Наталья Костина.

Только ты



скачать книгу бесплатно

* * *

Черт его дернул пойти отлить именно в эти кусты! Остановись они через две секунды, машина проехала бы еще пять метров и они бы ее не увидели. Хотя все равно рано или поздно труп бы нашли и повесили на их отделение… Но хотя бы не в их смену!

Покойница лежала, бесстыдно раскинув ноги, а ее юбка задралась чуть не на голову. Из-за юбки не было видно лица женщины, и от этого почему-то было особенно жутко. Виднелись только волосы – светлые, серебрящиеся в свете полной луны, равнодушно взирающей на все это с черного, бархатного сентябрьского неба в крупной россыпи звезд. Длинные белые волосы слегка шевелил ветерок, и они были словно живые, однако сжатая в кулак рука была так безнадежно мертва, что увидевший ее даже поперхнулся.

– Оп-па, – сказал старший, прочистив горло, – капец! Ну… мать твою… ее только и не хватало! Теперь… Ну точно, бл…дь, останемся без премии!

– Товарищ сержант, – тронул его за плечо второй, – а может, она того… живая еще? Может, «скорую» вызывать?

Этот недавно пришедший в их отделение щуплый салага был совсем зеленый и еще не видел того, чего насмотрелся за пять лет службы он, сержант Зозуля. Девка была мертвая – мертвей не придумаешь.

– Ну, пойди посмотри, – саркастически разрешил он и сплюнул.

Мелкий, белобрысый рядовой милиции Костюченко осторожно подошел к трупу и заглянул женщине в лицо, отодвинув юбку.

– Задушили, похоже, – вернувшись, доложил он, судорожно сглатывая набегающую горькую слюну. – Может, маньяк?

– Типун тебе на язык, накаркаешь еще! – зло сказал его непосредственный начальник. – Ну что, бригаду будем вызывать? Бл…дь, остались мы с тобой без премии! Шестой глухарь за три месяца! И все, мать его, в нашу смену!

– А почему именно мы? – нервно поинтересовался младший.

– Другим тоже навешают пендюлей, не переживай.

– А может, по особо тяжким заберут? – с надеждой в голосе поинтересовался Костюченко. – Тут же убийство? И с изнасилованием, похоже…

– Может, и заберут… Никого не найдут, а потом скажут – Зозуля с Костюченко труп нашли и все следы затоптали! И опять мы крайние окажемся!

– Мы ж ничего не топтали!

– А нам и не надо! Знаешь, что плохому танцору мешает? Если найдут – они молодцы, премию получат. А не найдут… Эх, чего он ее не на той стороне парка замочил? Там уже не наш район…

– Товарищ сержант, – неожиданно сказал младший, – а давайте мы ее туда перевезем?

– Ты че, сдурел?.. – Сержант полез за сигаретами. – Курить будешь? – предложил он.

– Давайте.

Они затянулись. Курили молча, повернувшись спинами к трупу женщины с шевелящимися, как будто живыми еще волосами. Деревья парка стояли выбеленные полной луной и отбрасывали длинные тени. Было самое глухое ночное время – между двумя и тремя пополуночи. Сержант выбросил окурок, вернулся к машине и посмотрел вдоль улицы. Из края в край не было никого, даже фонари не горели – их вырубили ровно в двенадцать, как и полагалось.

Он вернулся назад, где находчивый Костюченко переминался с ноги на ногу, ожидая команды.

– Машину испачкаем, – неуверенно бросил сержант.

– Так крови ж нет, – почему-то шепотом сказал Костюченко. – А как лежала, так и положим…

– Стели брезент. И перчатки давай, а то наследим еще, самих посадят…

– Перчаток нет, – с сожалением доложил рядовой состав. – Давайте как-нибудь так… осторожненько… Да, вот туфли ее… – Он, прихватив через край форменной рубашки, поднял с земли легкие изящные лаковые босоножки.

– Бросай сюда. И пошарь еще в кустах, чтоб ничего не осталось.

– Ага. Вот сумка. Повываливалось все…

Зозуля посветил фонарем. Действительно, сумка открылась, и содержимое высыпалось на землю, перемешалось с начавшей опадать листвой. «Должно быть, отбивалась сумкой», – подумал он.

– Иди брезент расстилай, – велел он, – а я пока соберу…

Обернув руку носовым платком жертвы, он сгреб в сумочку мелкую россыпь предметов: помаду, какие-то бумажки, ключи, пудреницу. Смартфон у покойницы был новенький, из дорогих. Оглянувшись – Костюченко возился внутри машины, – сержант быстро выключил телефон и сунул его в карман. Туда же спрятал и туго набитый кошелек – дамочка, похоже, была не из бедных.

– Цветы брать? – напарник возник из кустов с букетом.

Сержант с сомнением посмотрел на три черно-красные розы, лепестки которых по краю были покрыты позолотой. Бл…дь, и веник еще тут! Должно быть, задушенная девка возвращалась со свидания или с вечеринки.

– Может, это и не ее, – предположил он.

– А если ее? Свежие совсем…

– Все равно выбрось, – велел старший.

– А вдруг это убийца ей подарил? По букету его и найдут? Может, отпечатки на целлофане?..

– Сериалов насмотрелся? Ладно, кинь в машину, потом разберемся. Берись за тот конец. Ну, взяли!

Они донесли тяжелый сверток до высокого бордюра.

– Так, ложи пока! – скомандовал сержант, опуская на землю свой конец страшного груза.

Он еще раз выглянул на дорогу и снова увидел только пустынную улицу. Луна зашла за облако, отчего сразу стало темнее. Он быстро открыл заднюю дверь автомобиля:

– Грузим, живо!

Напарник послушно подхватил брезент, тело стукнуло о днище, и внутри у Костюченко что-то екнуло. Сержант с силой хлопнул дверью.

– Садись, поехали… И чтоб ни одной живой душе!

– Само собой, товарищ сержант…

Машина свернула в проулок, объезжая парк. Дорога здесь была плохая, вся в выбоинах. К тому же амортизаторы у старой милицейской колымаги никуда не годились. Ее трясло и подбрасывало, и труп сзади несколько раз глухо ударился головой. От этого звука младший патрулирующий почувствовал, что у него по коже бегут мурашки. Он уже пожалел, что предложил перевезти покойницу к соседям. Черт с ней совсем, с премией… теперь как пить дать будет сниться ему эта мертвая девка…

– Приехали, кажись, – мрачно сказал старший. – Я выйду посмотрю. И чтоб никому! – еще раз приказал он.

Костюченко только кивнул.

* * *

– Игорь, ты чего такой… грязный?

– Шутники! – зло сказал Лысенко, отряхивая рукав. – Только вышел на работу – и навалилось! Сутки уже не спал!

– А в мелу почему весь? – недоуменно спросила Катя.

– Да я в дежурке уснул и с дивана упал. А эти придурки меня мелом обвели.

Кате захотелось засмеяться, представив картину, как Игореша спит, упав с дивана и даже не заметив этого. «Придурков» она тоже знала очень хорошо – Бурсевич, опер из их отдела, и водитель Приходченко. Именно они дежурили сегодня вместе с Игорьком, и, должно быть, это они обвели мелом его бесчувственно спавшее тело.

– Игореша, мы тут по пиву собрались, – в кабинет Лысенко заглянул посетитель.

– И что? – сварливо поинтересовался хозяин.

– Катьку не приглашаю, она пива не пьет, а ты как?

– Грехи замаливаешь?

Борис Бурсевич и бровью не повел.

– Я, между прочим, сегодня в костюме был. В новом, – Лысенко продолжал обижаться. – Мне вечером к родителям на девять дней ехать!

– Игорек, ты же в новом костюме сначала спать улегся, – Бурсевич недоуменно пожал плечами. – А потом на пол упал. Он как бы и не новый был уже… с виду. Ну, мы просто пошутить хотели…

– Шутки у вас, – пробурчал Лысенко. – А у меня, между прочим, после дядькиной смерти только головной боли прибавилось!

– Ну, мы тебе всем коллективом сочувствуем, – покаянно пожал плечами Бурсевич. – Отчего он помер-то?

– От инфаркта.

– А головная боль у тебя от чего? Врачи недоглядели? Или что? – допытывался провинившийся напарник.

– Врачи тут ни при чем. Они и доехать не успели. Он в одночасье умер. От наследства, Боря, у меня головная боль.

– Ну ты даешь! – Бурсевич даже присвистнул. – У тебя что, с родственниками терки из-за дядюшкиного барахла?

– Борь, ну какие там родственники…

Лысенко так скривился, что Кате тут же захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Например, выгнать Бурсевича из кабинета вон, а Игоря взять за руку и повести обедать. По-настоящему обедать, а не пиво пить. Однако она лишь вздохнула. Кабинет был лысенковский, а с Бурсевичем ее связывала не только многолетняя дружба. Когда-то Боря Бурсевич начинал свою карьеру под началом ее покойного отца и частенько бывал у них в доме. Катя, тогда еще девчонка-школьница, называла его «дядя Боря». Жизнь плетет узоры посложнее персидских ковров: отец умер, а Катя, вместо того чтобы поступать в медицинский, как планировала, работает сегодня с этим самым «дядей Борей» из своего детства в одном отделе по раскрытию особо тяжких.

– Дядька все мне завещал. Дом, машину… индюков этих самых… как оказалось.

– Любил тебя, значит. Так что ж теперь, Игорек, тебя так гнетет, что ты в новом костюме на пол падаешь? – участливо спросил Бурсевич. – Дом, машина или индюки?

– Индюки, – признался Лысенко. – Фиг знает, что с ними делать! На машине я уже езжу, дом тоже пригодится, а что с индюками этими делать?.. не знаю, головняк один! Мотаюсь туда-сюда – ни сна, ни покоя. Корм им покупаю, витамины всякие… Мать говорит – домой хочу, надоело в деревне, увольняйся с работы и сиди сам со своими индюками!

– Продай, – тут же посоветовал Бурсевич. – Продай индюков, Игорек, вместе с перьями и потрохами и живи спокойно.

– Боря, – со всем возможным сарказмом спросил Лысенко, – неужели ты думаешь, что я такой тупой, что сразу не додумался продать этих… гм… птичек?

– Ну? Если ты не тупой…

– То жадный, – закончил мысль Лысенко. – Это первое. И второе, главное: индюков этих сейчас продать невозможно.

– Почему?

– Потому что они еще не выросли. Не доросли до товарной кондиции, понимаешь? Они весной только вылупились. Молодняк. Им сейчас месяца по четыре, не больше. Хоть с виду они уже и крупные, там пока одни перья и кости. А я этим гадам уже кормов знаешь на сколько купил? А добавки там всякие, витамины? Если я их сейчас продам, то вылечу в трубу!

– О-о, так ты занялся бизнесом! – протянул Бурсевич. – И сколько у тебя индюков этих самых?

– Пять тысяч. Ну, около того. И в инкубаторе еще яиц лежит пара тыщ, – мрачно сообщил Лысенко.

– Фигасе…

– Это просто ужас какой-то, – Лысенко в изнеможении даже глаза прикрыл. – Я уже родителям сказал: вы ж на пенсии оба, переезжайте в Шаровку, мне машина дядькина не нужна, дом – тем более. Будете там жить, на природе, индюков выращивать, а на машине в выходной день по театрам ездить. Не хотят! Золотое дно эти самые индюки. Дядька на них зарабатывал – будь здоров. Домину отгрохал, усадьбу, ферму эту самую… индюшиную.

– Игорь, – веско произнес Бурсевич, – если бы мне сейчас сказали: Боря, езжай в Шаровку, вот тебе дом, машина и индюки, знаешь, что бы я ответил?

– Знаю, конечно. Что тебе тоже этот сраный город, который ну просто о-о-очень большой культурный центр, дороже спокойствия собственного сына!

– Да? Это тоже интересный вариант… Но я бы ответил: пошло оно все к такой-то матери: и город, который культурный центр, и моя дорогая работа, и бесконечные клизмы от начальства. Я бы с дорогой душой поехал в эту, как ее… Шаровку?

– Шаровку, – подтвердил Лысенко.

– В Ша-а-аровку, – мечтательно пропел Бурсевич. – Название одно чего стоит! И выращивал бы индюков на природе, на свежих воздусях, и питался бы как человек, всем домашним, с огорода, и жил бы в собственном особняке, а не в двухкомнатной панельной кладовке, и ездил бы на машине куда захочется… а индюков любил бы, как собственных детей!

– Все пять тысяч?

– Да хоть десять!

– Боря, ты хоть раз заходил в помещение, где живут пять тысяч индюков?

– Я и одного толком не видел, – признался Бурсевич.

– Звук, запах и видеоряд тебе были бы обеспечены, – Лысенко покачал головой. – Маманя этих индюков за неделю уже возненавидела.

– Какая у вас семья нежная, интеллигентная, – злорадно произнес Бурсевич. – Запах, видеоряд… А жрать потом, небось, за уши не оттянешь?

– Боря, иди пить пиво. Я с Катериной чаю лучше употреблю. Тем более мне ничего нельзя, я за рулем.

– Обиделся, значит?

– Я еще утром обиделся.

– Это Приходченко предложил! – быстро сказал Бурсевич. – Я здесь ни при чем!

– Приходченко человек простой и до такого извращения – живых людей мелом обводить – не додумался бы. Да еще при девках!

– Каких девках? – поинтересовалась Катя, до этого сидевшая в углу и внимавшая саге об индюках молча.

– Боря, ты – человек женатый, между прочим, а при девках свой хвост распушил… как индюк.

– Как павлин, – поправил Бурсевич. – У индюков этот… как его?.. клюв?.. нос?.. ну, сопля такая. Синяя.

– При практикантках он выпендриваться стал. Такой остроумный! Прям обхохочешься! Санитарки там две с нами дежурили. Медэксперты которые, – пояснил Лысенко.

– Ладно, давай в любом случае – за рулем ты там или нет – по пиву и забудем. Я проставляюсь. А с индюками-то твоими что? – Бурсевич, любивший, чтобы всем всегда было весело и хорошо, снова вернулся к мучившему напарника вопросу. – Надо с ними что-то порешать. Давай вдвоем думать. Если у тебя с головой того… как бы не высыпаешься ты…

– Попрошу без грязных намеков! Действительно не высыпаюсь. Знаешь, как в Шаровку туда-сюда мотаться? Восемьдесят туда, восемьдесят обратно…

– А дядька твой один с ними справлялся, что ли?

– Да работник у него какой-то был. Специалист по индюкам. Чего-то им недоложил… или переложил. Короче, штук сто сдохло, дядька раскричался, расстроился, по шее ему надавал и сам того…

– Господи, – посетовал Бурсевич, – до чего вся ваша семья чувствительная! Сто индюков на… Кать, почем нынче на рынке индюки за килограмм?

– Ну… я не знаю, – пожала плечами Катерина. – Я ими не питаюсь. Я больше сосисками.

– Кать, даже курить полезнее, чем сосиски! Чего ухогорлонос твой за тобой не смотрит?

– Он хирург. И тоже сосиски любит.

– Ему хорошо – хоть сосиски, хоть другое какое ГМО – реанимация под боком… Тебе ж еще детей рожать! А ты сосиски жрешь!

Катя обиженно отвернулась.

– Ладно, вернемся к нашим баранам… то бишь индюкам. Возьмем в среднем по двадцать гривен, как опт, хотя это и дешево. Индюк каким весом вырастает?

– Да не знаю я! Я пошла, у меня работа!

– Кать, стой… ладно… больше не буду. Хочешь, ешь свои сосиски. Ты в столбик умножать умеешь?

– Я на мобильнике умею, – буркнула старлей Скрипковская.

– Скажем, три килограмма…

– Это мелкий какой-то, – с сомнением в голосе проговорил Лысенко. – У меня кот – почти пять… а индюки дядькины всегда крупнее!

– Хорошо, пускай и индюк пять будет. Пять кило на сто индюков… это сколько?

– Я и без калькулятора скажу. Пятьсот.

– Ага. А пятьсот на двадцать?

– Десять тысяч, – сообщила Катерина.

– Пять месячных зарплат, – подытожил Бурсевич. – Сдохло за здорово живешь! А осталось сколько? Пять тысяч? Пять тысяч да на пять… да на двадцать… ого! Да ты что, Игорек! Бросать все надо и к индюкам ехать! Пока все не передохли! Сопли им вытирать, жопу мыть, сказки на ночь читать! Какое там пиво! Какая там работа! Чистоплюи! Индюки им не нравятся! По сто гривен за штуку! Это еще и дешево! Нет такой цены даже на опте, точно вам говорю! А вы тут индюками брезгуете… – Бурсевич в прострации от озвученных цифр причислил к недовольным и Катерину. – А за копейки пахать как папа Карло и фитили получать каждую неделю вам нравится?! Чистая работа, на природе, опять-таки дом свой, машина своя…

– Чего вы тут шумите? – в кабинет заглянул озабоченный Сашка Бухин. – Кать, тебя ищу, поехали, у нас труп…

* * *

– Когда нашли? – шепотом спросила незнакомая, похожая на студентку-третьекурсницу худенькая следачка с круглыми испуганными глазами, только что прибывшая на место происшествия.

Катя с удовольствием уступила девочке участок у трупа, на пятачке меж старых дубов, обвязанных полосатыми полиэтиленовыми лентами, шелестящими под ветерком.

– Утром рано. Парень с собакой гулял, он ее и обнаружил.

– Парень? – переспросила следовательша.

– Собака его. Ну, кобель. А он потом милицию вызвал. Парень, а не кобель. Я понятно изъясняюсь?

– Нет… то есть да, я сориентироваться просто хочу…

– Вы следствие будете вести?

– Я не знаю…

Девица своей беспомощностью раздражала Катю донельзя. То ли дело такие асы следственного дела, как та же Сорокина, не к ночи будь помянута… тьфу-тьфу-тьфу… но профессионал же! Не то что эта мямля: не зна-а-аю…

– Саш, – недовольно сказала Катя напарнику, – ты девочке помоги, что ли. Она, похоже, растерялась, даже первоначальные следственные действия вспомнить не может.

– Ага, – бодро согласился старлей Бухин, как будто Катя была его вышестоящим начальством. – Щас проведу инструктаж!

Катя только вздохнула, радуясь рвению друга. Сама она, только глянув на труп, поняла, что домой пораньше, как было клятвенно обещано Тиму, она сегодня вряд ли попадет. А все эта копуша из прокуратуры, которая ничего толком не умеет и смотрит Сашке Бухину в рот! Благодаря ей они точно проторчат посреди парка, который больше походит на лес, до самого что ни на есть вечера. А может, и до ночи…

– Тут ситуация очень сложная! – плачущим голосом сказала следовательша за ее спиной.

Катя обернулась, не додумав какую-то очень важную личную мысль и оторвавшись от созерцания фотографа, бойко сновавшего вокруг трупа и то и дело щелкавшего аппаратом.

– А вы попробуйте сразу дать криминалистическую характеристику. Что вы видите?

– Убийство, – убитым голосом доложила следачка Бухину.

– Как вас зовут?

– Марина.

– Мариночка, вы пока постарайтесь обнаружить доказательства…

– Так затоптали же все! Этот, с собакой который, наверняка здесь ходил, потом мальчишки тоже с собаками ходили, мне уже сказа-а-али… – девочка Марина едва не всхлипнула.

Катя еще раз вздохнула, на этот раз раздраженно, а Бухин, закаленный общением со своими близнецами, терпеливо продолжил:

– Ну, вы пока установите хотя бы, что труп обнаружен на месте совершения преступления.

– Вы так считаете?

– Мариночка, я так не считаю…

– Тогда что мне писать? Что ее убили в другом месте?

– Мариночка, это вы сами должны решать. Вы же следователь… у вас какие дела в производстве?

– Кражи… четыре… хулиганство и… подростки трудные! Очень трудные подростки, понимаете?.. и еще хулиганство… а убийство я не вела… я не знаю… я стажер только… просто дежурная сегодня была!

«Все дежурными когда-нибудь бывают, – подумал Бухин, – но лучше бы сегодня дежурил кто-нибудь другой. Пусть бы та же Сорокина». Однако делать было нечего. Эта Марина была такой потерянной, что ему даже стало ее жалко.

– Ну, вы выясните для начала, мог ли убийца поджидать жертву где-нибудь неподалеку или он, может быть, шел за ней? – Бухин продолжал кидать утопающей спасательные круги, словно добросердечный преподаватель, желающий поставить милой студентке по трудному предмету хотя бы тройку.

– Так мне что, следы искать?..

– Следы мы сами сейчас искать будем! – не выдержав, вмешалась Катя.

– А… очень хорошо… – с видимым облегчением перевела дух следователь.

– А вы посмотрите на труп. Как выглядит странгуляционная борозда?

– Сплошная, замкнутая, горизонтальная… – дрожащим голосом доложила Марина, видимо признав Катерину здесь главной.

– Еще что можете сказать? Какая борозда на вид?

– Я забыла… как это называется…

– Сухая, – милосердно подсказал Бухин.

Катя неодобрительно на него покосилась и продолжила терзать бедную Марину:

– О чем это говорит?

– ?..

– Что душили проволокой, синтетическим шнурком либо веревкой!

Марина только вздохнула.

– На каком уровне странгуляционная борозда? – допытывалась Катя.

– На уровне щитовидного хряща…

– О чем это говорит?

– Что ее задушили…

– Это и ежу понято, что ее задушили, а не застрелили из арбалета! – сказала Катя. – Это говорит о том, что убийца затягивал петлю сзади!

Марина пискнула что-то нечленораздельное, а Бухин начал читать ей подробную лекцию об обязанностях следователя.

Должно быть, Катя уже забыла, как сама когда-то растерялась при виде трупа, потому что ей было совершенно не жаль эту бестолковую Марину, которая занималась хулиганствами и трудными подростками. А вот убитую, примерно свою ровесницу, она, несомненно, жалела. Насильственная смерть – вообще страшная штука. Недаром в церкви несвоевременную кончину человека называют «наглой смертью». Даже в молитве есть: «…и наглая смерть не похитит мя неготового…» Да, одни не готовы к смерти, а другие – к жизни. Вернее – к переменам в жизни. Утром Тим снова намекал на что-то такое… наверняка вечером опять захочет поговорить о семье, о детях, другой работе… Вот она – ее работа… зрелище, скажем прямо, неприглядное. Может, в чем-то Тим и прав?

Молодая ухоженная блондинка в красивом платье лежала среди опавшей листвы, как большая сломанная кукла, выброшенная чьей-то жестокосердной рукой. Одна нога жертвы была неестественно вывернута, рука сжимала бесполезный пучок листьев… «Что же ты делала в этом парке, одна? Откуда возвращалась без провожатых и так поздно?» – подумала Катя. Сумочка несчастной, модная и дорогая, валялась тут же, выпотрошенная не то убийцей, не то побывавшими здесь мальчишками. Во всяком случае, мобильник и какие-либо документы, равно как и деньги, отсутствовали, затрудняя те самые первоначальные следственные действия, которые никак не могла произвести незадачливая Марина. Девушка шла со свидания или с дискотеки, которая каждую ночь гремела неподалеку в парке. Букет из темно-красных роз с позолоченными по краю лепестками лежал примерно в полуметре от тела. Катя подошла и машинально пересчитала цветы. Четыре. Четыре розы. И сразу же возникло какое-то логическое несоответствие…

– Саш, – позвала она. – Розы видишь?

– Угу, – сказал Бухин. – И что?

– Пересчитай.

– Четыре.

– Четыре, – повторила Катя. – Почему – четыре? Всегда дарят нечетное количество. Три, пять… или одну, если хочется цветочек подарить, а денег мало. Только покойникам приносят четное число.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8