Наталья Костина.

Больше, чем одиночество



скачать книгу бесплатно

Я орала так, что слышно, наверное, было не только возле кабинета, но и на весь этаж. Но мне было плевать. Я так остро ненавидела в этот момент и дочь, и ни в чем не повинного мужа, который всю эту неделю только и делал, что вздыхал, ныл и сбегал вечерами неизвестно куда… и ничем, ничем мне не помог! Даже сюда я пошла одна! А он только поддакивал и вякал: «Как ты решишь, так и будет». Конечно, поразмыслив на досуге, мой благоверный отчетливо уяснил, что его любимая рыбалка и воскресные посиделки с друзьями накроются медным тазом, если Маргошка родит. Придется бросить свои хобби, стирать, гулять и ходить на молочную кухню! Не сидеть в свое удовольствие до трех ночи, до умопомрачения играя в танчики, а укачивать орущего младенца! После чего утром опять-таки не спать до полдня, а…

Всю неделю от меня просто искры летели и я рявкала так, что мой супружник даже отставлял в сторону комп и безропотно мыл посуду. А Маргошка сидела у себя в комнате и носу не казала, и даже выйти никуда не пыталась. Впрочем, я бы ее и не выпустила. Господи, она даже не знает, кто точно отец этого самого… плода!

– Где нужно подписать? – решительно сказала я. – Давайте! Я подпишу.

Доктор скривился, но только молча кивнул и двинул по столу бумаги. Я подмахнула и уже развернулась, чтобы выйти из кабинета, когда он сказал:

– Вы понимаете, что, если ребенок выживет, это уже будет не аборт и не искусственное прерывание? Что вам придется или забрать его, или оформлять отказ?

– Когда можно положить ее в стационар? – поинтересовалась я, и он безнадежно махнул рукой:

– Да хоть завтра…

Денег я ему не дала, хотя он откровенно поглядывал мне в руки. Хорошенькая у этих гребаных эскулапов метода – сначала надавить на материнский инстинкт и чувство вины, а затем еще и мзду за это взять! Поиметь страждущих сразу два раза! Интересно, их этому на специальных семинарах учат или это врожденный талант? Нет уж, дорогой мой, платить я буду тому, кто непосредственно станет производить эту омерзительную процедуру… И пусть в глазах этого доктора, Сергея и его матери, которой муж неизвестно зачем все растрепал, я чудовище – но я приняла решение. Никто из них не хотел брать это на себя – и в результате пришлось решать мне. Мне одной.

Несмотря на показную храбрость и все прочее, что я не прятала глубоко внутри, а выставляла на всеобщее обозрение и даже бравировала этим, мне было ужасно паршиво. Я шла как сомнамбула, не замечая ничего и никого вокруг – так мне было погано. Я чувствовала себя последней дрянью, сволочью… Я терпеть не могу принуждать людей к чему-либо… Но сейчас это было необходимо… как… как самооборона!.. Я знала, я просто ЧУВСТВОВАЛА, что от ЭТОГО нужно избавляться любой ценой… и им всем придется согласиться – и моей любимой доченьке, и мужу, и этому врачу, имени которого я так и не запомнила. И даже свекрови, которая только и умеет, что лить слезы над сериалами да бездомными животными, которых она сама никогда не возьмет в дом… а в жизни она куда более жесткая, чем я! Я до сих пор помню, как она вынудила меня уже на третьем месяце сделать аборт, мотивируя тем, что двоих детей нам не потянуть… А ведь я, в отличие от Маргошки, которая на все расспросы только кривится: «ну-у-у-у… я не зна-а-а-ю…» ХОТЕЛА этого ребенка! Свекровь же, наверное, боялась, что придется помогать нам материально… да кто бы у них что попросил!

И сейчас у меня на душе было так паскудно, как и тогда, когда я вышла с черного хода этого мерзкого абортария вся пустая… выпотрошенная… А она ждала меня на улице с моим пальто и довольной ухмылкой: «Очень тяжело, доченька, я понимаю… но НАДО!» И теперь я сама вынуждена выступать в той же роли.

Однако решение было принято, и я не отступлю… Но я чувствовала себя неправой. Это ужасно – чувство собственной неправоты. Я ощущала себя мерзкой тварью… монстром, который будет душить несчастного младенца собственными руками. Все, все в этой истории выходили чистенькими, невинными жертвами – даже моя блудливая кровиночка, которая сидит себе сейчас на диване с ногами, жрет чипсы и слушает музыку через наушники, потому что в школу я ей идти не велела. И только одна я была чудовищем – потому что ВСЕ РЕШАЛА. Но я же решала ЗА НИХ! Потому как сами они не хотели отвечать ровным счетом ни за что. Ни Сергей. Ни Маргошка. Ни даже доктор, которому по инструкции было положено рассказать мне, что ребенок может выжить. Как мне это осточертело… как я устала от всего: проблем, наших запутанных отношений, даже и от самой жизни я, кажется, тоже смертельно устала…

В метро была дикая толчея. Всю дорогу до дома я простояла, снова и снова перебирая, разбирая, прокручивая в голове раз за разом состоявшийся разговор, но вывод снова получался только один: я должна это сделать. Должна, и точка. Господи, я не хочу больше так жить!.. Не МОГУ больше так жить! Я едва не застонала вслух. Жить с мужем, который давно меня не понимает, и с такой же чужой, неразборчивой доченькой… Зачем такие дуры, как я, выходят замуж? И рожают детей? Потому что так НАДО? Оттого что так делают ВСЕ? И куда, интересно, эти ВСЕ едут прямо среди дня? Такое впечатление, что даже в будни никто в городе не работает и не учится! На каждом углу полно пьющих пиво подростков. Они шатаются по улицам, дымя сигаретами, легко спуская деньги, взятые у родителей, – а откуда, интересно, у них возьмутся собственные? Да и моя красавица тоже носит серьгу в пупке и юбку шириной в ладонь, так чего удивляться, что она принесла в подоле? Можно поразиться лишь тому, что она не забеременела раньше… а я, дура, сама покупала ей все эти маечки с вырезами и провокационные шортики! Гордилась своей толерантностью, балда этакая, и радовалась, что деточка одета по моде и не стыдится себя в школе – не то что я сама когда-то!

Дома было все так, как я и предполагала, – только Маргошка вместо чипсов щелкала семечки.

– Ну что? – спросила она, на всякий случай шмыгая носом, хотя я видела, что плакать она не собирается. И даже морду накрасила, а под халатом у нее надеты любимые драные джинсы и свитер.

– Завтра с утра, – бросила я. Разговаривать с ней не было никаких сил.

– А… Ма, я к Лизке схожу?

– Нет.

– Ма… уроки узнать надо.

– Да? – саркастически осведомилась я. – Уроки? Сядешь и будешь решать уравнения? Или сочинение напишешь – «Как я провела лето»? И с кем?

– Я же извинилась… – угрюмо протянула она и тряхнула челкой. – Думаешь, мне самой…

Я не могла уже слушать, видеть, разговаривать. Больше всего мне хотелось заехать ей по физиономии так, чтобы она хоть что-то почувствовала… чтобы ей тоже стало больно. У меня даже руки задрожали, но я сдержалась, но когда она снова завела это свое нагло-просительное: «Ма-а-а…», я рявкнула:

– Дома сиди! – развернулась, чтобы действительно не ударить ее, и хлопнула дверью спальни у дочери перед носом.

Рухнула на кровать как была – прямо в грязных штанах и заревела. Слезы, которые копились почти неделю, хлынули потоком. Я уткнулась лицом в подушку и плакала… плакала… потому что только сейчас, сию минуту, поняла, как это страшно – убить живого, нерожденного ребенка – с ручками, с ножками, с маленькими чешуйками ноготков, с тоненькими волосиками, с вполне сформировавшимися ушками и глазками… ребенка в Маргошкином пока едва выпуклом животе, животе, который наполовину мой собственный… и ребенок этот на четверть – я сама! Он сидит там, сосет палец, он уже живой, уже двигается… возможно, даже слышит, как мы тут обсуждаем, каким способом побыстрее избавиться от него… От него, который никому ничего плохого не сделал… Мы же чудовища… все мы – чудовища, людоеды!

Внезапно мне стало так жутко, что я рывком села на постели, вытерла слезы и сопли – и меня вдруг переполнила решимость все, все исправить, поправить, изменить… Родить… нянчить… кормить из соски… стирать… ладно, сколько там этой стирки, сейчас же есть памперсы! Я вспомнила, как маленькая Маргошка упоительно пахла… и ощутила подушечками пальцев нежность ее атласной младенческой кожи… У меня даже соски напряглись от того, что я почувствовала прикосновение к ним жаждущего детского ротика. Да что же это со мной было?! Наваждение, морок… Как можно убивать живое?! Кормить из бутылочки, задыхаясь от счастья, давать подержаться за свой палец… первая улыбка… узнавание… агуканье… первые шаги…

В гостиной никого не было, а из дочкиной комнаты доносился смутный бубнеж… я нетерпеливо постучала.

– Ма, ты чего? – Маргошка выскользнула в коридор и быстро прикрыла дверь. Но я все равно успела увидеть, как ее подружка – та самая Лизка, к которой она собиралась, – курит в форточку.

– Маргош, если ты вдруг передумаешь… – горячо начала я и внезапно наткнулась на равнодушный и одновременно удивленный взгляд дочери. Абсолютно холодный, взрослый взгляд. Куда взрослее, чем у меня самой.

Я налетела на этот взгляд, как на стену, и все, что я несла в своих руках и хотела ей предложить, отдать, подарить – всю себя без остатка, свою заботу, согласие, сочувствие, радость, понимание, примирение, – все это рассыпалось в одно мгновение, оказалось никому не нужной бумажной шелухой… грязным серпантином после праздника, который сметают и выбрасывают в мусорный мешок…

– Что передумаю? – все же вежливо поинтересовалась дочь.

– О ребенке.

– Ма, ты с ума сошла? Как это я передумаю! Ты ж уже договорилась?!

– Тебя никто не принуждает…

– Да не переживай так.

Дочь посмотрела на меня, и я снова поразилась, что, оказывается, она понимала в этой жизни куда больше моего.

– Ко мне Лизка пришла, – она кивнула на дверь. – Ну… мы посидим немножко, хорошо?

Я с трудом проглотила комок горькой слюны и поплелась в ванную.

– Че она от тебя хотела?

– Ребенка советовала оставить… вроде того.

– Очешуеть! – сказала Лизка, щелчком выбрасывая окурок в окно. – Мои ваще б меня убили нах. Если б я захотела оставить… Твои предки ваще!.. И что они с ним делали бы?

– А я знаю? – Девушка плюхнулась на диван. – Мамахен всегда так – сначала орет как ненормальная, потом морали читает, хоть уши затыкай, а потом расстилается… Куртку новую хочу, кожаную. Показать какую?

– Спрашиваешь! – тут же согласилась подруга. – Кожа – это вещь!

Линия 1

«привет. это я»

«где ты пропадала так долго? я скучал»

«у меня сессия»

«где ты учишься? в институте конспирации?»

Я засмеялась. Наверное, действительно моя игра в загадочность затянулась.

«всего-навсего в кульке (((»

«а чем тебе не нравится кулек?:-))))»

Мне-то мой «кулек» как раз нравится… И почему я так боюсь рассказывать о себе именно ему? Почему иногда я так легко и непринужденно болтаю в Сети с людьми, которые мне пополам?.. Да как раз именно потому, что они мне безразличны, не нужны и их мнение меня совершенно не интересует.

«але, Белка, ты еще здесь?»

Недавно я сменила свою аватарку с туманно-неясной черно-белой фоткой, на которой был изображен зимний пейзаж, на изображение сумасшедшей белки из «Ледникового периода». И он тут же стал называть меня Белкой, хотя об этом своем еще детском прозвище я ему ничего не рассказывала. И это мне тоже нравится. Я сама знаю о нем уже очень много – и то, что его зовут Никита, и где и с кем он живет. Он учится на пятом курсе и весной получит диплом. Живет с родителями. Он умеет водить машину и стричь газон – и поэтому шутит, что не пропадет в жизни. Если не устроится после института на работу, пойдет таксовать или ухаживать за травкой. Мне легко и весело с ним. И если раньше после занятий я частенько шаталась по городу, сидела на скамейках, размышляя о сюжетах, слушала и смотрела, как общаются старички в очередях, рабочие на стройке, парочки… словом, набирала фактуру – то сейчас я сразу бегу в нашу общагу, включаю ноут и жду. Мне кажется, что он делает то же самое – потому что в Сети мы появляемся почти одновременно. И говорим, говорим, говорим…

Никита уже много раз просил у меня телефон, но почему-то я боюсь услышать его голос… Года полтора назад я влюбилась как дура, случайно разговорившись. Голос был упоительно хорош – с бархатными нотками, глубокий, завораживающий… Он ласкал мои уши, и, слушая его, я буквально таяла. С его обладателем мы болтали часами, и все было легко, пока я не полетела к нему на свидание. Оказалось, что, кроме голоса, в который я так глупо и безоговорочно втрескалась, мне не понравилось в его хозяине ничего. Парень оказался почти на голову ниже меня, щуплый и с торчащими по-сусличьи зубами. Я плелась по весеннему скверу, залитому солнцем и забитому до отказа тусующимися, целующимися и обнимающимися, этакой долговязой верстой, а он семенил рядом своими остроносыми клоунскими ботиночками – но, даже несмотря на эти смешные, уже немодные острые носы, было видно, что размер у ботинок не больше тридцать девятого. И он все пытался ухватить меня под локоток – руки у него были такие же маленькие, как и ноги, и короткие цепкие пальчики… Кого-то, может, и устраивает такое положение вещей, но материнские чувства – это не для меня. Я не стану покупать своему парню ботинки в Детском мире. Да и не в этом дело… просто он был весь такой же мелкотравчатый, как и его ручки-ножки. Частые, птичьи движения, суетливые танцы вокруг меня… По телефону мы трепались уже настолько непринужденно, что он вообразил, будто дело осталось за малым – уложить меня в койку. И, как токующий голубь, он пытался меня куда-то завлечь, увести с улицы, из этого залитого солнцем сквера в какую-нибудь затхлую комнатушку с несвежим бельем, пыльными гардинами и резиновыми остатками манной каши на столе. Я отстранялась, но он то и дело норовил прикоснуться к моему рукаву, плечу, вороту куртки… Его рука нетерпеливо тянулась к моему уху с кучей мелкого дешевого серебра:

– У тебя сережка завернулась…

Он протягивал свои детские пальчики с обгрызенными ногтями, но я не хотела, чтобы они хотя бы мельком притрагивались к моей коже, к волосам, и брезгливо отклонилась. Его потрясающий голос немедленно потерял весь свой шарм – и теперь, наверное, я подсознательно боюсь нового, столь же глубокого разочарования.

«куда ты пропала?»

«отлучилась на минутку. подруга забегала», – вру я.

«у тебя много подруг?»

Кроме моей соседки и тезки, у меня, считай, никого нет… я так задумалась над этим феноменом, что, не дождавшись ответа, Никита задает следующий вопрос:

«ты не любишь общаться с настоящими людьми?»

«именно с настоящими как раз и люблю», – тут же выдаю я, и он улыбается:

«?)))»

Я чувствую эту улыбку, как некую материальную, связывающую нас в Сети нить, и вижу, как у него мило изгибаются губы… и мне хочется запустить пальцы в его густые волосы, которые у него растут немножко вихрами… И… черт с ним… пусть у него тоже окажутся крохотные ручки! Я даже согласна на то, что он будет ниже ростом – представителям сильного пола вообще нелегко с моими ста семьюдесятью пятью, мужчины обычно предпочитают подруг помельче. Ладно, не буду в такой момент кривить душой – скорее им нелегко не с моим ростом, а с моим характером. У меня куча комплексов, и я достаточно нелюдима, чтобы променять любую тусовку на сидение у компа… реалу я предпочитаю виртуал. Но мне все больше и больше не хватает рядом тебя, живого! Все мое естество, так привыкшее прятаться за словами, придуманными сюжетами, за аватарками, не имеющими ко мне, настоящей, почти никакого отношения, хочет к тебе… на свободу… Но что, если эта свобода окажется такой же иллюзорной и неполноценной, как и те истории, которые я измышляю на своем сценарном факультете? Что, если и тебя я придумала тоже? Порочный, замкнутый круг, который можно разорвать лишь одним способом – узнать тебя. Настоящего. Увидеть, как ты движешься, закидываешь на плечо сумку… как складываются твои губы, когда ты произносишь звуки… как откусываешь пирожок, вертишь в пальцах подобранную в парке веточку… лепишь снежок из пропитанного водой первого, непрочного снега. Вчера выпал первый снег и не растаял…

Линия 2

Вчера выпал первый снег и не растаял. И вчера мы с Юрой впервые были вместе. Никого не было дома, никто не видел, как я уезжаю… и некому было меня остановить. Нет, я не буду врать – что не думала об этом и не хотела этого… Для чего тогда я приняла ванну с ароматической солью, побрила ноги, руки и даже привела в порядок то место, которое на кремах для эпиляции называют «область бикини»? За последний месяц я так похудела, что, когда перед зеркалом в ванной надевала новое, изысканное серо-бежевое белье, отражение впервые за последние годы мне понравилось.

Разумеется, мне не двадцать и даже не тридцать, но… Те лишние килограммы, которые я безуспешно пыталась сбросить с помощью диет, растворились без следа, сожженные ночными беседами. И оттого что, едва захлопнув ноутбук, я уже лихорадочно начинала ждать следующего вечера, у меня напрочь пропал аппетит: утром вместо привычного плотного завтрака я едва могла осилить чашку кофе. Однако на этой жалкой порции я, как энерджайзер, существовала почти до самой ночи. За ужином, в компании мужа и сына, я снова не могла проглотить куска, сидя как на иголках и стараясь хотя бы впопад отвечать на вопросы, дожидалась момента, когда они разойдутся по своим комнатам и уснут. Впрочем, сын всегда проглатывал ужин наспех, глядя в какую-нибудь книжку, и, также особо не интересуясь нами, мчался к себе – он у нас учится очень прилично, и до диплома осталась всего одна сессия… Так что мальчишка старается. Кроме того, к окончанию института Сашка обещал подарить ему машину. «Конечно, почему бы и нет? В гараже столько места, что влезет еще штук пять!» – едко заметила я, но муж и бровью не повел. Иногда мне кажется, что он свихнулся на этих машинах… куда, спрашивается, нам еще одна? Да пусть забирают ту, что считается моей, – все равно мне от нее ни холодно ни жарко! Но… Сашку не переспорить, он так забавно надувается, когда речь заходит о том, чего он достиг в жизни. Пускай забавляется игрой в мелкую буржуазию, если хочет. С меня довольно и этих стеклянных хором, которые он воздвиг, совершенно не принимая в расчет моего мнения. Вместо сплошных стекла, металла и плитки лично я предпочла бы что-нибудь уютное, деревянное… Однако Сашка заявил, что дерева ему хватает и на работе, а наш дом будет не огромной табуреткой, а чем-то выдающимся во всех отношениях! Что ж, действительно – ни у кого рядом нет ни такого дома, ни такого сада. Я не люблю ковыряться в земле, поэтому весь наш участок в первый же год порос какими-то неопрятными сорняками, которые зимой уныло колыхались на ветру, прекрасно обозреваемые из наших шикарных окон от пола до потолка.

Картина была настолько безрадостной, что, когда весной у соседей зацвели нарциссы, тюльпаны и еще какие-то совершенно неведомые мне цветики-семицветики, а у нас из-под старого сухостоя дружно полез мощный молодой бурьян, Сашка организовал субботник по очистке территории. Не встретив ответного энтузиазма, он повез меня в садовый центр. Там продавали все для двинутых на этой почве – начиная от весьма симпатичных керамических горшков и заканчивая мини-тракторами, шлангами и прочим фермерским хозяйством, от которого меня немедленно потянуло в сон. Я унылым хвостом таскалась за ним по рядам газонокосилок, а Сашка упоенно расспрашивал продавца, по-хозяйски тыкая пальцем то в один, то в другой агрегат. Откуда ни возьмись появился еще один тип – как оказалось, ландшафтный дизайнер, который, увидев в глазах мужа заинтересованный блеск, выволок нас на свежий воздух, к елкам и березкам в кадках. Заметив мое кислое выражение лица, он тут же поинтересовался:

– Вы не любите природу?

Отчего же… я люблю природу. Вокруг нашего поселка роскошный дубовый лес, и весной среди деревьев распускаются целые поляны нежно-голубых пролесок. Вслед за ними появляются сиреневые цветочки, названия которых я не знаю, потом – ярко-желтые, с тончайшими блестящими лепестками… А потом наступает лето и в лесу почти ничего нет, кроме прохлады, пахнущего листвой воздуха и травы. Однако именно такую природу я и люблю. Чтобы не казаться невежливой, я все это изложила.

– Вам нужен сад в естественном стиле, – тут же сделал вывод специалист.

Сашка немедленно с ним согласился, а я уселась на лавку, махнув рукой на очередную причуду мужа и подчинившись неизбежному. Однако меня не оставили в покое – водили показывать то одно, то другое… В конце концов и я увлеклась этими елками-шмелками и даже научилась отличать можжевельник от туи. Как оказалось, чтобы тюльпаны зацвели весной, сажать их надо было осенью. Это меня несказанно обрадовало, потому как я ужасно боялась, что Сашка закупит тонны цветов и наш сад станет похож на клумбу перед памятником.

Ландшафтник, впрочем, оказался весьма толковым. Приехав и оценив масштабы бедствия, он не стал привлекать меня к земляным работам, чего я опасалась, а весьма оперативно представил на утверждение проект, в котором большая часть наших тридцати соток была засеяна травой, а остальное засажено хвоей и кустарниками всех мастей.

Я люблю цветы – где-нибудь на выставке или в ботаническом саду, – но сама совершенно не умею за ними ухаживать, да и не хочу, если честно… Должно быть, поэтому у нас до сих пор нет ни роз, ни клематисов, ни прочих излишеств, о которых так любят рассуждать продвинутые во флористических вопросах дамы на работе. К слову сказать, получившийся в нашем саду пейзаж нравится мне куда больше, чем пестрое великолепие, виднеющееся за соседским забором, где постоянно копается садовник. А со своим садом мы худо-бедно справляемся сами: сын стрижет траву, да и я изредка тоже выхожу. Однако, кроме полива, наш сад почти ничего не требует. Раз в две недели является бодрая местная пенсионерка, подчищает сорняки, подсыпает измельченной коры – кажется, она называется мульча, – и все выглядит более чем прилично. Да, Сашка, конечно, не выдержал и, посоветовавшись с все тем же молодым человеком, накупил осенью мешка два каких-то луковиц, от количества и разнообразия которых я пришла в ужас. Однако это, к счастью, оказалось не тем, чего я опасалась, – эти замечательные цветочки не нужно было постоянно закапывать и выкапывать и носиться с ними как с писаной торбой: их просто следовало высадить на место, а уж расти-цвести они обязаны были сами. Вдвоем с сынулей, сверяясь с интернетом, мы без труда определили их на жительство. Теперь весной и летом то здесь, то там из земли вылезают тюльпаны, нарциссы, крокусы, лилии и еще какие-то цветы, названия которых я не запомнила, и разнообразят наш почти полностью зеленый пейзаж. Слава богу, Сашку также все устроило и он больше не возвращался к вопросам садоводства: для него главное – чтобы все было «как у людей», то есть как у соседей справа и слева.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7