Наталья Горская.

Власть нулей. Том 2



скачать книгу бесплатно

Куда тут, в самом деле, ещё пойти? Музеев нет, театров тоже. Даже кинотеатра нет, когда-то было несколько. При «кровавых коммунистах», как шутят старожилы. Нет учебных заведений, хотя когда-то тоже были, эти важные центры притяжения главного ресурса для любого города – молодёжи. В итоге, как у Лермонтова в «Тамбовской казначейше»: «Там зданье лучшее – острог. Короче, славный городок». Редко приезжают узбеки с приевшимися всем аттракционами почему-то «Московского цирка», отчего провинциалам тревожно, что в Москве теперь кроме узбеков никого не осталось. Это больше напоминает представления бродячих артистов, как во времена Шекспира, а не отзвуки столицы. Но мы-то не во времена Шекспира живём. Хотя, кто там знает, что есть время?.. Только на кладбище и ощущаешь его неуловимые смещения и неумолимое движение.

На кладбище можно проследить историю города, биографии его граждан. Ещё остались представители вымирающей породы старух, которые всё про всё в городе знают. В наш век аутизма, когда отсутствие у человека интереса к окружающим его людям стало нормой, принято считать их сплетницами. А им просто интересны люди и реальная жизнь, в то время как не сплетникам глубоко безразлично, что вокруг происходит. Или любопытно, но они это тщательно скрывают, чтобы не прослыть сплетниками.

Эти замечательные старухи могут рассказать о каждой могиле, кто в ней лежит и чем он славен. И это не сухой и казённый рассказ гида, измученного равнодушными к предмету изложения экскурсантами, а живая речь. Любовь к отеческим гробам у них соединена со знанием. Есть среди них такие, которые знают свой род до шестого колена. И не только свой, но и твой! От них можно услышать про своего прадеда или даже прапрадеда: «Как же, как же, помню Ляксея Устиныча. Он нам фундамент дома поправлял». Ты его никогда не видела, даже фотографий от него не осталось, потому что фотография тогда была доступна только царской семье. Но вот он оживает в их нехитрых рассказах, обретает характер и реальные черты. Словно до сих пор живёт где-то…

В 2005-ом году Пасха совпала с Первомаем. Днём солидарности трудящихся, как его называли раньше, или Праздником Весны и Труда, как стали называть позднее. Соседка Маргарита Григорьевна уговорила меня и Маринку сходить с ней на кладбище на могилу её сына. Мы решили пойти не в субботу перед самым Праздником, когда яблоку будет негде упасть, и даже не в пятницу, а в четверг.

Хотя был май на носу, но погода стояла отвратительная. Премерзкая была погода. Неделю назад прошёл сильный снег, потом ударил мороз, который сменила оттепель. Днём было тепло, но пасмурно и сыро, да ещё дождь грозился пойти. Но раз собрались, решили пойти. Тем более, что за поздней Пасхой следует поздняя Троица, когда на кладбище ходить – только комаров кормить. Ужас сколько здесь комаров в июне! Лучше всего перед ранней Троицей: ни снега, ни холодного дождя с ветром, ни проникающего даже через москитную сетку гнуса.

За нами увязался Лёха-Примус. Всю дорогу он канючил деньги, и было никак ему не объяснить, что мы идём на кладбище, а не в магазин, поэтому без денег.

– Экий же ты тупой, Лёша! – окончательно разозлилась на него Маргарита. – Зачем нам на кладбище деньги? Покойникам взятку давать, что ли?

– Мало ли.

– Сколько в вас, в мужиках, дурости! Я не говорю, что в бабах глупости нет – есть и очень даже много, но до вас далеко.

Вот зачем тебе деньги? Пропить? Пропить.

– Да ну вас! – обиделся Лёха. – Сердца в вас нет, вот что.

Он так и не отстал, а притопал с обиженным лицом на самое кладбище. Народу было всего ничего из-за дрянной погоды. Зато мы застали там Светку Ерёмину. У Светланы был своеобразный бзик: она ухаживала за могилой нашего бывшего однокашника Вальки Мочалкина, своего несостоявшегося жениха, в которого была по-детски влюблена ещё со школы. Валька погиб лет десять тому назад в бандитских разборках. Мать его умерла где-то в конце девяностых. Были у него при жизни какие-то бабы, но всё не местные, поэтому после смерти родителей Валькина могила стала зарастать и чахнуть. Светка тогда ещё в Райцентре жила, но стала приезжать к Вальке на могилу каждую весну. В общем-то, ничего странного в этом не было. Но она делала это тайно, как ей казалось, и сердилась, если кто-то замечал её за этим или как-то ещё обращал внимание. Поэтому мы сделали вид, что не увидели её, и прошли по аллее дальше.

А дальше по аллее, за могилой Вальки лежат такие крутые люди нашей округи, что до сих пор мимо их могил ходить страшно. Проще говоря, чтобы не возникло путаницы со значением слова «крутой» в современном его понимании, лежат тут бандиты 90-ых годов, местная братва. Могилы их раньше были богатыми и роскошными, но теперь многие превратились в неухоженные и заброшенные. Местами упали огромные памятники, не рассчитанные своей тяжестью на такую топкую почву. Эти ребята не оставили по себе ни жён, ни детей, ни друзей. Родители их в большинстве своём уже умерли, поэтому некому соблюсти старинную традицию содержать могилы родственников в порядке. Пусть не в роскоши, а просто в опрятности. Так и «стоят кресты после сражения простыми знаками сложения», как математические плюсы в веренице неисчислимых смертей: один человек + ещё один человек + ещё кто-то. И пойми теперь, за что они так яростно сражались друг с другом, граждане одной страны, мужчины одной нации…

В самом конце аллеи похоронен наш бывший пионервожатый Слава Трубачёв. Он командовал теми, кто лежит в начале. Его могила всегда в полном порядке. Это мы, его бывшие пионеры иногда наводим тут порядок. Он сам попросил незадолго до смерти, чтобы мы его хотя бы иногда вспоминали и навещали. Да нам и не трудно.

– Смотрите, на Славкиной могиле какой куст малины вымахал! – говорит Маринка. – А в том году был такой ма-асенький…

– Какой «масенький»? – нагоняет нас Светка. – Я её в прошлом году уже ела. Это он нам привет передал.

– Ка-какой ещё привет? – пугается Маргарита Григорьевна.

– С того света! – злится Светлана на её суеверные страхи.

Поворачиваем направо, где начинается аллея, прозванная в народе «ярмаркой женихов». Здесь нашли свой покой жертвы отравления некачественным алкоголем. В основном мужчины – отсюда и название. Но уже появились и женщины, причём очень молодые, из поколения Пепси, которое уже не комплексует по поводу того, чтобы жрать водку и пиво, как не могли себе позволить их «отставшие от жизни» мамы и бабушки. Но почивших от алкоголизма «невест» всё же значительно меньше спившихся мужчин. Алкоголизм бедных слоёв населения страшен тем, что пьют собственно не алкоголь, на который нет денег, а совершенно не пригодные для человеческого организма жидкости. Чего они только ни пили! От потребления технического спирта получали паралич, теряли зрение, прожигали желудки, кишечники, доводили до отчаяния жён и матерей, шокировали корчами в канавах и зелёной блевотой в кровати собственных детей с чувством совершённого подвига. И заделывали новых детей, безнадёжно больных, за которых врачи потом жестоко ругали отважившихся на подобный крестный путь баб:

– На кой чёрт ложилась под алкаша, дура набитая?! Ты понимаешь, что подобный синдром у новорожденного никогда не пройдёт? Ни-ког-да!

Многие женщины в России действительно этого не понимают. Они уверены, что своей любовью способны излечить любую хворь. Их убедила в этом та же пропаганда: ежели кто пьянствует, то виновата женщина, что не любит этого горемычного. Хотя медицина давно выяснила, что алкоголикам меньше всего нужны женщины со своей глупой бабской любовью, а требуется водка и любые её заменители.

С пьянством в России никогда особо не боролись. Не выгодно. Трезвый и думающий гражданин мешает той системе эксплуатации, какая царит на Руси в качестве основной политической линии. В девяностые годы пьянство совершенно осознанно оправдывали, называя нашей исконной национальной чертой, и усиленно рекламировали его по всем каналам телевидения каждые пять-десять минут. Становилось невозможно смотреть какой-нибудь фильм или передачу, казалось, что не реклама их прерывает, а они вкрапляются в её нескончаемый поток короткими клочками. Да и сами фильмы и передачи были посвящены подвигам «настоящих мужчин после пятого стакана». Были, например, такие рекламные ролики, где молоденькая девушка едет в автобусе и везёт огромный, чуть ли не пятилитровый бутыль пойла, отчего на неё засматриваются все юноши. А один даже предложил познакомиться! На зависть тем нерасторопным дурам, которые без такой бутыли ходят и ещё имеют наглость надеяться, что встретят хоть какую-то любовь. Заканчивался ролик сценой совместного распития влюблёнными этого полуведерного баллона, так что иные невесты тоже стали налегать на спиртное с верой отхватить себе когда-нибудь кавалера, если верить рекламе. Но до желанной встречи дотягивали немногие: нежные ткани женского организма разрушаются от алкоголя значительно быстрее, чем у противоположного пола.

Эта «исконно-народная черта» лет через десять подвела черту под вопросом существования самого народа. Мужчины из сильных и надёжных, на которых всё держалось, превратились в армию капризных и равнодушных ко всему пофигистов, которых должны спасать от пьянства и тащить на себе женщины и даже дети. И вот тут-то допёрло, что пьянка не может быть национальной традицией, если благодаря ей сама нация ударно исчезает. Русские как всегда сами на себе поставили опыт для всего мира и выяснили: так пить нельзя – козлёночком станешь. Зазвучали бойкие голоса, что наивную и доверчивую Россию опять кто-то совратил на ложный путь и намерено спаивает. Кого только не подозревали в этом спаивании! Да практически всех. Но за руку так никого и не поймали, кто насильно лил бы нашему человеку в глотку водку, а то и денатурат. Никто опять-таки не подумал, что подобная подозрительность и мнительность, чувство тревоги и мания преследования как раз являются признаком алкоголизма. Вытащите из канавы любого пьяницу, и он вам дотошно докажет, что это сам Черчилль, а то и Буш-отец с сыном его персонально споили и сюда, в канаву, уложили. Что сэр Уинстон помер в прошлом веке – не аргумент.

Случались такие потешные картины, когда приезжал в город какой-нибудь крикун, очередной «кандидат на мандат», и начинал орать про это самое «спаивание», что он не допустит, мать их растак, окончательно растлить наш народ. Под конец его речи слушающим раздают… бутылки водки с портретом или самого кандидата, или эмблемы его партии. А то кандидат и сам показывал мастер-класс: жрал водку с горла, прямо залпом, дабы зарекомендовать себя избирателям «своим в доску парнем».

– О-о, наш человек! – одобрительно гудела толпа и следовала примеру этого опухшего пьяницы, который уже не первый раз за день сей трюк проделывал: – Не дадим, панимашь, споить себя проклятым сионистам (сатанистам, адвентистам, сталинистам, кавалеристам) и прочей нечисти, спаси и сохрани! Ну, будем…

Тревожность развивается и у тех, кто вынужден жить рядом со «спаиваемым», как у переживших какие-то боевые действия. И эта тревожность не мнительная, не алкогольная, а самая настоящая и обоснованная, так как жить с алкашом в самом деле опасно. Дом может по пьянке спалить и на все вопли ужаса отвечать излюбленной фразой всех российских алкоголиков: «А чё вы все такие злые-та? Чё я такова сделал-та?». Сколько у нас пьяниц сидит за рулём, сколько гибнет народу каждый год по их вине, а они всегда отвечают вот этим недоумением: «А чё я такова-та сделал?!». Людям страшно находиться рядом с такими придурками, которые уже никогда не станут нормальными по чисто химическим причинам, никогда не осознают и сотой доли своей незрелости и недоразвитости. В каждом доме, где есть мужчина-пьяница, которого не так-то легко скрутить в отличие от пьющей женщины, у родни и соседей можно наблюдать эту тревожность, какая бывает у людей, вынужденных систематически переживать бомбёжки, теракты и прочие угрозы жизни и дому. То утечку газа им устроят, то наводнение, то пожар, то аварию, то очередной приступ белой горячки с ножом в руках. И самое главное, что потом будет сидеть без единой царапины и обиженно растолковывать:

– А чё я сделал-та? Я ж не со зла! Меня же специально спаивают!.. эти… как их… монополисты (на прошлой неделе это были монархисты). Да и вы вот ещё все злые такие! А чаво вы такие злые-та? Эх, не любит меня никто, такого замечательного и душевного, как тут не запить…

Так люди и живут всю жизнь рядом с этой ненормальностью в постоянном напряжении. И жаловаться некуда – да вы шо, энто ж наша исконно-национальная! Да это не мы ваще, а нас споили какие-то суки! Эх, поймали бы их, так… выпили бы с ними за компанию.

Пьянство захлестнуло не только самые низшие этажи общества, но и высшие инстанции. Никого в России уже не удивляет, если на ответственном посту работает пьяница, если по улице идёт в хлам пьяный милиционер или военный, если в высоком кабинете перегаром дышит в лица подчинённым весьма значительный чиновник. Помилосердствуйте, человек же за страну переживает, горит и зашивается на работе! А стране что это «горение»? Сама как после пожара стоит.

Ни честь мундира, ни высокий статус – ничего людей уже не тормозит, если заходит речь об этой самой «исконно-национальной традиции». Русские семьи за эти годы свыклись с пьянством, стали воспринимать его как нечто само собой разумеющееся, так что никто уже не догадывается протестовать: а какого чёрта вы вообще решили, что это является нашей национальной чертой?! Если за несколько лет пьянства нация практически вымерла, как же это может быть традицией данной нации, которая до этого существовала несколько веков? И как существовала! Не какие-то горластые пропойцы были её лучшими представителями, а великие учёные и путешественники, писатели и художники. И почему теперь нам в традиции предлагают какое-то паскудство, а мы тупо на всё соглашаемся?.. Нет, таких вопросов никто не задавал: не по-русски как-то, негуманно. Не по-христиански. Да и с математикой, видимо, не лады.

Раньше говорили, что каждая советская семья пострадала во время Великой Отечественной войны. Теперь то же самое можно сказать о пьянстве. Странное дело: люди гибнут, а никто ничего не делает. Напротив, доказывают, что это нормально, так и должно быть. Дескать, наши деды и отцы ещё не так квасили, зато фашиста разбили и в космос полетели. И тут понимаешь, что пропаганда эта рассчитана на безродных, которые своих реальных дедов никогда не видели. Я своих видела. Правда, пьяными я их никогда не видела. А кому нравится сказка, что они произошли от алкоголиков, уже вряд ли чем поможешь.

Во многих городах за последние годы на кладбищах образовались целые аллеи, где лежат спившиеся люди. Население некоторых деревень и небольших посёлков на рубеже веков вообще в полном составе перекочевало туда. Туда, откуда не возвращаются. Сгинули полностью, словно и не было их. Ту же Великую Отечественную пережили, выстояли, а вот пьянку – нет, не сдюжили. Хотя и верили, что это – наша исконная традиция, которая проверена временем, поэтому вреда не принесёт. Кто-то пил много лет, пока однажды не выдержало сердце, у кого-то почки отказали и организм доживал последние дни без них, кто-то сошёл с ума и периодически гонялся за роднёй с топором. И иногда догонял. «Ну, он жа больной человек! – вступались за него на суде. – Яго жа лечить надоть, а не судить». Поэтому вся эта белая горячка, надоев до смерти тюремному начальству, вскоре выходила на свободу и начинала с новой яростью демонстрировать оставшейся после последнего наскока с топором родне свою «болезню».

То есть, близким не приходилось скучать рядом с этими засранцами, которые обладали неплохим здоровьем от природы, но ничего другого не смогли придумать для употребления сил и энергии. Не пришёл очередной Вождь, не направил, панимашь, на что-то великое, вот мы и тово… Именно такие мятые речи звучали на похоронах очередного алкоголика. А вокруг стоят угрюмые соратники по пьянке, как обиженные солдаты какой-то незарегистрированной армии, великие борцы с зелёным змием. Словно бы нашли себе такое героическое занятие, чтобы хоть с кем-то за что-то бороться. А поодаль сбились в стайку бабы с ярко выраженным синдромом «надо срочно замуж хоть за кого-то» и растерянно думают: за кого ж теперь-то? И так-то было не за кого, а теперь даже иэто загнулось. Предпоследний шанс уже зарыт, а вон стоит на подгибающихся ногах и последний, ещё не совсем жёлтый на фоне других обладателей цирроза, хотя перерождение разрушенной печени уже идёт полным ходом. И вот они смотрят на него… взглядом не доенной коровы.

Ещё до Перестройки появилась мода делать большие портреты усопших на могильных памятниках. Раньше всё было проще: ставили обычный православный крест (и это в советское, «атеистическое» время, как ни удивительно) из арматуры, а на крест навешивали стандартный портрет на хорошо всем знакомой металлокерамике овальной формы. Старая часть кладбища практически вся пестрит такими крестами с портретами. Только у товароведа городской кооперации торчит громадная стела с огромным портретом, как бы уже за версту кричит: «Здесь лежит товаровед, а уж никак не советский инженер или врач – и не надейтесь!». Чем была вызвана такая мода – сказать трудно. Должно быть лихорадочным желанием продемонстрировать любому, пусть даже совершенно постороннему прохожему, что «у нас не хужее, чем у других людёв!». И ещё страхом, что за скромную могилу станут подозревать в нищете – главном пороке новой эпохи. Некоторые стремительно беднеющие семьи выкладывали за оформление такой могилы практически все сбережения и даже влезали в долги на годы вперёд.

На «ярмарке женихов» тоже есть такие портреты. А сильно пьющий человек сами знаете, как выглядит. И странно, что родственники не догадались взять для портрета фотографию более ранних лет, когда отравление и разрушение организма ещё на сказалось на его внешности. Странно, что художник по камню так досконально изобразил эти безобразные черты и не попытался хотя бы чуть-чуть облагородить лицо умершего. Словно рисовал не для памятника, а для учебника по наркологии или токсикологии. Что такое в сущности намогильный портрет? Зачем с такой точностью изображать закопанную под ним в землю физическую оболочку человека, иногда слишком изношенную от ненормального образа жизни, если она вскоре начнёт разлагаться, изменится до неузнаваемости и вовсе исчезнет? В этом отношении разумнее памятники вовсе без фотографий или статуи каких-нибудь скорбящих ангелов, кому уж совсем стыдно бедным прослыть.

Вообще, этот странный симбиоз православных крестов и советских досок почёта порой пугает. Говорят, что именно в Советской России появилась традиция прикручивать к могильным крестам фотографии усопших. Создать этакий паспорт к могиле, чтобы какая-нибудь суровая комиссия прошлась по кладбищу и сверила документы, кто где лежит и нет ли чьей физиономии в каком-нибудь описании преступника или врага народа. Многие заказывали металлокерамику прямо с паспорта усопшего, чтоб «не путать следствие».

В иностранных фильмах, если там показывают кладбища, не увидишь таких странных сооружений с портретами на могилах. Бывают памятники весьма эпатажные, как на могиле Оскара Уайльда, но опять-таки там не увидишь и намёка на «паспортные данные» погребённого, а узришь только полёт мысли скульптора.

На нашем городском кладбище есть старинная могила местного художника. Там на памятнике нет портрета, но есть изображение палитры, мастихина и кистей. На памятнике к могиле кузнеца уже почти стёрлись от времени вырезанные на граните молот и щипцы. На могиле деревенского гармониста земляками была установлена небольшая каменная гармошка с лихо развёрнутыми мехами. И живущие ныне люди видят, что тут лежит не кто-то с отказавшими почками, так что лишняя жидкость из организма долго не выводилась, а скапливалась в области век и скул, а похоронен человек, который владел каким-то ремеслом, имел характер, был полезен обществу и даже был любим этим обществом.

Надпись на надгробии может быть скромна только тогда, когда человек увековечил себя делами и творениями. На старой части кладбища ещё встречаются такие захоронения, которые похожи на могилу генералиссимуса Суворова. Так просто и написано на мраморных или гранитных плитах: «Здесь лежит Назаров Пётр сын Афанасьев». И никто не поверит, что здесь похоронен не простой крестьянин, как покажется тем, кто привык видеть в могиле отражение степени благосостояния усопшего. А лежит тут начальник железнодорожной станции, инженер путей сообщения, образованнейший человек своей эпохи. И не бедный. Но веет от этого не застенчивой и пугливой скромностью, не той скромностью, к которой как раз прибегают для её демонстрации, а скромностью аристократической, самодостаточной. Скромностью со вкусом! Это такое качество, которое если кто и додумается ввести в моду, когда всем надоест кричащая безвкусица, всё одно ничего не выйдет. Научить этому невозможно. Это плащик можно носить, когда он в моде. А можно его убрать в шкафчик, когда он из моды выйдет. А скромность или совесть в шкафчик не уберёшь или оттуда не достанешь, если нет её у человека в наличии как таковой.

Под такими же «суворовскими» плитами здесь затерялись жители XIX века: купец второй гильдии Караганов, земский врач Романов, городской архитектор Липатов, владелец конного завода Смирнов, ресторатор Барышев. Их трудно найти среди новых обитателей кладбища с непомерно большими портретами на памятниках, словно бы скопированных с официальных документов, найденных в спешке среди вещей умершего, словно у родни совсем не было времени. Или умерший им настолько надоел?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54