Наталья Баклина.

Веер с гейшами, или Все вокруг выходят замуж



скачать книгу бесплатно

Посвящается Ольге Насоновой, которая ввела меня в журналистику

и научила крепким азам.


Действие романа происходит в 90-е годы, когда компьютеры только-только входили в обиход, про интернет мало кто слышал, а мобильная связь была очень дорогим удовольствием.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЖЕНИХ ТРАНЗИТОМ

Глава 1

Тётка была толстой, и красное платье в крупный бежевый цветок делало её приземистую фигуру совершенно квадратной. Ей было жарко: нос в испарине, жёлтенькие прядки нахимиченных кудряшек прилипли ко лбу. Когда она, поставив свой баул, принялась утирать лоб смешным детским платочком в котятах и мячиках, Ольга увидела мокрый развод подмышкой. И немудрено. Мало того, что сегодня на Москву свалилась жара за тридцать, так ещё и эта крупнокалиберная горемыка тащила, вернее, толкала и пинала, к стойке регистрации две увесистые сумки и пару обмотанных скотчем коробок.

Тётка закончила утираться и огляделась. Встретилась с Ольгой глазами:

– Здесь регистрация на Северск, да? Девушка, а это все ваши вещи? А может быть, сдадите вот эту мою коробочку как свой багаж?

Ольга пожала плечами – а почему бы и нет, собственно? У самой чемоданчик крохотный, чего бы и не выручить землячку…

– А что там у вас? Бомбы нет?

– Бомбы? Нет,– разулыбалась тётка, и Ольга вдруг увидела, что никакая это не тётка, что она едва ли старше её самой. Просто платье это дурацкое, и кудряшки, кстати, похоже, все-таки свои, и вспотела.

– Постельное бельё там, и полотенца. Я к жениху в Северск лечу, вот и набрала… приданого.

Про жениха слушать было некогда – вдруг заработала вторая стойка, очередь оживилась. Ольга и «тётка» быстро подхватили-потащили-допинали сумки и коробки, сдали на Ольгин билет багаж в довесок к её чемоданчику, попав тютелька в тютельку в дозволенные бесплатные тридцать кг. А нететке-невесте всё равно пришлось доплачивать – даже оставшаяся поклажа перебрала килограммов на пять.

В общем-то, невесте этой с Ольгой повезло. С материка (северские остальную страну называют только так, «материк». Дорог нет, выбраться можно только по воде или по воздуху, чем не остров?) народ возвращался гружёным под завязку. Тащили варенье, фрукты, колбасу и все прочее, что в северном крае стоило втрое-вчетверо дороже, чем «на материке». Так что отпущенные «Северскими авиалиниями» багажные лимиты использовались на все сто. А иногда и на все двести – нет-нет да и случалось, что последних пассажиров оставляли до следующего рейса «Извините, самолет перегружен».

В этот раз поместились все. Ольга уселась у окна, вытянула ноги – все-таки хорошо, что она метр шестьдесят пять, а не какие-нибудь там метр восемьдесят. Помещается. Убрала куртку на верхнюю полку – это в Москве плюс тридцать, а в Северске, прогноз слышала, плюс десять всего, – достала новый детектив. В общем, приготовилась к долгому, семь часов, перелёту.

– Ой, ещё раз здравствуйте! У нас места рядом – приземлилась на соседнее кресло невеста в красном платье.

– Конечно, соседние, мы же вместе регистрацию проходили.

– Света – протянула соседка розовую и неожиданно сухую ладошку. – Я к жениху лечу.

– Да, я помню, вы говорили.

Я Ольга. Вы в Москве живете?

– Нет, из-под Рязани я. Слышали такой город, Скопин?

– Что-то такое слышала… – слукавила Ольга. Из уездных городков она могла точно сказать только про Урюпинск: где-то на Волге. Теперь будет знать про Скопин: где-то под Рязанью.

– А вы в Северске живете?

– Да. Уже пятнадцать лет.

– И как там? Очень холодно?

– В самом Северске не очень, зима только слишком длинная. Ждёшь-ждёшь этого лета, деревья только в июне зеленеют. А в августе уже заморозки. И тёплых дней, чтобы без куртки ходить, за все лето с десяток наберётся

– А в этом, как его, всё время путаю название, в Усть-Масуне, холодно?

– В Усть-Манусе? Так вы туда едете? Надо же! Там – да. Там в декабре-январе морозы за пятьдесят.

– Кошмар! – зажмурилась Света. – Как же там люди живут?! Это ж что ж, в двух валенках по такому морозу ходить?

– В валенках бесполезно. Там местные мастера торбаса шьют, вы сразу закажите, как приедете.

– Как?

– Торбаса. Это такие чукотские сапоги из оленьих шкур, их срезают с ног оленей. Подошву делают из толстой резины, которая не дубеет на морозе, в два слоя, и между ними – слой войлока. А внутри сапога ватин. Вот тогда тепло и в пятьдесят градусов.

Ольга знала, о чем говорила. Тогда, после университета, они с Вадимом выбрали распределение на Север в районную газету «Золотая Округа», в тот самый Усть-Манус, в который сейчас летела Света. В конце восьмидесятых Северская область ещё была режимной зоной, и просто так туда было не попасть. Пограничники входили в прибывающие самолёты, проверяли документы и право на въезд. Ольга, для которой это путешествие на край земли в по-настоящему взрослую жизнь было самым главным поступком за все её двадцать три года, заволновалась под пристальным оценивающим взглядом серых глаз молодого пограничника. «С какой целью прибыли?» «В газету, по распределению!» – пискнула она, просунула руку Вадиму под локоть и стала нервно потирать свое новенькое блестящее обручальное кольцо. «Журналисты, значит? Успехов вам» – с уважением вернул документы пограничник. Тогда профессия журналиста вызывала уважение. А не раздражение, как сейчас.

Ольга вдруг очень отчётливо вспомнила, как это было. Как они ехали на автобусе-трудяге долгих восемь часов по пыльной дороге через высоченные перевалы. Как она обалдела от сопок, от диких бескрайних просторов, которые открывались с этих перевалов, – вниз, в обрыв возле самых колес автобуса смотреть страшно, лучше – вдаль). Обалдела от вида ярких шляпок каких-то незнакомых грибов, что рядами росли на мелькавших за окнами автобуса склонов, – позднее она узнала, что это олений гриб, не ядовитый, но горький. Потом она обалдевала от первого их с Вадимом жилья – комнатки в деревянном бараке на четыре семьи с общей кухней и туалетом в конце коридора. Соседи были шумные, но уживчивые, щедрые, совершенно несклочные, готовые поделиться с ними и посудой, и хлебом. Особенно колоритным было семейство Панасюков из Украины. Алка работала лаборанткой в районной больничке, Петро – бульдозеристом на прииске. Алка умела варить потрясающие борщи, именно потрясающие. Они пахли так, что однажды на запах забрел какой-то бич (так тогда называли в поселке грязных бездомных бродяг-алкоголиков, расшифровывая слово как «бывший интеллигентный человек») и стянул кастрюлю с варевом. Потащил её по коридору, да недалеко унёс. Алка заметила, выскочила из-комнаты и так огрела доходягу по башке сковородкой, что погнула сковородкино алюминиевое дно.

Вдарила Алка с перепугу, – мужиков в бараке нет, на тот час всего-то их двое было, Ольга да Алка. А бич этот борщ сожрёт да, не дай бог, за добавкой припрётся или красть повадится! В посёлке иногда случались мелкие кражи, хотя в целом было гораздо спокойнее, чем в Ольгином Свердловске.

От удара и неожиданности бедолага опрокинул на себя всю кастрюлю, побежал, поскользнулся, шлепнулся, извалялся в борще со всех сторон и удрал под алкины вопли, держась почему-то не за голову – наверное, удар смягчила нечесаная кудрявая грива, – а за задницу, к которой приклеился лавровый лист и кусочек капусты.

«А не воруй!» приговаривала Алка, а Ольге и страшно было, и борща жалко, и бича.

Такая вот у неё была тогда взрослая жизнь, совсем не похожая на ту, что представлялась, когда она собиралась с Вадимом на Север. О чем мечтала тогда? Об уютной, маленькой квартирке, о кружевных занавесках, о семейных лыжных походах, о мужественных обветренных лицах золотодобытчиков, которые станут героями её очерков, о добром и мудром главном редакторе, который будет посылать её в дальние бригады и ставить на первые полосы ее материалы о славных буднях золотого Края. Из всех «мечт» безоговорочно сбылись только кружевные занавесочки – Ольга купила их из «подъёмных» денег, которые выдали им с Вадимом, как молодым специалистам. Лыжные походы как-то не задались – в ноябре вдруг ударили страшнющиее морозы, до пятидесяти шести градусов, какие там лыжи! Просто идти, и то воздух приходилось хлебать через шарф мелкими глоточками. Ольгу предупреждали, что будет холодно, но чтобы настолько! Хорошо, Алка ещё в сентябре убеждала их с Вадимом потратить львиную долю тех же подъёмных денег на торбаса, и Ольга согласилась, больше оттого, что очень уж ей понравились лохматые сапожки с аппликацией из кожи поверху голенища. Это было так экзотично, так по северному. И на зиму всё равно что-то покупать надо было, а торбаса стоили чуть дороже приличных сапог. В общем, соблазнились Ольга с Вадимом экзотикой, и правильно сделали – ножки в сапожках отморозились бы в три счёта. А так про ноги можно было не вспоминать, а заниматься лицом. Прикрывать нос варежкой, скулы тереть, когда совсем уже немели. И шапку натягивать поглубже, чтобы закрывала лоб и уши, и шарф подтягивать повыше, чтобы мочки грел.

Но это было потом, аж через четыре месяца после переезда. А первые два Ольга северским краем наслаждалась. Наслаждалась сопками и двумя шустрыми речками, Дерином и Манусом, между которыми втиснулся посёлок. Наслаждалась подосиновиками, которые росли в получасе ходьбы от их барака и задорно семафорили своими оранжевыми шляпками меж карликовых берёз и осин. Приходила в экстаз от ядрёной брусники размером с мелкую вишню. В конце августа ягода буквально красным ковром покрыла склоны всех соседних сопок, и народ таскал её вёдрами, эту крупнокалиберную бруснику, запасаясь витаминами на зиму. Ольга тоже запаслась, за какие-то два часа собрав аж шесть литров. И в этих приятных хлопотах всё ждала, когда же редактор отправит её на настоящее задание.

Редактором «Золотой Округи» оказалась крепкая дама предпенсионного возраста с замечательным именем Ариадна. В районную газету Ариадна была сослана в начале восьмидесятых из главных редакторов Северской областной газеты, ещё и рада была, что легко отделалась. Уж больно скандальный случай получился, по тем временам и вовсе могли из профессии изгнать.

А случилось вот что. В номер на первую полосу срочно ставили заметку о водителе, который как раз накануне прошел свой стотысячный километр по северским перевалам. Заметку быстро написала сама Ариадна, текст срочно отправили в набор (тогда ещё высокий, со свинцовыми буквами) полосу срочно вычитали и корректор, и сама редактор). И наутро газета вышла с восторженной статьёй и с фотографией героя. На фото герой сидел, крепко вцепившись в баранку, и с сосредоточенным напряжением глядел вдаль. А под фото (напряжешься тут!) красовался заголовок статьи: «Сто тысяч километров – не пердел!». Наборщик впопыхах букву «е» не туда поставил, корректор проглядел, Ариадна заголовок в гранках не вычитала…

С тех пор прошло лет десять, но Ариадна бдела вовсю, к молодым журналистам относилась со строгостью и бестрепетной редакторской рукой вымарывала всю, как она говорила, «отсебятину». В Ольгином случае – именно то, что делало её заметки лёгкими, ироничными и живыми, за что её хвалили преподаватели университета и руководители практики, отчего в Свердловской городской газете с удовольствием брали её очерки и репортажи. Там хвалили, а тут – вымарывали… Но Ольга всё равно старалась хоть как–то обыграть скучнейшие задания, которыми её нагружала Ариадна. Отправила однажды расхвалить яйценоскость совхозных кур, которые расстарались по случаю изменения режима питания и освещения, и взять интервью у зоотехника-рационализатора, который всё это дело придумал и внедрил. Рационализатор оказался тем ещё рассказчиком: заикался, краснел и кивал в ответ на наводящие вопросы. Интервью ей просто-напросто пришлось выдумывать, добавив лирики и размышлений на тему «человек и его Дело». Однако после решительной правки Ариадны вся выдумка ушла в отвал. И на выходе рационализатор превратился в идеально-плакатного героя северных будней, а Ольга, чья подпись осталась под интервью, – в идиотку с шершавым языком плаката. Ещё как-то Ариадна отправила её писать о племенном коровьем пополнении, прибывшем в совхоз с материка. Ольга попросилась войти в коровник – хотела впечатлений набраться. Получила от зоотехника пару резиновых сапог сорок пятого размера, влезла в них вместе с кедами тридцать шестого, добрела до стойла, постояла, поглядела на чёрно-белую сверх удойную скотинку, собралась развернуться к выходу и чуть не рухнула плашмя в навозную жижу. Пока она стояла и набиралась впечатлений, сапоги засосало выше щиколоток, и вынуть их не было никакой возможности, – вынималась нога в кеде, сапог оставался. Так и стояла она минут двадцать, решая, что делать, выгребать в кедах по навозу или орать «помогите», пока зоотехник, которого кто-то куда-то отозвал, не спохватился: «А куда-то подевалась наша корреспондентка?» В итоге он вытащил её на руках – сапоги так и остались стоять в жиже.

В результате настроение у Ольги случилось такое, что впору фельетон про ферму строчить. Сама перешла на штампы о строителях светлого настоящего, – так легче врать было.

А как она радовалась, когда Ариадна отправила её на драгу писать о выполнении плана золотодобычи! Вот она, северная романтика! Драга, плавучая махина ростом с трёхэтажный дом, как раз тарахтела недалеко от посёлка. Она каждое лето, как вскрывалась река, перекапывала дно Мануса, намывая золотой песок и вываливая на берега кучи отработанной гальки. Эти отвалы тянулись на несколько километров вдоль реки и стали особенностью местного пейзажа.

Однако, и на драге правда жизни оказалась такой, что писать про неё в газету было никак нельзя. Начальник участка поначалу бойко отвечал на Ольгины вопросы, матюгаясь каждым вторым словом. Причём делал это запросто и по привычке, только к середине интервью поняв, – Ольга моргала и заливалась краской, но терпела, – что происходит что-то не то. Как понял и постарался «фильтровать базар» – не смог разговаривать. Рабочие из-за грохота драги объяснялись жестами и молодуху, которая снимала пробу намытого грунта и называлась опробщица, подзывали по-простому, прикладывая к ширинке сложенные кольцом большие и указательные пальцы. Получалось, на Ольгин взгляд, непристойно, но опробщица не обижалась. Из всей ожидаемой Ольгой романтики осталось только добытое золото. Золото ей показали, но тусклые крупинки и комочки, из-за которых были перекорёжены берега реки, Ольгу тоже не очень впечатлили.

Вадиму повезло больше. Муж напросился в артель к старателям, жил с ними всё лето, наезжая домой раз в две недели, писал по-настоящему живые зарисовки и отправлял их в областную газету в Северск или в Москву, в «Труд» и «Социндустрию». Кое-что печатала и Ариадна, – раз уж область пропускала, можно и ей расслабиться. И московские редакторы печатали северные репортажи почти без купюр. Вадим вдруг сделался собкором московских газет и многообещающим молодым журналистом. А Ольге вдруг поверилось, что работе муж отдается с гораздо большей страстью, чем семье. Это работу он любит, а с Ольгой так, дружит.

Семейная жизнь у них с Вадимом получалась ровная и спокойная. Ольга физически не умела орать, от чужих криков её просто тошнило, до темноты в глазах и до головокружения. Это с детства так повелось, – седьмом классе она дпже упала в обморок, когда её принялась распекать новая учительница по истории. Их Нину Ильиничну, которая разговаривала ровным голосом и всем ученикам говорила «вы», тогда отправили на пенсию, взамен пришла новая, Эльвира Валерьевна. Новая учительница говорила неприятным высоким голосом почти не меняя интонацию. Народ в классе быстро заскучал и начал писать друг другу записочки, передавая их по партам. Эльвира Валерьевна на Ольгиной парте одну такую записочку перехватила, развернула, прочитала и принялась на Ольгу орать. Она до сих пор помнила, как визг Эльвиры Валерьевны буквально ввинчивался в голову, входя в середину лба и отзываясь тошнотой под ложечкой. Это было невыносимо, хотелось закрыть уши и глаза и куда-нибудь деться. Она и делась, упав в обморок. От Ольгиного обморока истеричка-историчка с перепугу сама чуть сердечный удар не получила. Сбегала за медсестрой, та совала Ольге под нос вонючий нашатырь, твердила что-то про переходный возраст и гормональную перестройку. Потом написала освобождение от уроков на три дня. Когда Ольга вернулась в школу, уроки истории в их классе опять вела Нина Ильинична.

Дома у них тоже непринято было кричать. Мама не повышала на Ольгу голос, она с ней договаривалась. А если Ольгу как-то заносило, маме достаточно было добавить жёсткости в голосе и взглянуть строго поверх очков. И дочь понимала.

Вадим тоже всегда с ней договаривался. Он начал ходить за Ольгой с первого курса. Как сел рядом на установочной лекции для первокурсников, так и держался всё время в пределах видимости. Они учились в одной группе, вместе курсовые писали, на практику ездили. Ольга за пять лет так привыкла к Вадиму, что и замуж вышла больше от привычки, чем по любви. Почти сразу их семейная жизнь стала протекать ровно, как у давно женатых и хорошо притесавшихся друг к другу супругов. Вадим совершенно не расстраивался, если Ольга не успевала что-то сделать по дому. Сам мог состряпать себе несложный ужин, рубаху погладить, состирнуть по мелочи. Он никогда не повышал на Ольгу голос, не срывал на ней раздражение. И ни капельки не ревновал.

Ольга, когда они уже жили на Севере, ему как-то проверку на ревность устроила. Пошла в клуб на репетицию народного театра, очерк о них готовила. Они там до двенадцати прорепетировали и до двух ночи чаи прогоняли. Ольга тоже чаи гоняла и про мужа думала: «Ждёт? Волнуется? Думает, небось, с кем это я загуляла!» Когда возвращалась домой, увидела, что в окне свет горит, и обрадовалась: ага, не спит, волнуется! Вот то-то же! Оказалось, что муж спит себе спокойненько, только настольную лампу зажёг на подоконнике, чтобы жене не темно было возвращаться…

Ольга тогда аж разревелась от досады, что муж такой толстокожий. Живёт своей параллельной жизнью и Ольгу туда не приглашает. Не то чтобы не пускает, но как-то почти не делится. И в её дела не вникает, пока она сама его не попросит влезть. Просто брат какой-то, а не муж! Настоящая любовь, она же не такая! Настоящая любовь должна быть яркой, бурной, со страстями и серенадами. С Вадимом же ей было надежно, спокойно, бесхлопотно и… пресно.

А потом, через два года, когда у них уже подрастала годовалая Нюська и они переехали в Северск, в Ольгиной жизни появился Лобанов. Он приметил её в бассейне – стройную, гибкую, совсем не располневшую после родов, а лишь по-женски округлившуюся в нужных местах, и пошёл на таран. Так Ольгу добивались впервые в жизни. И муж Вадим, близорукий, худощавый, рано начавший лысеть блондин, в её глазах начал сильно проигрывать кудрявому коренастому красавцу Жоре Лобанову. Как Лобанов играл на гитаре, как пел (а у Вадима нет ни слуха, ни голоса)! Какую невиданную ягоду княженику привёз, целое ведро (а Вадим даже не спросил, откуда ягода)! И мешок вяленых хариусов подарил, и букетик незнакомых нежных цветов, похожих на эдельвейсы (а Вадим все время таскает ей гвоздики, как ветерану труда).

Жорины поцелуи Ольге нравились меньше. Его губы непривычно пахли табаком – Вадим не курил, и Ольга тогда тоже ещё не курила, – были колючими из-за усов, влажными, и после она всегда быстро, украдкой, вытирала рот. И слушала, слушала: про речные пороги, дальние маршруты и заповедные красоты, к которым только на вертолёте можно долететь. Лобанов брал её руки, целовал ладони, щёки, губы, Ольга быстро утирала рот и думала: ах, какой у нас красивый роман.

Встречались они в его общежитии, в компании шумных весёлых людей, целовались, выйдя на кухню или на лестницу. Большего Ольга Лобанову не позволяла, – она не собиралась идти на большее и ломать семью. Она просто играла в красивую любовь, о которой так мечтала. Думала, – вот ещё чуть-чуть поживёт в этих греющих её романтическую натуру лучах мужского обожания и остановится. Обязательно остановится. Сумеет остановиться.

Лобанов взял её неожиданно, стремительно и жестко, без прелюдий и вопросов. Позвал на очередные посиделки в общаге, а компании не оказалось, – только он и она. Ну и протаранил… Это было так не похоже на секс, которым Ольга занималась с Вадимом (а больше никогда ни с кем и не занималась), что она просто оторопела, не возражала, а потом тихо плакала: «Что же теперь делать»? «Выходить за меня замуж» – подсказал Лобанов, и Ольга решила выходить. Ну а что уж теперь, вон ведь как страстно он её любит…

Когда Ольга объявила мужу, что любит другого и подаёт на развод, она ещё ждала от Вадима каких-то действий, эмоций, слов особенных. А он подержал долгую, по театральному нелепую паузу, потом сказал «Если ты так решила…». На суде муж подтвердил, что они не сошлись характерами и что жить им вместе дальше ну никак невозможно. Потом уехал в Москву, и в комнату в коммуналке, которую им с Вадимом как молодой семье выделили в своё время из жилфонда областной администрации, из общаги переселился Лобанов. Переселился, и выдал Ольге «настоящую любовь» по полной программе: с ревностью, скандалами, контролем за её жизнью и нахрапистым сексом, от которого уже через пару месяцев её стало тошнить. Оказалось, что это беременность, оказалось, что внематочная. После операции выяснилось, что детей у Ольги больше не будет никогда.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3