Наталья Горская.

Сила слова (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Толя, за это морду бить надо! – заметил Клещ мастеру.

– А чего же вы не заходите за ним? – изумлялся тот. – Я вот у смазочной два дня тому назад взял, а они не идут чего-то.

– Ах, как же это безответственно! – возмущалась Машенька. – Мы же волнуемся!

– Ага, заметно как вы волнуетесь, – протестовал против обвинений в безответственности мастер аккумуляторного. – Полдня у меня чайник стоит, а им и дела нет! Если бы кто так с моим чайником обошёлся, я бы у него в долг брать перестал.

Ему объявили негласный бойкот за такую наглость и перестали давать чайники. Завхоз был его дальним родственником, к тому же оба любили вместе проводить время за совместным распитием уж никак ни чаёв, а такая связь в мужском мире порою крепче родства и дружбы, так что аккумуляторщики без чайника не остались. Некоторые возмущались, что им приходится по десять лет эксплуатировать один чайник, а кто-то их получает безо всякой системы распределения. Завхозу сделали выговор, а мастер аккумуляторного вскоре нечаянно уронил новёхонький чайник в бочку с кислотой.

Чайники могли стать объектом особо изощрённой мести. Как-то бригада механиков ни с того ни с сего отказалась вскрывать редуктора, заявив вдруг, что это является обязанностью мотористов. В результате чайник бригады механиков был обнаружен висящим на руке памятника товарищу Ленину в четырёх метрах над землёй. Ленин стоял в заводском скверике и, как обычно он это делает в своём каменном воплощении, указывал одной рукой куда-то в светлую даль, а другой сжимал свою традиционную каменную кепку. Чайник пытались снять заземляющей штангой, но уронили. Пузатый друг человечества стукнулся оземь и с обречённым звоном выронил из своего чрева спираль. Ликованию мотористов не было предела.

Ах, чудо, что было за время! Где теперь эти невинные затеи и наивные забавы? Человек шутит всё грубее и жёстче, а о своих ближних думает и волнуется меньше, чем мы тогда беспокоились о чайнике, который за это служил нам верой и правдой бог знает, сколько лет. Пока до наших снабженцев не дошли новинки бытовой техники в виде новых чайников. Новые пластмассовые электрочайники выглядели, как аристократы с чопорно поджатыми к самому носу губами, с вытянутыми породистыми лицами, с надменным, спрятанным под крышку-кепи взглядом. Старые чайники из нержавейки на их фоне выглядели добродушными и толстощёкими увальнями.

И вот завхоз объявил на планёрке цехам и отделам, что на склад прибыла партия новых немецких чайников корейского производства, какие до этого мы видели только по телевизору в рекламе. Партия была ограничена – по-другому у нас не бывает – и состояла всего из двух экземпляров. Один, естественно, сразу отошёл самим снабженцам, а на другой решили тянуть жребий. Наш умница Владимир Богданович вытянул бумажку с чайником! Алчный мастер аккумуляторного цеха и родственник завхоза по совместительству умудрился вытянуть бумажку с буквой «хе», которая означала, что чайника он не получит. Завхоз на это проворчал:

– Только ты мог изловчиться, чтобы «хе» вытянуть, упади на тебя ЭнЭлО.

А наш отдел стал предвкушать встречу с новым чудом техники, которое, как обещали, само отключается при закипании воды и не включается, если безответственные и легкомысленные люди забыли наполнить его водой.

Новые чайники будоражили воображение сотрудников, некоторые собрались выкидывать старые чайники, ожидая расширенную партию чудо-товара. И даже Машенька забыла помыть наш чайник в пятницу дефицитным Пемолюксом. Чайник приуныл. Так, во всяком случае, казалось. Он стоял притихший и заляпанный, предчувствуя самое худшее: предательство. Его включили перед обедом в понедельник, и он высказал, что он о нас думает.

Только мы стали мечтать, что под новый электрочайник надо ещё и новый принтер выбить, чтобы соседство современного и давно отжившего не создавало эклектики в оформлении интерьера, как чайник зафыркал, запыхал и в конце концов протяжно заплакал. Он плакал, как безутешный ребёнок, которого по недоразумению поставили в угол, хотя он ничего противоправного не совершал.

– У-у-у-и-и-и-и-ы-ы-ы! – ревел он жалобно.

– Чего это он? – испуганно спросила Зинаида Олеговна. – Или это только мне кажется?

– Да нет. В самом деле как-то необычно воздух шумит, – подтвердил Иван Ильич. – Может, носик накипью забило?

– Пыф! Пыф! – чайник тут же опроверг это подозрение, выплюнув изрядную порцию воды, и снова затянул жалобно: – У-у-у-а-а-а-о-о-у-у-и-и-и-ы-ы-ы…

Наконец он закипел, да так отчаянно, что крышка на нём запрыгала и зазвенела, как прежде никогда не случалось. А когда Владимир Богданович стал заварить чай, чайник зашумел, зашипел, как рассерженный ёж, и окончательно скинул с себя крышку, плеснув кипятком на чертежи, свисавшие с рабочего стола технолога Клеща.

– Однако! – удивился Паша. – Может, в нём спираль расшаталась?

– Пиу! – ответил чайник отрицательно и гордо умолк.

Его полностью вылакали и на время забыли. Часам к трём снова собрались попить чайку, поэтому чайник снова заставили кипеть. Тут уж он с большей силой принялся объяснять нам свои муки от ожидания неслыханного предательства. Его честное стальное сердце не понимало такой жестокости. Он теперь не только рыдал, но слегка подпрыгивал на месте, а внутри у него что-то щёлкало и стреляло. Крышка снова слетела. Когда отважный Иван Ильич водрузил крышку на место, чайник снова скинул её, словно расстроенный младенец выплёвывает соску, которой глупые и несносные взрослые пытаются заставить его замолчать.

Казалось ещё чуть-чуть, и чайник пустится плясать по кабинету, обдавая всех кипятком, так что Машенька спряталась за Ивана Ильича, Зинаида Олеговна – за Машеньку, я – за Зинаиду, Паша загородился дверцей шкафа, а Владимир Богданович и вовсе вышел. Чайник, увидев нашу трусость и малодушие, печально вздохнул и громко свистнул, объявив: «Пейте, товарищи, пейте всю мою кровь в последний раз, для вас мне ничего не жалко!».

– А ведь он плачет, – высказала предположение чувствительная Машенька.

– Кто, чайник?! – усмехнулся Паша. – Не иначе, в спирали трещина образовалась.

– Спираль недавно меняли, – задумчиво произнёс Иван Ильич, отпивая из кружки, и вдруг оживился: – А с чем сегодня чай?

– Не с чем, – ответила Зинаида Олеговна, внимательно глядя на чайник. – Я простую заварку положила. Пашкина очередь чай покупать, а он как всегда забыл, вот я и положила, что было.

– Такое впечатление, что с какими-то лесными ягодами, – удивился Иван Ильич. – Чувствуете, какой изумительный вкус?

– Угу, – согласились все и внимательно посмотрели на чайник. По его боку текла капля воды, как слеза.

– Плачет! – задрожала длинными ресницами Машенька.

– Ой-ё, Машка, – прыснул Паша. – Как он может плакать? Это же – чайник. Это воздух шумит, который при кипении выделяется из воды…

– Ах, Павел Александрович, как с Вами скучно! – вздохнула Маша. – Всё-то Вы умудряетесь объяснить с позиции грубой физики и беспристрастной химии. А вот я где-то читала, что даже в камнях есть душа.

– Нет там никакой души, – фыркнул скептический Паша. – Она и в людях-то не всегда бывает. Есть только ваше страстное, если не болезненное желание её увидеть.

Тут чайник тихо зашумел и тоже печально вздохнул. Мы вздрогнули и замолчали, словно ждали, что ещё нам скажет чайник. Но чайник молчал: мол, о чём с вами говорить, предатели?

Долго ли длилось наше молчание, коротко ль, но в конце концов Иван Ильич словно самому себе сказал:

– Если наш чайник как следует вымыть с песком, он ведь будет выглядеть как новый.

– Зачем с песком? – откликнулась Машенька. – С Пемолюксом!

– А если ещё и накипь снять…

– И шнур сменить…

– Вот, получите-распишитесь, так сказать, – вошёл завхоз с красивой коробкой. – Чайники импортные, германские, сорта «мэйд ин Кэрри». Новейшее слово техники! Сами воду кипятят, сами выключаются, укради их ЭнЭлО.

– А по воду сами не ходят? – спросил Паша.

– Ну вы ваще! Где ж это видано, чтобы чайник сам за водой ходил?

– А мы слышали, что такие чайники есть, – заявила Зинаида Олеговна.

– Может, где и есть, но на складе нету, – сухо ответил завхоз. – Вы будете брать, разрази вас УФО?

– У нас есть чайник, – ответила Машенька.

– Как «есть»?

– Так, – пожали мы дружно плечами.

– Вы от-от-отка-ка-казы-ваетесь, что ли? – не поверил своим ушам завхоз.

– Отказываемся, – решительно произнёс Иван Ильич своим выразительным голосом. – Старый друг лучше новых двух. И не такой уж и старый, всего лет пять-шесть он у нас, я не помню точно.

– Восемь, – подсказал ошарашенный завхоз. – У меня в картотеке всё записано. Восемь лет назад я вам этого «не такого уж и старого» припёр со склада.

– Срок несерьёзный для смены оборудования, – подтвердил Клещ. – А эти импортные из Европы корейского производства горят, как свечи.

– Вы серьёзно отказываетесь? А то тебя, Паша, не поймёшь, когда ты шутишь, а когда врёшь.

– Да не нужен нам ещё один чайник, – зашёл Владимир Богданович. – Имеющийся в наличии ничем не хуже. Вообще, я пластмассе как-то не очень доверяю: сталь всё-таки надёжнее.

– Я тоже так думаю! – обрадовался чему-то завхоз и убрал коробку с чудо-чайником назад в пакет.

Когда он ушёл, мы как по команде вскочили, схватили чайник, принялись его отмывать, оттирать, отдраивать, так что в конце концов он стал сверкать до боли в глазах. Начальник Завода к вечеру зашёл и даже зажмурился:

– А, это вам новый чайник выдали? Хорош, красавец! Научились же делать! Чего же завхоз врал, что он пластмассовый?

Начальника не стали разубеждать, а чайник включили, и он заиграл вальс Штрауса. Ах, какие счастливые и солнечные трели он выводил! А какой вкусный чай получался в результате его пения! К нам засовывались в дверь и спрашивали, чего это у нас за музыка играет, по какой, мол, волне.

– Пум-пурум-пум-пум! – приветствовал их чайник. – Заходите к нам на чай!

А новые чайники через неделю исчерпали запас прочности. Один, доставшийся отделу снабжения, в первый же день откровенно и пошло украли, а другой, который не взяли мы, расплавился в каптёрке цеха КР/ТД-ПР. Он уже через два дня перестал отключаться самостоятельно. То ли его слишком часто включали, то ли слишком многие совали любопытный нос в чудо бытовой техники и даже пытались его разобрать, как истинные технари, но стал он обычным чайником, который надо вручную отключать при закипании воды. А люди есть люди, включили и пошли, забыв, куда пошли и зачем включили. К тому же у них отсутствовал график дежурства по чайнику, как в других хорошо организованных подразделениях вроде нашего. Нежная сущность пластмассового прибора не выдержала такого нержавеющего равнодушия к себе. Он закипел, напрасно призывая паром и бульканьем горе-хозяев, в конце концов выкипел, расплавился и деформировался. Завхоз аж плакал, носил искорёженный чайник, похожий на печального, растаявшего в лучах весеннего солнца снеговика, и сокрушался:

– Новейшее слово техники сволочам досталось! Завхоз достал, на складе зубами вырвал, невзирая на сотни претендентов, а они… Импортная же вещь, блин! Это ж вам не самовар на щепках. Эх, люди-люди, звери вы. Вот попросите у меня ещё чайник, пришиби вас ЭнЭлО! Вот вам будет вместо чайника! – и показывал внушительную дулю.

– Нам и не надо, – заверяли мы. – У нас чайник на боевом посту при любой погоде.

Наш полноправный сотрудник всё так же сверкал зеркальной поверхностью, словно его только что принесли из магазина. Рядом с ним всё так же скрипел доисторический матричный принтер, так что всяк входящий сразу видел: основные звенья коллектива при деле, стало быть, жизнь продолжается.

Тишина

Если позаимствовать у Гоголя описание перемены Невского проспекта за день, то в пригородной электричке за сутки происходит не менее занимательная фантасмагория. Начнём с раннего утра, почти ночи, когда жители ближних пригородов ещё спят, а обитатели дальних уголков Ленинградской области и даже соседних губерний уже устремляются в Петербург на промысел. Электропоезд практически пуст у станции отправления. Ах, как я люблю эти ранние отъезды от перрона! Поезд медленно выбирается с окольных путей, спотыкаясь о стрелки, на «главный чётный», словно телега с лошадью с раскисших просёлочных дорог выезжает-таки не федеральную першпективу с более-менее приемлемым покрытием без крупных выбоин.

В пять утра с упорством утопающего едут самые выносливые или, напротив – самые безнадёжные элементы общества. Страшно сказать, в котором часу они проснулись, если вообще ложились спать, и ничего не остаётся, как досматривать остатки снов в электричке. Я тоже еду на этой самой первой электричке, дабы к восьми утра преодолеть сто вёрст и оказаться на рабочем месте. В это время нормальные люди ещё не думают просыпаться, а мы уже проснулись, умылись, оделись, добрались до вокзала, сели в вагон и снова уснули. Словно бы сон сделал только небольшой перерыв, чтобы позволить нам очутиться в поезде и снова провалиться в царство Морфея. Ещё раньше здесь очутились те, кто живёт за двести вёрст от Питера, так что на дорогу у них уходит часа четыре только в один конец, итого восемь туда и обратно – полноценный рабочий день, который приходится отсидеть в электричке. Таких всегда можно узнать по деформации верхней одежды, которая от долгого сидения владельца становится похожей на плод стручковых культур: нижняя часть загибается вперёд, а зад оттягивается по форме седалища. Третья часть суток, а в общей сложности – и всей жизни у таких «профессиональных» пассажиров проходит в дороге. У иных на этой почве порой случаются своеобразные психозы:

– Вот так вся жизнь и прошла в электричке! – рыдала дама средних лет. – Люди треть жизни тратят на сон, а мы – на дорогу. Восемь часов в сутки на работу, восемь – на домашние дела, а оставшаяся треть суток – на дорогу. И так всю жизнь! Изо дня в день, из года в год… За что?!

– На самолёте летай, – посоветовал кто-то разбуженный. – На самолёте-то оно быстрей получится, хотя и дороже.

Здесь сходят с ума те, кого люди раздражают как явление, самим фактом своего существования, как соседи по коммуналке. Если ваше жизненное пространство превышает четвертушку квадратного метра, вам грозит расстройство нервов от ежедневного проезда в общественном транспорте. Но я не унываю от сложившегося положения вещей, потому что сделала удивительное открытие: мой досуг при таком раскладе составляет около четырёх часов в сутки. С простоями при опоздании и пропуске поездов дальнего следования и того больше. Кто может похвастаться таким количеством свободного времени? Ни у одного олигарха нет такого богатства! У меня есть. Сколько людей жалуется на отсутствие времени, чтобы заняться собой, погрузиться в медитацию, изучить иностранный язык или хотя бы сделать гимнастику для глаз, а тут хоть медитируй, хоть глазами вращай. Опять-таки никаких помех для творчества. Знаю людей, которые за время проезда навязали себе и родным целые гардеробы пуловеров и жилеток, перечитали горы прессы и всю русскую и зарубежную классику. Есть и такие, кто в пути до работы выучили иностранный язык, а то и два. Конечно, большинство всё это время проспали, но это их личное дело, как тратить своё время. Всегда будут люди, которые вообще спят всю жизнь, и ничего с этим не поделать. Они тоже для чего-то нужны, хотя бы для того, чтобы уравновесить слишком деятельных. Лично не могу похвастаться, что трачу это время как-то продуктивно, меня от всего отвлекают два самых интересных занятия на свете: смотреть в окно и наблюдать за людьми. Ничего не могу с собой поделать, но мне это нравится больше всего.

Смотреть из окна первой электрички в столь раннее время суток многим покажется неинтересным занятием, если это происходит не в сезон белых ночей. В другое время за окном темно, зато стёкла из-за такой своеобразной амальгамы превращаются в огромные зеркала, в которые можно ненавязчиво разглядывать пассажиров. Только иногда из этих зеркал с той стороны смотрят на нас огни на станциях, затерявшихся в земных просторах. Я люблю эти огни. Они похожи на звёзды. Но не на холодные далёкие звёзды, до которых землянам надо лететь миллионы лет со скоростью света, а на горячие и живые пушистые звёзды с плавающими вокруг центра крестообразными лучами. Вон там фонарь освещает угол улицы в пять домов, а на другой стороне светится одинокое окно, где кто-то завтракает и собирается на работу. А ещё дальше «горят холодные алмазные Плеяды», обозначая собой должно быть целый квартал. При удалении от этих огней их роение превращается в одну огромную звезду, а туманность следующего города перекрывает звёздные скопления мелких станций.

Огни городов складываются в созвездия и галактики. Это днём станции носят скучные названия, какие-нибудь глупые надписи типа «Платформа № 2 Торфтреста» или «Крынкино-5» пролетают мимо окон, зато ночью они превращаются в созвездия. Жёлтые звёзды окон, красные прожектора ретрансляционных мачт, белые огни фонарей – всё это образует здесь, на земле, красочный танец космоса, который как ни назови, а он останется прекрасным. Созвездие своего города я узнаю всегда, как астроном ни с чем не спутает созвездия Персея или Андромеды. Скорее Ковш Большой Медведицы изменит форму, чем созвездие моего города обретёт другие очертания.

Как писали Ильф и Петров, «параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами». Этот маленький мир мне интересен. Эти далёкие огни притягивают к себе. Почему-то они выглядят такими уютными и добрыми, как на рождественских открытках, и даже не верится, что в круге их света может происходить трагедия или горе. Во всяком случае, всегда так кажется. Свет, этот осколок солнца, действует на сознание только позитивно, и тогда люди, которые находятся рядом с этими огнями – такие маленькие и совсем невидимые издалека – вырастают в моих рассказах. Тут и «клочок земли величиной в почтовую марку» способен стать огромной вселенной.

Хорошо ехать ранним утром весной, когда в седьмом часу уже светло. Народ спит, сопит, а ты смотришь в окно и видишь разноцветные деревянные домики, скопления которых сменяет лесополоса, где деревья оживают после зимы. Между верхушками деревьев и верхней рамой окна тянется нежно-голубая лента утреннего весеннего неба. Создаётся впечатление, что плывёшь по реке меж высоких берегов! И тишина… Так и вспоминается знаменитый монолог Савелия Крамарова, где покойники вдоль дороги с косами стоять. И тиши…

– Милок, не топи так шибко! – будит всех бабка, обвешанная котомками, которая, видимо, опаздывала на поезд, бежала, взмокла, а теперь вот задыхается и молит машиниста о пощаде.

– Вам персонально жарко, а мы из-за Вас мёрзнуть должны! – справедливо возмущаются другие пассажиры, которым совсем не жарко, так как за бортом довольно-таки холодный утренник.

– Пар костей не ломит, – с расстановкой ответил машинист, на чём инцидент был исчерпан.

Старушка ещё немного поверещала, чтобы все поняли, что гвардия умирает, но не сдаётся, а потом остыла, ей стало даже зябко, и она принялась уже жаловаться на недостаточное отопление в поездах, о котором она непременно напишет некому «дяпутату».

И снова благословенная тишина. И огни за окном, затерявшиеся в земных просторах. Так хорошо в тишине. Особенно после какой-нибудь бурной риторики по поводу или без. В это время всегда тихо, потому что ночь ещё фактически не кончилась, и люди по всем законам природы продолжают спать. Шумиха возникает, когда в поезд садится человек из чужой партии пассажиров. Как эта старушка, которая наверняка едет к детям и внукам в Петербург, к той части своей семьи, которой удалось перебраться из деревни в город. Такие старушки обычно едут позднее, часов в девять-десять. Она сама чувствует, что выпала из своей обоймы и испытывает от этого лёгкий дискомфорт, но вскоре адаптируется к условиям данного социума и начинает дремать.

В каждом вагоне сложилось своё негласное братство, в котором все знакомы, как ученики одной школы, которых никто специально не знакомил, никто друг другу не представлял и не называл по имени. Когда запрыгиваешь не в свой вагон, испытываешь некое смутное чувство незваного гостя. Иные пассажиры изо дня в день, из года в год занимают одно и то же место в вагоне. Вот во втором купе слева от входа всегда сидит компания мужчин, которые работают слесарями в депо, а напротив них постоянно ездят школьники в Райцентр с учительницей, которая является мамой двух учениц и всегда заплетает косы дочерям. Когда они выйдут, их места неизменно займут молодой человек с ноутбуком, мужчина лет сорока, работающий инженером на колбасном заводе (это установлено из разговора про него в соседнем купе), дама с дочерью-студенткой и две моложавые пенсионерки-уборщицы из какой-то транспортной конторы. В купе рядом с моим всегда садятся женщины, работающие в котельной, а напротив них едут студенты из соседнего с моим города. Некоторые пассажиры даже здороваются друг с другом лёгким кивком головы, хотя и не знают, как кого зовут. Это кажется не важным, если люди каждый день катаются в одном вагоне в течение двадцати или более лет. Когда кого-то долго не видели, даже могут спросить: «Вы болели?» или «В отпуске были?». Время от времени люди, конечно же, навсегда выпадают из этого братства. Это не обязательно связано с уходом из жизни, а со сменой работы. Устают ездить каждый день в такую рань. Везунчиками считаются те, кто нашёл место, где рабочий день начинается не с восьми, а с десяти утра.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32