Наталья Жураховская.

Рассказы-созерцания



скачать книгу бесплатно

Васька


1

Теплый август.

Сашке семь лет. Сашка худой и белобрысый.

Отец месяц назад добровольцем ушел на фронт, три старших брата – тоже. На хозяйстве остались две сестры тринадцати лет, восьмидесятилетний деда Гриша и мать с полугодовалым Петей.

В сентябре Сашка должен был пойти в деревенскую школу, но всё сложилось иначе. Пока мать и деда Гриша работали в поле, Сашка сидел с Петей, кормил по расписанию, купал, укладывал спать. Сестры после уроков шли помогать матери.

Только вечером, когда все собирались дома, Сашка мог оставить Петю и выйти погулять.


2

Сашка молча бродил по улице, наблюдая за тем, как хлопают по песку серые калоши и под ногами глухо вздымается пыль.

Закат каждый день был красный, и каждый день овальное, оплывшее солнце застревало в черных ветках огромного тополя. Еще несколько минут плескались буро-оранжевые волны облаков, и потом всё увязало в дикой тишине. Какая-нибудь сорока неосторожно вспархивала с ветки, и крона тополя взрывалась дробью галдящих птиц. Вскоре крики стихали, мечущиеся тени прятались в листве. И, нахохлившись от ночной прохлады, всё снова молчало.

Дома Сашка помогал матери уложить Петю. Запирал ворота, проверял корову, закрывал сени на засов.

Взяв в охапку огромного рыжего кота Ваську, Сашка залазил под одеяло и подолгу смотрел в потолок. Пушистый кот мурлыкал, растянувшись у мальчика под боком, шершавым языком лизал маленькую детскую ладошку, красную от мозолей.

Саша вспоминал, как весной они с отцом красили потолок в голубой цвет. Чтобы не запачкать деревянный пол, отец велел натаскать прошлогоднего сена. Пока запах масляной краски выветривался, мать с Петей ночевали у соседки. Остальные спали в сенях и в первой комнате, заперев двери в горницу.

Когда с потолком было покончено и всё вернулось на свои места, отец стал чертить план новой бани. Вместе с Сашкой они ходили договариваться к плотнику, потом покупали бревна для сруба. Только так эти бревна и остались лежать в конце огорода под зеленым брезентом. А около дома уныло трепетали красные флажочки разметки.


3

Утром, когда в избе остались только Сашка и Петя, мимо окон прошли два мальчика. Это соседские: Герман и Алекс Лапенко. Герману шестнадцать, он нынче окончил школу, но все называют его дурачком. Родители (богачи по местным меркам) возили Германа ко всяким врачам, даже за границу, но без толку. И четыре года назад, вероятно, потеряв всякую веру в первого и единственного сына, Лапенко усыновили Алекса.

Сейчас мальчику пять лет, он немец, хотя и выучил русский язык. В отличие от Германа, Алекс радует родителей. Он любит вылавливать в болоте лягушек и резать их тупым ножичком – подарком приемного отца. Потом Алекс разматывает кишочки и сравнивает с теми, что вырезал раньше. За лето мальчик собрал целую коллекцию и перешел к исследованию мышей и птиц.

Братья Лапенко остановились у Сашкиных ворот.

– Выходи, Санька! Мы на мельницу, мышеловки проверять.

Давай с нами, – крикнул Алекс.

Сашка открыл окошко, высунулся по пояс.

Палисадник дышал прохладой, сладко пахла медуница и лиловые пионы у завалинки.

– Не могу.

– Выходи, мелкий. Или что, деда испугался? – пробасил Герман.

Сашка молча закрыл одну створку, подтянул желто-зеленый резной ставень, и захлопнул вторую. Лапенко ещё немного постояли у ворот и пошли дальше по улице.

Петя проснулся и заплакал. Сашка взял его на руки и стал укачивать, но крик становился всё громче. Обычно, когда ничем нельзя было успокоить, Сашка приносил Ваську. Петя замолкал и, впившись маленькими ручонками в длинную рыжую шерсть, начинал смеяться. Кот тихо мурлыкал, не выпуская когтей, даже если ребенок больно дергал за хвост или за ухо.

Сашка выбежал на крыльцо: Васьки нигде не было видно. Проскочил через огород, заглянул в черемуху, даже на чердак – пусто. Почувствовал Сашка, что не к добру это, но вернулся к Пете и снова стал укачивать малыша. Ребенок утих, будто понял.


4

Вечером Сашка пришел к дому Лапенко, кликнул Алекса.

– Иди вон. Чего орешь? Который час, видел? – рявкнула бабка и хлопнула рамой так, что звякнули стекла.

Родители Лапенко на месяц уехали в город, оставив детей с бабушкой. Ей тяжело было справляться с двумя мальчиками, и потому она злилась на весь мир.

Сашка снова позвал. В ответ донеслись гневные крики. Но через минуту из ворот всё же выглянул Алекс.

– Отдай Ваську, – и Сашка насупил брови.

– Нет у меня твоего Васьки, – отвечал, улыбаясь, Алекс.

– Врешь. Вы вдвоем его сегодня унесли. Ты знаешь, что он ласковый и ко всем на руки идет. Отдай, говорю.

– А то что?

– А то не посмотрю, что ты младше, и поколочу.

– Не поколотишь.

– Тогда… тогда теплицу побью.

Алекс хохотнул в ответ и закрыл ворота, лязгнув засовом. Голые пятки звонко прошлепали по двору.

Лапенко были единственные на деревне, у кого в огороде гордо возвышалась остекленная теплица.


5

На следующий день Сашка встал раньше матери и незаметно ушел из дома. Дождался, пока выйдут Алекс и Герман.

– Кого ждешь? – спросил Герман.

– Вот его, – Сашка кивнул на Алекса. Тот тряхнул головой и улыбнулся.

– Не отдам.

– Последний раз прошу…

– Нечего просить, – и Алекс налетел на Сашку. Оба покатились в лопухи и крапиву. Алекс пытался укусить Сашку, но тот отбивался, хотя и слабо. Знал: Лапенко старшие вернутся, узнают, и тогда несдобровать матери…

Герман бросился помогать брату.

– Не лезь! – кричал Алекс. Герман на мгновение останавливался и снова пытался растащить мальчишек.

Дрались до первой крови.

Сашка почувствовал соленый привкус во рту, отпустил Алекса. С разбитой губы прыгали на рубашку алые капли. Оба Лапенко испугались, отпрянули от Саши.

– Говорил тебе, не лезь! – рычал Алекс на брата, который и был виновником травмы. Герман растерянно пожимал плечами.

Все трое вылезли из канавы, отряхнули штаны и пошли в разные стороны. Ноги горели ожогами крапивы, спину кусал репей, прицепившийся к воротнику.


6

Когда вернулись дед с матерью, Сашка сидел у окна в чистой рубахе, умытый, и качал на руках Петю. Лица не показывал.

– Чего не здороваешься, бес белобрысый? – и деда Гриша легонько ткнул Сашку костылем.

Саша неохотно повернулся.

– Ать-ты… – развел руками дед, – мать, иди, полюбуйся! Слышишь, нет? Анька! Иди на сына посмотри.

Мать прибежала, расплескав у порога ведро с парным молоком. Стала спрашивать, откуда и почему… Сашка молчал.

Три дня искал Ваську по всей деревне. Облазил чужие амбары и погреба, все сады и огороды. Нигде не нашел. Тогда решил, может, Лапенко решили кота себе оставить. И то лучше, чем…

Уже стемнело. В овраге у дороги что-то мелькнуло. Сашка спрыгнул в крапиву, раздвинул траву: рыжие клочки, слипшиеся от почерневшей крови. Ничего не разобрать.

Сашка бежал домой, задыхаясь, будто гнались за ним натравленные собаки. По привычке захлопнул ворота, заглянул к корове, звякнул крючком и упал на кровать лицом в подушку, стиснув одеяло в руке так, что побелели пальцы.


7

На обочине дороги насобирал Сашка десятка три камней, набил карманы. Пробрался со стороны поля в огород к Лапенко, спрятался за бочкой с водой.

День разгорался. Жаркий, пыльный, знойно-желтый день, без единого облачка на небе. Сашка долго неподвижно сидел за ржавой бочкой, от которой пахло тиной и еще какой-то тухлятиной. Перебирая камушки, Саша что-то повторял, как будто хотел заучить.

Вдалеке гавкнула собака, и взвыл чужой кот. Сашка вылез из-за бочки, встал во весь рост, отвел руку с камнем далеко за голову. Что-то опять сказал и, стиснув зубы, швырнул камень в теплицу.

Попал.

Стекло лопнуло и осыпалось с омерзительным лязганьем. Сашка замахнулся снова – снова осыпалось. Замахнулся еще и еще, стал бросать все быстрее, уже не целясь. Стекла сыпались одно за другим, разлетаясь брызгами, вспыхивая на солнце. Сашке даже показалось, что заиграла музыка…

Все до одного. Все до одного выбил. Ничего не оставил.

Той же обходной дорогой, под палящим солнцем, вернулся домой, вытряхнул песок из карманов, зашел в прохладные сени. Долго и жадно пил из ковша ледяную воду. После вытер лицо рукавом и пошел кормить Петю.

Через два часа, когда бабка Лапенко вернулась с покоса и зашла в огород, поднялся шум. Вся деревня высыпала на улицу, стоял гул и крики.

Еще через час соседям надоели причитания старухи, и все разошлись по домам, решив, что это устроили хулиганы из соседней деревни.


8

Семь вечера.

Укутанного в два одеяла, Сашку пробивал озноб. Мальчик, не мигая, смотрел в потолок. Мать готовила отвар. Сестры ушли гулять с Петей, чтобы Саша поспал хоть часок. Дед сидел на пеньке перед домом и ждал корову. Табун всё не шел. Набегали дождевые тучи.

– Потерпи, Сашенька, – шептала мать, – я в погреб за вареньем.

Скрипнула дверь, и гулко ухнула половица под ногой у матери. В светлой избе стало тихо и пусто. Так всегда перед дождем. Ставни с восточной стороны все еще были закрыты. За стеклами шумела листва. Сашка знал: там, в тени, сейчас лучше всего. Эти розовые вечера полезней всего для болеющего человека. И небо, разлетающееся лентами желтых облаков, и зеленый шар тополиной кроны, и медленное течение узкой речки, заросшей камышами… И дождь.

Дрогнуло и покатилось к горизонту рыжее солнце, мелькнули золотые блики, высыпала роса. Поплыл туман. Мать сидела в первой комнате, Сашка слышал, как позвякивает ложка в кружке с отваром и тихо стучит по ставням дождь. Мерно протопали, отмахиваясь от мух тощими хвостами, усталые коровы.

Сашка сорвался с кровати, вбежал к матери. Упал, обхватил обеими руками колени, уткнулся в складки юбки и заревел в голос.

– Сашенька, ты что? – повторяла она, целуя белые кудряшки сына и пытаясь поднять его.

Он, всхлипывая и заикаясь, рассказывал про кота и теплицу.

Потом успокоился немного, но рук не отпустил.

Вошел дед, сердито глянул на внука, проковылял через комнату, тяжело опираясь на костыль.

– Чего он, Анька? – растерянно спросил дед.

– Ваську они забрали… – ответила мать и обняла Сашку, не зная, что скажет деда Гриша.

– Ваську? – удивился дед. Потом хмыкнул, нахмурил брови и внезапно рассмеялся. Хлопнул внука костылем по мягкому месту и сел рядом.

– Сашка, Сашка, что ж ты отцу такую подлость… Бес белобрысый, он же спрашивает про тебя в письмах. А мы что ему теперь отвечать будем? Ну? Что, мол, сын его трус? Отец воюет за то, чтоб жить тебе. А ты что? Кем растешь? Дался тебе этот Алекс.

– Он тоже немец, – отвечал Сашка.

Дед хватил кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули.

– Ты, бесовская кровь, только попробуй!

Мать испуганно прижала сына к груди. Дед, яростно стуча костылем, ушел.

Темнело. По фиалковому небу плыли песчинки звезд. Ночь дышала глубоко и спокойно.

Мать крестилась, глядя на икону в тяжелой позолоченной раме. Сашка сидел на полу, около матери, и тихо повторял непонятные слова, похожие то ли на чужеземный язык, то ли на молитву.

За воротами, опершись на костыль и запрокинув голову, неподвижно стоял деда Гриша. По сапогам его сбегали бусинки ледяной росы. По небу скатывались точно такие же бусинки звезд. Только было их в тысячу раз больше, и вспыхивали они ярче. Синева опускалась на землю тяжелым полотном, изредка вздрагивая и рассыпаясь голубыми искрами.

– Ласковый был зверь, – тихо сказал дед сам себе и вздохнул, – хотя и глупый.


23.05.09

Собачка


1

Домашняя библиотека Дмитрия Дмитрича Мусина состоит из трех стеллажей, набитых старинными книгами. Вечерами Мусин запирается в своей комнате от жены и, наугад взяв одну из книг, прочитывает несколько страниц. После чего, зевнув, откладывает книгу в сторону и засыпает.

Месяц назад Мусину попалась чеховская Дама с собачкой.

В несколько минут проглотив рассказ, Дмитрий Дмитрич вышел к жене и сказал, что уезжает в Ялту погостить у друга детства.

И вот, голодный и уставший после долгой дороги, Мусин медленно шел по платформе, не зная где остановиться на ночь. Люди вокруг толкались, наступали на ноги, ворчали и бежали дальше.

Погода смеялась над гостем: ветер дергал за рукава, сбивал шляпу. Моросящий дождь щекотал шею, пробирался за шиворот. Мусин думал, что, может, сделал большую глупость, примчавшись в Ялту… Но развернуться и ехать домой не решался.

В толпе Мусин заметил цыганку. Одной рукой она придерживала большой красный платок, накинутый на плечи. Другой – приподнимала пеструю юбку, перешагивая через лужи.

Дмитрий Дмитрич побаивался цыганок. Но в этот раз обрадовался и первым заговорил с девушкой.

– Посмотрите, – робко обратился он, поставил вещи на мокрый асфальт и протянул руку.

Девушка тут же цепко ухватилась за ладонь и нахмурила брови.

– Какой сейчас год? Какого животного?

– Год… год собаки. Огненной собаки, – тихо ответил Мусин.

– Значит, скоро встретишь собаку…

Дмитрий Дмитрич просиял.

– …Только ничего хорошего из этого не выйдет. Всё. Больше не вижу.

Мусин протянул цыганке деньги, та быстро спрятала их где-то в складках и убежала. Дмитрий Дмитрич, растерянно озираясь, пошел дальше.


2

Уже неделю Мусин просыпался с рассветом, шёл гулять в парк, завтракал в кофейне, снова гулял по парку, обедал в саду, гулял ещё… И не находил себе места. Везде он всматривался женщинам в лица и в каждой готов был увидеть свою Анну Сергеевну. Но женщины гуляли одни, без собачек и никогда не садились за соседний стол. И Мусин ни с кем не заговаривал. И это повторялось изо дня в день. И стало надоедать.

Дмитрий Дмитрич думал купить билет и немедленно уехать. Но, представив, какую очередь придется выстоять у кассы, сколько времени провести в поезде, Мусин откладывал день отъезда.

Ещё Мусина одолевали мысли о собаке. Он и злился на цыганку за предсказание, и обижался, и проклинал, но сделать с собой ничего не мог. И сам не заметил, как стал избегать тех дорожек в парке, по которым утром гуляли хозяева с питомцами. Стал вздрагивать от резкого скрипа двери, похожего на лай мопсов или шпицев. Слышал в работе машинных моторов злое рычание.

Однажды, облаянный какой-то бездомной хромой собачонкой, Мусин сидел на скамье в парке и плакал. Собачонка вертелась рядом, давно забыв про Дмитрия Дмитрича, и тихо скулила, наступая на больную лапу.

Лишь ближе к рассвету, когда собачонка забилась под скамью и уснула, Дмитрий Дмитрич поднялся, отошел на цыпочках несколько метров и побежал в гостиницу.


3

На следующий день Мусин пришел в кофейню позже обычно, сел за первый свободный стол.

Лениво ковыряясь ложкой в каше, Мусин размазывал её по всей тарелке, выводил непонятные узоры зубочистками. Он не хотел есть. Он уже ничего не хотел. Даже встретить Анну Сергеевну. Даже оказаться дома.

На улице моросил дождь. Такой же, как вчера и позавчера, и неделю назад. И люди заходили в кофейню, мокрые и холодные. Садились за маленькие круглые столики и отогревались чаем. Некоторым не хватало места. Тогда они, потоптавшись немного в дверях, снова открывали зонтики и шли мимо серых окон. На улице моросил дождь. Такой же, как вчера. И позавчера. И неделю назад.

Кто-то теплый и светлый молча положил сиреневое пальто на стул рядом с Мусиным и ушел.

Через несколько минут женщина вернулась, тихо села напротив. Ей принесли фруктовое мороженое. Мусин взглянул на ледяной десерт и поежился.

Гостья неохотно взяла ложку, поела немного и отставила чашку в сторону. После чего, подперев одной рукой бледную щеку, уставилась на Дмитрия Дмитрича. Тот делал вид, что не замечает, и продолжил перемешивать кашу. Из каши торчали зубочистки.

Мусин чувствовал, что сейчас засмеется. Но не хотел смеяться первым. Хотел, чтобы улыбнулась гостья.

Женщина как назло сидела неподвижно и равнодушно смотрела в тарелку.

– И что? – спросила она, убрав руку от лица.

Мусин не расслышал. Замер. Представился. Гостья молча кивнула.

– Простите?

Мусин подумал, что женщина тоже представилась, только он опять не услышал.

– Маша.

«Маша, так Маша».

И он заговорил о погоде. Гостья почти не слушала. Ей было скучно, и она этого не скрывала. Смотрела в лицо Мусину с холодной жалостью, далекой от сочувствия.

Ближе к закату они встали из-за стола. Мусин подал пальто, шарф. Подавая мокрый зонтик, изловчился коснуться руки: холодная.

– Вы замерзли?

Маша отрицательно покачала головой, завязала шарфик и вышла на улицу. Мусин оделся и выбежал следом: на крыльце никого не было.

Женщина нарочно медленно шла по тротуару и ждала, что Мусин догонит. Так он и сделал.

– Зачем убежали? Я вас чем-то обидел?

Маша молчала и шла дальше. От этого молчания Мусин чувствовал себя беспомощным. И виноватым. Виноватым в том, что так долго рассказывал скучные истории, делал глупые комплименты, просил слушать.

– А там, откуда вы, зимой много снега? – спросила она.

– Конечно.

Маша улыбнулась, и Дмитрий Дмитрич успокоился.


4

Через парк прошли молча. Свернули на не знакомую Мусину улицу.

– А знаете, – немного повеселев, заговорила она, – мой муж очень глуп. И я, конечно, очень глупа, раз терплю его…

Что говорила Маша дальше, Мусин помнил плохо. Это был несвязный рассказ, смешанный с воспоминаниями и улыбками. Его нужно было рассказать. И совсем не обязательно – услышать.

Дмитрий Дмитрич разглядывал Машу: худая и бледная. Она вдруг напомнила бездомную собачонку из парка. И с каждой секундой сходство это становилось для Мусина всё очевидней. Он больше не находил в себе ни нежности, ни жалости. Чувство вины стало раздражать.

Теперь он искал повод уйти.

На одной из улиц к ним, звонко гавкнув, подбежала огромная черная дворняга. Мусин попытался скрыть испуг, но Маша заметила.

– Вы боитесь собак?

– Нет, конечно. С чего вы взяли.

Маша погладила дворнягу, и они пошли дальше.

– Это Ляля. Не бойтесь. Она умная и добрая. А то, что про неё говорят, глупости.

– А что говорят?

– Говорят, она задушила ребенка.

– Почему не усыпили?

Маша пожала плечами.

– Ляля здесь всех знает, местных не укусит. А чужих… Собаки кусают только тех, кто боится. И то не сразу. Сначала рычат…

Дальше Мусин снова перестал слушать. Он разговаривал сам с собой. О том, что цыганка была права и про собак, конечно, говорила образно… И он, владелец домашней библиотеки, должен был сразу догадаться. И как раз встретил Машу… И вправду, ничего хорошего не вышло. И эта женщина глупа, скучна и противна.

А настоящая Анна Сергеевна ждет его где-то в саду, за соседним столиком. И в день их встречи моросящий дождь прекратится. Люди спрячут зонтики, перестанут пить чай в кофейне. Белый шпиц будет спать под столиком и радостно лаять, если Анна Сергеевна возьмет собачку на руки.


5

Уже стемнело, когда они пришли к Машиному дому. Поднялись по узкой грязной лестнице. Женщина открыла дверь. Из квартиры повеяло теплом и сладкими духами. Стоя на пороге, Мусин оглядел тесную светлую прихожую, мягкий коврик в углу.

– У вас дома собака?

– Да. Лайка…

– Вот как раз на них у меня аллергия, – радостно сообщил Мусин, развернулся и убежал.

Пройдя пару ночных улиц, Дмитрий Дмитрич решил, что заблудился. Прибавил шаг и проскочил ещё несколько кварталов, но к знакомому парку не вышел.

Холодно блестел мокрый асфальт. Света в окнах почти не было. Шаги отдавались эхом. Ветер снова смеялся над Мусиным, дергал за рукава и сбивал шляпу.

Подбадривая себя какой-то детской песенкой, Дмитрий Дмитрич втягивал шею, кутался в шарф и шел всё быстрее. Он не знал, останется ли в Ялте ещё на неделю или уедет завтра. Не знал, ждет ли ещё Анну Сергеевну. Это было всё равно. Хотел только запереться от жены в своей комнате, наугад взять книгу, прочитать несколько страниц и уснуть…

Запыхавшись от долгого бега, Мусин остановился посреди черной улицы, услышал тихое рычание за спиной. Повернулся.

Оскалив зубы, будто ухмыляясь, на него медленно шла Ляля.


04.10.09

Хамелеон


1

Петька идет напрямик через поле. Широко шагает, важно. Щурится на холодное августовское солнышко.

Рыжий Васька едва поспевает следом.

– Петр Саныч, подожди, а! Ну, Петр Саныч…

Петька замер.

Подождал немного и невозмутимо пошел дальше.

Выбившись из сил, Васька сбавил шаг, потом и вовсе остановился. Потоптался на месте. И, как подкошенный, упал на спину, в пшеницу.

Лежит, смотрит на небо. Посмеивается.

Оглянулся Петька: нет никого. Только ветер колоски приглаживает.

– Эй!

Васька не откликается. Притих в своем пшеничном шалаше, рот ладошкой зажимает и давится смехом.

Махнул Петька рукой и снова пошел.

Через несколько минут догнал его рыдающий в голос Васька, ударил, что есть силы в плечо, и молча, глотая слезы, поплелся рядом.

– Чего ревешь, – коротко, будто это и не вопрос, сказал Петька.

– А то не знаешь!


2

Поле кончилось. Мальчики вышли на дорогу, ведушую вдоль березовой рощи к реке. Васька запнулся о камень на обочине, упал. И снова заревел.

– Тоже мне, брат… Петр Саныч, Петр Саныч… А сам! Тоже мне! Брат!..

– Не реви. Слышишь? Ты мужчина. Не реви.

– Это ты у нас мужчина. Петр Саныч! Важная птица! Вот ты и не реви. А я буду.

На этих словах Васька попытался снова пустить слезу, но не вышло: плакать больше не хотелось. День начинался ясный, теплый, каких мало бывает в августе.

– Доброе нынче лето, – забыв о старой обиде, сказал Васька.

Петька помолчал, нахмурив брови. Ответил:

– Значит, урожай не пропадет. Продадим хлеб – валенки деду купим.


3

К полудню вышли мальчики к реке. Один берег, на котором и стоит деревня, – высокий, с обрывом. И в глиняной откосной стене каждую весну устраивают гнезда ласточки.

Года три назад Петька так и норовил подобраться к гнездам. Упирался: "Я же только в глаза ласточке посмотреть хочу!" Но дед не слушал и оттаскивал от обрыва, потому что знал: мальчишку только подпусти.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2