Наталья Горская.

Сила слова (сборник)



скачать книгу бесплатно

Иногда интересно сменить свой вагон и поглазеть на другие. И там можно услышать что-нибудь вроде:

– Позвольте, но я всю жизнь сижу на этом месте у окна, а вы тут откуда взялись?

Благодаря такой разведке я знаю, что в этом же поезде едут бомжи на свои боевые посты в полном обмундировании, которое не стиралось с прошлого века. В середине состава едут цыганки, которые, кажется, вообще никогда не спят и не умолкают. В вагон с ними садятся неохотно не из неуважения к их цыганской нации, а из-за невозможности рядом с этим беспокойным и горластым племенем вымогателей вздремнуть или хотя бы почитать. Бомжи при этом имеют привычку чесаться и давить что-то в своих пальцах, загоревших от постоянного пребывания на улице каким-то особым, серым северным загаром, какого не добиться ни в одном солярии, ни на одном курорте мира.

Тут же пробегают контролёры, которые точно никогда не спят, так что злостные «зайцы» не могут выловить поезд, где бы их не было. Некоторых шибко совестливых «зайцев» видно за версту, так они нервно оборачиваются каждый раз, когда за их спинами катается туда-сюда дверь в тамбур, постоянно почёсываются и вздрагивают, словно им довелось пережить бомбёжку. Наглые «зайцы» со здоровой нервной системой спят спокойно и непременно огрызаются при пробуждении. Особый тип «зайцев» (я его называю артистическим) даже умудряется не подавать признаков жизни, когда рука ревизора мощно трясёт за плечо, как яблоню.

– Пажа-алте былеты… Вмер, шо ли? – непонятно кого спрашивает человек в форме и делает вид, что в факте смерти пассажира как бы ничего страшного нет.

– Может, плохо человеку, – с осуждением предполагает кто-то.

Но тут «заяц» приоткрывает один глаз, вскакивает и бежит в сторону уже оштрафованных вагонов, вопя, что он пропустил свою остановку, или потерял любимую собачку, или попал ещё в какую-то крайне неприятную историю. Вид у него при этом настолько безумный, что ни у кого не возникает желания останавливать его. Через пару минут, когда контроль покидает вагон, артистический «заяц» возвращается и невозмутимо сгоняет нахалов, которые за время его отлучки осмелились занять насиженное место.

По мере приближения к Петербургу вагоны наполняются пассажирами под завязку, но публика эта тихая, наполовину спящая даже в стоячем положении. Едут рабочие, у которых осталась одна надежда, что Питер и его окрестности пока остаются промышленными, а не сплошным бизнес-центром. Едут железнодорожники, которые вообще всю жизнь куда-то едут. Студенты к первой паре занятий лихорадочно чего-то переписывают из тетрадки в тетрадку при ощутимой вагонной качке, школьники – самая живая публика из всех вышеперечисленных, которая в давке лишена возможности свою живость проявить. В это время здесь редко увидишь людей с претензией на высшее общество, у которых на лице можно прочитать: «Мой мерседес находится в ремонте, поэтому приходится ехать с этими неудачниками в этом несуразном изобретении под названием электропоезд». Мерседеса никакого нет, но суть людей с претензией на высшее общество в том и заключается, что им в течение долгих лет удаётся своеобразным выражением лица поддерживать этот миф о себе.

Здесь пять лет ездила женщина работать на фабрику и каждый раз говорила, что она занимается модельным бизнесом, а её личное авто в данный момент на техосмотре или отсутствует по другим уважительным для автомобиля причинам. Все знали о фабрике, но никто из сострадания не пытался даже прилюдно разоблачить её. Жалко лишать человека его же иллюзий. Хотя иногда и надо.

У большинства людей в это время на лицах нет никакого выражения: они спят. А у спящих в облике всегда проступает отпечаток того ребёнка, каким человек когда-то был и который до сих пор где-то в глубинах его души прячется. При пробуждении это блаженное выражение с разной скоростью меняется на «как же меня всё достало!». Мало кто улыбается.

На границе ночи и утра народ едет не очень чистый. Не которые ещё вчера, закончив рабочий день в восемь вечера, приехали домой ближе к полуночи, в три утра проснулись и пошли в новый бой за выживание на станцию, которая находится в версте от дома. Они едут в рабочих спецовках и сапогах, которые не снимали со вчерашнего дня, чтобы не тратить драгоценные силы и время на переодевания. Ничего. Сегодня второй день смены, а завтра – выходной, так что будет время на работу над своим имиджем. Встречаются сибариты, которые скидывают в вагоне сапоги, что «и Екатерининский канал, известный своей чистотою, не в состоянии был бы обмыть» и растягивают затёкшее тело на всё сиденье. В это время неприлично ездить дамам, потому что народ в момент пробуждения по мере заполнения купе, изъясняется довольно-таки резкими выражениями. Хотя дамы нынче за словом в карман не лезут, поэтому консенсус достигается в результате двух-трёх обменов самыми изысканными любезностями.

Можно сказать решительно, что в это время электричка ни для кого не представляет цели, а служит только средством передвижения. Она постепенно наполняется лицами, имеющими свои занятия, заботы и досады, которые не дают сосредоточиться на изъянах в комфорте проезда. В это время, что бы вы на себя ни надели, какой конфуз ни обнаружился бы в вашем туалете, хотя бы даже зимнее пальто, вывернутое наизнанку и одетое летом – никто этого не заметит. Полная демократия и уважение к самовыражению других.

Но вот зелёная змея электрички приползла на один из вокзалов Северной Столицы и начинает выгружать из своего чрева сонных, измученных духотой граждан. Некоторые при этом продолжают спать на ходу, иногда даже с храпом, передвигаясь исключительно на автопилоте или поддерживаемые плечами других. Большинство тут же ныряет в лабиринты метро. Как ни странно, никто не беспокоится в такой толчее за свои кошельки и сумки, и как ни удивительно, за всё время я ни разу не слышала, чтобы в подобной толпе имели место карманники. Те, у кого есть что-то ценное, мигом выдают себя, начиная дёргаться и прижимать пожитки к себе, хотя это «ценное» иногда представляет собой любимую кошку или морскую свинку, возвращающуюся с дачного уикенда. Или кастрюльку с мёдом от любимого дедушки или баночку маринада от какой-нибудь там тётушки. Большинство же идёт с отрешённым видом: «У меня там банка с супом, термос с чаем и два жетона на метро, так что берите, кто что хотите, граждане дорогие, ничего для вас не жалко, будьте здоровы, и вам того же…».

Электричка в это время уже перестала раскачиваться от вываливающих из неё людей и стоит у перрона. Отдыхает, должно быть, от пассажиров. Чувствуется, что судорожно переводит дыхание, хотя иные бомжи никуда не выходят, а только радуются возможности растянуться на диване во весь рост и тут же заснуть. Через какое-то время её заполнит такая же хронически не высыпающаяся публика, которая уезжает из города после ночной смены или загула со вчерашнего. Летом в такие часы пригородные поезда фрахтуют дачники, но об этом разговор отдельный.

Следующая порция пассажиров на Петербург разительно отличается от первой. Она более выспавшаяся, более тщательно одетая и более склонная к излюбленному занятию на Руси – разговорам. Старики спорят о политике, казнокрадстве и дороговизне, старушки рассказывают о проделках внуков, молодёжь в каких-то верёвочках и проводках от наушников к телефонам или плейерам пытается перекричать друг друга, себя и собеседников по телефону. Здесь уже можно увидеть и настоящего чиновника с портфелем, который виновато озирается и невесть каким ветром занесён сюда, и умудрившихся надраться, невзирая на ранний час, праздных людей, которые размахивают руками или говорят сами с собой, но никто их не слушает, а только незаметно посмеивается. С контролёрами чаще возникают осмысленные словесные перепалки, содержащие в себе рациональное зерно. Тут же едут студенты ко второй паре занятий, и по мере приближения к Петербургу вагоны заполняются всё более респектабельной публикой по провинциальным меркам, конечно же. Здесь больше добротной одежды, больше аромата хороших духов и туалетных вод, больше аккуратно и при хорошем освещении выбритых мужских лиц и накрашенных женских. Появляются улыбки. В основном они таковы, что от них можно увидеть себя ниже травы и потупить голову.

Ближе к полудню электрички занимает самая счастливая в некотором смысле публика. Это безбожно проспавшие студенты, которые не успевают даже к третьей паре, поэтому они долго спорят, как скоротать очередной день жизни и есть ли возможность наскрести денег хотя бы на посиделки в кафе, а ещё лучше – в ресторанчике или вовсе завалиться в кино. К ним примешиваются целые классы счастливых школьников, которых учителя везут в музеи или театры. Они счастливы, что вместо сидения в положении «смирно» в классе им выпала возможность подвижного времяпровождения, так что окрики педагогов не в состоянии воздействовать на них. Можно сказать, что пригородный транспорт в это время являет собой педагогическое собрание. Мало-помалу к их обществу примыкают все, кто в этот день не работает и, закончив домашние дела свои, устремляется по какой-то надобности в Петербург. А куда же ещё устремляться людям, если они живут рядом с таким городом? Мегаполис всегда по закону всемирного тяготения притягивает к себе города с меньшей массой и ничего с этим не поделать, и законы физики не отменяются и не изменяются никакими, даже самыми высочайшими постановлениями.

Всё в этих людях уже исполнено приличия и такой желанной для предыдущих пассажиров неспешности и несуетности. Здесь есть все шансы увидеть одежду не с китайского рынка, а эксклюзивные произведения пошивочного искусства, к которым иногда в течении целых двух сезонов сохраняется привязанность владетельниц; увидеть причёски, никакой кистью неизобразимые, которым посвящена лучшая половина жизни с таким усердием, как иные молятся – предмет долгих бдений во время дня и ночи; увидеть ценнейшие и редчайшие сорта помад, румян и пудр. Здесь ещё больше улыбок, среди которых превалируют такие, от которых можно почувствовать себя выше Адмиралтейского шпиля и гордо поднять голову. Ещё больше совершенно выспавшихся в нормальных условиях людей, больше осмысленных разговоров и интересных тем для этих разговоров. Здесь вы встретите разговаривающих о концерте или о погоде с необыкновенным благородством и чувством собственного достоинства.

Народу уже несказанно меньше, чем в двух предыдущих случаях, но местами наблюдаются скопления. В основном это стайки прелестных студенток, которым не усидеть и не устоять на месте от избытка молодости и счастья, которое всегда молодости сопутствует. Обтянутые джинсовой тканью ноги их тайно или явно рассматриваются и подробно изучаются сидящими мужчинами, словно все они работают сапожниками или портными по пошиву женской обуви и брюк. Посмотреть выше не все могут. Видимо, шея не позволяет. Выходящими овладевает некоторая робость, чтобы как-нибудь от неосторожного даже дыхания не переломились эти прелестнейшие произведения природы и искусства в одном флаконе. И именно из-за простора и не многолюдности послеполуденных поездов проспавшие и не попавшие в свою раннюю обойму пассажиры чувствуют ужасную неловкость и какую-то сиротливость. Ведь на первой электричке при выходе из неё можно продолжать спать – толпа вынесет. А тут толпы нет, и приходится передвигаться самостоятельно.

В благословенное время от двух часов пополудни в движении поездов образуется так называемое «окно». Вокзалы пусты, и вряд ли вы встретите на них хоть кого-то. Разве что какого-нибудь заезжего чудака, которому все часы равны и которому самое здание вокзала кажется дворцом.

Но как только часы начнут показывать пятый час вечера, тогда начинается некое оживление и шевеление. Никто пока никуда не едет, но пассажиры уже маются и накапливаются в невиданном количестве на вокзалах и прилежащих территориях. Тут уж происходит полное смешение всех и вся. Тут уж и бомжи уезжают с промысла среди дам в дорогих одеждах, и цыганки шныряют меж господ с барсетками и портфелями, и оголодавшие с раннего утра студенты грызут чипсы, сухарики и прочие язвообразователи рядом с пенсионерами, обвешанными рюкзаками и садовым инвентарём. Всё это напоминает самую полную выставку всех существующих образцов россиянина конца XX – начала XXI века.

Но бьёт пять часов, и выставка редеет. В это время чувствуется некая цель или хочется, чтобы кто-то поскорее задал эту цель – что-то чрезвычайно безотчётное. Цель объявлена, и часть толпы устремляется на перрон, другая бежит куда-то, где отправляются поезда дальнего следования, а их электричка стоит там вторым составом. Третья часть с завистью смотрит вслед и тем, и другим, так как нет ничего хуже неопределённости. Через секунду вы и их увидите бегущими, словно они вовсе не сидели перед этим восемь часов в присутствии или аудитории, словно они и не тащат на себе рюкзаки и тюки с разным имуществом, дабы расположиться по возможности удобно в поданном составе, который унесёт их в родные пенаты, что притягивают к себе сильнее сил всемирного тяготения по каким-то не найденным ещё законам. Этот бег напоминает детей, которые сорвались с места навстречу маме, что вернулась с работы или зашла в школу за чадом, когда чадо закончило уроки. Так что ничего не остаётся, как радоваться, что и ты скоро побежишь навстречу своему счастью в виде тёплого вагона, в котором лампы всему придают какой-то заманчивый, чудесный свет. Кто-то что-то обязательно уронит или рассыплет, кому-то на что-то непременно наступят и раздавит, кого-то за это чем-то приложат, чаще крепким словцом. Шаги ускорятся и сделаются неровными. Длинные тени замелькают по стенам и турникетам, пересекутся друг с другом в самых причудливых проекциях и скроются за своими хозяевами в чреве удивительного творения под названием электропоезд.

Поезд ждут, поезд боготворят. На перронах следующих станций народ нервно топчется на месте и жадно высматривает, вытягивает всем ветрам под удар шею из ворота, когда же вдали загорится маленький огонь прожектора, как первая робкая звёздочка, которая будет быстро расти, приближаясь. Какой праздник, когда этот пыльный луч разрезает темноту и видно, как в нём пляшут снежинки или капли мороси! Люди в этот момент одновременно любят и ненавидят друг друга. Ненавидят, потому что им сейчас придётся биться за место, распихивать друг друга локтями, перепрыгивать через чьи-то головы, а любят от избытка счастья, что поезд наконец-таки пришёл, невзирая на солидное опоздание.

И снова всё повторяется в обратном порядке. Сначала уезжают самые шумные и живые, у которых ещё есть силы подробно обсудить события минувшего дня. Уже как-то вяло голосят осипшие за день торговцы, слёзно или даже с угрозой убеждая вас купить у них носки или носовые платки, бельевые резинки или прищепки, воздушные шары с препротивнейшей пищалкой или без неё, настойки каких-то трав ото всех существующих болезней или даже очки для любых нарушений зрения, отвёртки или игральные карты, потому что на рынках города это стоит с ума сойти сколько, в магазинах и того больше, а уж про бутики Парижа лучше не говорить. Продавцы газет и журналов сбывают продукцию оптом: то три журнала по цене двух, то пару газет вкупе с расписанием движения поездов, где на одну страничку собственно расписания приходится три страницы рекламы. Студенты и школьники пытаются сделать домашние задания, дабы потратить вечер на веселье юности, но у них это плохо получается при повышенном шумовом фоне и тряске при движении. Большинство пассажиров хоть что-нибудь жуют, с превеликим удовольствием покупая всё, что ни предложит им транспортная торговля. Измученные контролёры ещё находят в себе силы мучиться самим и мучить других, но за пятьдесят километров от Питера их брат уже практически не встречается.

Через час-два после отправления первого «послеоконного» поезда начинают формироваться вечерние партии пассажиров. Часов в шесть едут остатки интеллигенции и те, кто работает до пяти часов вечера. Тут тоже проглядывает своя каста, в которой многие друг друга более-менее знают не по имени, но в лицо. Кто-то здоровается, кто-то переспрашивает, на свой ли поезд мы сели. На лицах если и увидите улыбки, то усталые или такие, от которых можно растаять. Через некоторое время электричка трогается в путь, отчего все испытывают какое-то совершенно уж необъяснимое счастье, которое и сравнить-то не с чем по глубине чувств.

Побежали шпалы: тр-р-р. Кажется, они именно так будут звучать, если дотянуться до них какой-нибудь палкой. Так было в детстве, когда кто-то из мальчишек подсаживался на маневровую платформу, катающуюся туда-сюда по запасным путям рядом с депо, и волок по шпалам деревяшку. Тогда в этом ужасном звуке нам слышалась какая-то музыка, гармония, хотя взрослые находили в нём только раздражающий стук и отвратительный скрежет. Мы бегали по шпалам до ряби в глазах и недоумевали, почему они так неудобно положены: ровно в полтора раза меньше нашего детского шага, зато в самый раз для беготни.

– А это чтобы мелюзга всякая по железной дороге не разгуливала, – объяснял нам маневровый машинист дядя Гоша, когда снимал с задней автосцепки очередного зарёванного героя, который так и не смог на спор спрыгнуть на насыпь во время движения.

Следующая электричка уносит домой остатки студентов-дневников и тех, кто не уложился в свой восьмичасовой рабочий день или засиделся в присутствии, если там это до сих пор считается непременным атрибутом прилежного работника, а не разгильдяя, который никак не может научиться правильно организовывать рабочее время, как это стало расцениваться в последнее время некоторыми прогрессивными работодателями. Торговцев тут уже почти нет, а если они и едут со своими большими сумками, то едут домой. Их тоже все знают в лицо, как поклонники эстрады своих кумиров.

И вот наступает время, когда в путь отправляются поезда со студентами-вечерниками вроде меня, с теми, кто работает в смену, а то и каждый день до восьми вечера. Среди них ещё есть вкрапления тех, кто закончил свой день в пять часов, но по правилам хорошего тона отсидел ещё пару-тройку лишних часов на работе. Эти люди самые разговорчивые, и разговоры их посвящены тому, как их не ценит начальство, хотя они позже всех уходят. А никто не замечает, потому что все уже ушли: «Неслыханная наглость – покидать рабочее место по окончании рабочего дня!». Да и вообще, по их мнению, вся отрасль на них держится и чуть ли не процветает благодаря именно их ежевечерним посиделкам, хотя ни одна собака об этом не догадывается! То есть, если бы не они, то и мы бы тут не ехали… В основном это одинокие люди, которым просто не хочется возвращаться домой. Причём, одинокие даже не по семейному статусу, а по внутреннему состоянию. Прочие же совсем молчат, потому что или откровенно устали, или же натурально, как говорится, не вяжут лыка. Не вяжут те, кто непременным атрибутом хорошего работника считает обязательным после окончания смены «заложить за воротник».

Следующий поезд отправится после десяти вечера, но я на нём почти никогда не езжу – очень уж поздно и безлюдно, а в безлюдных вагонах ночью есть что-то угнетающее. Жутко и неприятно ехать в пустом вагоне последнего поезда. В голову постоянно лезут мысли, что все нормальные люди сейчас уютно сидят дома, а тебе ещё ехать чёрт знает сколько времени в этом казённом футляре, а потом чапать по темноте. Грустно смотреть, как на тёмных станциях выходят остатки пассажиров, словно бросают тебя.

И совершенно нет такого чувства, когда едешь утром! Утром всё не так, как вечером. Утром-то как раз радует отсутствие людей в вагоне. Так вечером совершенно не пугают падающие звёзды, потому что кажется вполне естественным, что к вечеру звёзды устали висеть в небе. Но почему-то очень пугает, когда идёшь рано утром и увидишь падающую звезду…

Я стараюсь успевать на предыдущую электричку, где всё так плотно засажено пассажирами, как на грядках с хорошим урожаем, и большинство уже мирно по-детски сопит. Шум-гам по мере удаления от крупных железнодорожных узлов утихает. Даже контролёры идут чуть ли не на цыпочках и изъясняются шёпотом с употреблением слов «будьте так любезны» или даже «мерси». Тут не увидишь, где именно садится солнце. Виден только прощальный отблеск заката на небе. А напротив заката – воспалённые глаза окон, отражают последний луч дня в себе по очереди, когда мимо него проходит поезд, словно кто-то нажимает и отпускает их как клавиши.

Чем дальше от Питера, тем больше врут часы на вокзалах, словно бы там время не нужно вовсе. Словно оно там остановилось, как безнадёжно зависшая программа. Где-то часы идут, но уже много лет отстают или спешат часа на четыре, а то и больше, где-то стрелки просто безжизненно повисли в районе цифры «6», а где-то ещё дёргаются на одном месте, словно и хотели бы пойти, да силёнок не хватает.

Когда темнеет, окна в вагоне снова незаметно превращаются в зеркала. Твоё отражение соседствует в этом зазеркалье с россыпью огней далёких кварталов или каких-то промышленных объектов, городов или деревень, которые отсюда кажутся чуть ли не мифическими. Вдруг увидишь, что голова соседа напротив убрана их крупными бриллиантами, а по лицу постоянно проносятся отблески маленьких населённых пунктов, где уже, наверно, совсем не осталось жителей. Или вдруг на щеках вспыхнут потоки слёз дождя с той стороны стекла. То на какой-то станции тяжёлой тенью вплывает в вагон недостроенное здание церкви или тающий в темноте вокзал с колоннами. И тишина. Тишина повсюду! Так хорошо в тишине! Особенно после какой-нибудь бурной риторики по поводу или без.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32