но вот в житейских делах ухитрилась повзрослеть очень рано. Ей хотелось уехать. Поскорей вырасти и уехать учиться в Москву.

В школе Вера быстро сделалась знаменитостью. Она оперировала огромными числами в уме, находила закономерности. Могла, например, с ходу сказать, на какой день недели выпало то или иное число такого-то месяца какого-нибудь далекого года, потому что видела алгоритм распределения чисел по дням недели, не прерываемый, а лишь усложняемый раз в четыре года синкопой двадцать девятого февраля.

И литературу, особенно стихи, она воспринимала математически, ловила внутренние рифмы, созвучия, аллитерации, как рентгеном просвечивала своей математической логикой структуру стиха.

К двенадцати годам Вера не только освоила школьную программу по математике, она строила эвклидовы кольца, магические квадраты, решала диофантовы уравнения, словом, овладела элементарной теорией чисел. В старших классах ей попался хороший учитель математики, мужчина, что в школе было редкостью. Его звали Евгений Дмитриевич Горегляд. Молодой, но уже тяжелый, грузный, мучимый доедавшей его почечнокаменной болезнью, он начал частным образом преподавать Вере метод тригонометрических сумм Виноградова. Занимались они по утрам – приходили в школу к восьми. Денег с Веры учитель не брал, прекрасно понимая, что Лидия Алексеевна не заплатит.

– Мне деньги не нужны, – мрачно шутил он. – Недолго осталось.

Евгений Дмитриевич не был образцовым учителем. Вдалбливать формулы двоечникам ему было неинтересно. А вот Вера Нелюбина… На нее не жалко тратить время, отрывая его даже у лечения, которое все равно ни черта не помогает…

Евгений Дмитриевич был стихийным экономистом, он учил Веру наблюдать и делать выводы из имеющихся данных. Часто повторял ей слова физика Блохинцева, использованные в повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу»: «Фактов всегда достаточно, не хватает фантазии».

За неимением достоверных статистических данных Евгений Дмитриевич изучал окружающую действительность.

– Есть много способов увеличить цену товара, – говорил он Вере. – Один из самых популярных – снизить качество, не меняя цены. Или, например, выбросить в продажу какой-нибудь сахар «Экстра». Считается, что он дороже, потому что качеством выше. На самом деле, чем он лучше, никто не знает, но какое-то время он сосуществует с обычным сахаром. А потом обычный сахар исчезает с прилавка, остается одна «Экстра». Сахар, как ты понимаешь, тут только для примера. Это может быть и масло, и водка, и текстиль, и сухой цемент.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36