Наташа Труш.

Куда он денется с подводной лодки



скачать книгу бесплатно

Софья Гавриловна жестом остановила Тосю, которая хотела ей что-то сказать:

– Не возражай! Если бы ты в свое время эту «макулатуру» читала, и выводы делала, ты бы не куковала сейчас одна-одинешенька. Петька твой от тебя сбежал, потому что ему скучно стало!

– Мам, да ты-то откуда знаешь, почему Петька сбежал???

– А вот отсюда и знаю! Не было у вас с Петькой нормальной сексуальной жизни, – сказала, как отрезала Тосина мама. – Сначала всем колхозом в коммуналке ютились, потом в «хрущобе», где каждый вздох на три этажа было слышно, а потом, когда уж в нормальную квартиру перебрались, у Петьки твоего начался кризис среднего возраста. И ты ему уже светом в окне не казалась, вот и понесло его этот самый «свет» искать – на юных потянуло.


Тося развод пережила три года назад. Сначала очень тяжело было, потом, как у всех – зарубцевалось. Но вспоминать и говорить об этом она не хотела.


– Ладно, ма! Что вспоминать-то? Что было – того уж нет. Читай дальше, а мы с Ингушей удалимся посекретничать. Я тебе твой кофе сейчас принесу.


– Кофе по-морскому? – строго спросила Софья Гавриловна.

– Ну, а как иначе? Мам, ты спрашиваешь об этом каждое утро!

– Спрашиваю. Для порядка!


Софья Гавриловна пила особый кофе, с солью. Этому ее научил один знакомый «адмирал». Звание морское у него было явно пониже, но тетя Соня называла его не иначе, как «мой адмирал». И от него в семье Кузнецовых кофе «по-морскому» научились пить все. «Адмирал» давно уже отправился в лучший из миров, а память о себе оставил. И всякий раз за утренним кофе Софья Гавриловна, поднося к губам крошечную чашечку, и, глядя на черно-белое фото в книжном шкафу, непременно поминала своего друга:

– Ну, с новым днем тебя, «мой адмирал»!


– Рассказывай, что стряслось? – спросила Тоня Ингу, когда они уединились на кухне за закрытой дверью. – Стаська загулял…

Она даже не спросила. Сказала. Как само собой разумеющееся. Кризис у мужика за сорок – он и в Африке кризис.

– Если бы просто загулял… – Инга помешивала ложечкой кофе, в который забыла положить сахар. – Я даже не знаю, как сказать…

Она и правда не знала, как все выложить подруге. Сначала думала соврать, сказать, что как у всех, ее Стас загулял. Потом решила, что ей самой от этого легче не станет. Надо было озвучить правду, а это она могла сделать только в этом доме, лучшей подруге, которая – пытать будут, – не сознается.

– Мама твоя прямо в точку попала. – Инга грустно посмотрела на Тоню. – Ты только не падай, но Стас изменил мне не с женщиной…

– А с кем? – Антонина уронила тапок с ноги, который покачивала ритмично на носочке.

– С мужиком! – выдохнула, будто собралась нырнуть в воду, Инга.


Тося присвистнула. Она это умела ловко делать еще с детства.

– Не свисти! Денег не будет, – привычно отреагировала Инга.

– Не беда! Их и так нет, – ответила подруга.


Потом Инга долго и путано рассказывала, как все было, что говорил Стас, и как она себя вела.

– Вот и все.

Вещи у меня в чемодане, чемодан в машине, а мне надо придумать, где пожить. У тебя не останусь, не проси! – опередила она подругу. – Во-первых, Воронин сюда припрется и тут нудить будет. Во-вторых, мама твоя – женщина очень не глупая и проницательная, и придется ей все рассказывать. Она, судя по сегодняшнему разговору, все поймет, да того гляди, еще и оправдает Стаса. Вроде, как он по-современному поступил. Нет, у тебя не останусь. И вообще, хочу просто одна побыть. Мне, знаешь, какая мысль в голову пришла…


Мысль попросить у Тоси ключи от их дачи пришла ей в голову, когда она уже подъезжала к дому подруги. То, что там ее никогда не найдет благоверный – это точно. Дачные поселки на мшинских питерских болотах – это местечко пострашнее Бермудского треугольника. И вообще, там ее никто не знает. И самое главное: домик у Кузнецовых хоть и в садоводстве, но не в общей куче, а на отшибе. Там по берегу ручья вытянулось всего несколько участков.

Когда Кузнецовы вступали в дачный кооператив, то слегка опоздали. И им, последним в списке, отдали неудобья за ручьем у леса. Так пять участков оказались на отшибе. Вроде, и рядом, и в то же время – в стороне.

Справа от тети Сониных хором – дача одинокой старушки, которую зовут Грибушка, из-за того, что она каждое лето, даже не урожайное – с грибами. Бабушка живет в поселке круглый год. Ее соседи слева – владельцы автолавки, которая привозит продукты из города. Тоже живут в поселке безвылазно. Благодаря им, бабка Грибушка не остается без хлеба и макарон.

Слева от дачи Кузнецовых дом, который пустует уже пару лет. Хозяева лишь изредка наведывались в него. Огород зарос бурьяном, сквозь который улицы не видать. Только поле за домом они по весне засадили картошкой. И самый крайний дом – сторожка, в которой живет сторож поселка – нелюдимый, но добрейший мужик Савватий Степаныч, подкармливающий всех брошенных непутевыми дачниками кошек и собак. Вот и все соседи. Участки у всех кривые и кособокие, никто тут особо-то и не высчитывал шесть соток, поэтому жили «заручьевские» просторно и широко.


У остальных, перед ручьем, ближе к железной дороге, плотно друг к другу нарезаны были квадратики ровно по шесть соток. В городе – хрущевка, и тут хрущевка. На такую дачу Инга ни за что не поехала бы. А вот Тосины и тети Сонины неудобья обернулись для нее спасением.


– Инь! Да ты там с тоски умрешь! – Тося смотрела на подругу с жалостью. – Нет, мне не жалко – бери ключи. Мы в этом году туда не поедем – это однозначно. Да в любом случае ты бы нам не помешала, но ты-то как там будешь?!! Ты же знаешь, что там и как. Удобства во дворе! Слава богу, вода в доме есть. А с работой как? Как ты будешь ездить? Это ведь три часа в одну сторону, и столько же обратно…


– А я не буду ездить каждый день. Я все решила…


Она и правда все решила с работой. Давно уже хотела своими материалами, собранными в экспедициях на Севере заняться, да все руки не доходили. Видимо, пришло время.

– Ты уйдешь из Университета? – Тося снова с жалостью посмотрела на подругу.

– Ну, во-первых, уже почти лето, и моей работы там на куриный шаг осталось. Во-вторых… Тонь, ну, что мне не хватит что ли денег? Ты же знаешь, университет у меня совсем не для зарабатывания средств на проживание был. «Был»… Видишь, я о нем уже в прошедшем времени, – грустно сказала Инга. – И вообще, Тось, не смотри ты на меня, как на умирающую. Перевезу свои тетрадки, компьютер у меня есть, и займусь, наконец, наукой.


Она и правда собиралась серьезно поработать, но на запущенной даче Кузнецовых надо было для начала навести порядок, а это оказалось делом не легким. Софья Гавриловна, будучи дамой модной и экстравагантной, на даче жила как крестьянка. И весь хлам, скопившийся за зиму, весной перевозила за двести километров.


– Какое счастье, что у нас нет машины! – говорила иногда Тося. – Ты представляешь, сколько бы мама могла увезти на машине, если даже в сумке-тележке с колесиками она умудряется за лето перетащить туда гору барахла! На чердаке стоит сундук. Я как-то добралась до него. Думаешь, что там было?

– Что? Золото-алмазы?

– Ага! Лифчики мамины! Штук сто, наверно, атласные «чепчики» времен хрущевской оттепели! Я ей говорю: «Мам! Ну, на фига ты это сюда притащила? «Носить буду! Не выкидывать же!» – ответила! Куда носить?!! Сколько надо женщине этого добра??? Не сто же штук!

– Так ты бы выбросила, – посоветовала подруге Инга.

– Да ты что?! Она проверит сохранность, и скандала не оберешься. Пусть лежат…


Инга забралась на чердак в первый же день. Там было тепло от нагревшейся на солнце крыши. В щели и мутное чердачное окошко пробивались лучи, в которых вихрились миллиарды пылинок. Они щекотали нос так, что Инга расчихалась.

Она нашла тети Сонин сундук. В нем, и, правда, обнаружился склад атласных старых бюстгальтеров, смешных и стыдливо-уродливых, сшитых в пятидесятые годы на советской фабрике нижнего белья простенько и недорого.

А на самом дне сундука Инга нашла фотоальбомы, и от нечего делать расположилась в пыльном старом кресле, стоявшем посреди чердака, и открыла первый, сильно потертый, с металлической застежкой на толстенных корочках переплета.

В нем были старые пожелтевшие фотографии. Виды какого-то поселка или маленького городка, видимо, на севере: полузанесенные снегом улицы, скользкие деревянные мостки-ступеньки в горку и с горки, полоска воды с подводной лодкой у причала, бравые веселые моряки. На одних фотографиях – чистенькие, в парадной форме, на других – чумазые, в интерьере подводного корабля.

– Ну-ну! – сказала Инга вслух сама себе. – Это у нас единственная любоФФ тети Сони – моряки!

Тетя Соня очень любила этот старый анекдот, про то, как бабушка поучает внучку: «Любовь в жизни должна быть единственная, внученька! Вот как у меня – моряки!»


* * *


Через три дня после того, как все это произошло, на Ингу навалилась жуткая беспросветная тоска. Она, наконец, поняла, что все это было именно с ней, а не в плохом кино, как казалось сначала. Как будто действие успокаивающего укола закончилось.

Она проснулась в тот день с головной болью, с тяжестью в сердце, и – самое неприятное для нее, – с жалостью. Она жалела себя, сына, и, как это ни странно, – Стаса Воронина.

Все-таки она его любила, хоть и замуж так скоропостижно вышла назло тому, кто предал ее двадцать лет назад – поверил сплетням, и бросил.

А Стас… Инга даже по истечении двух десятков лет в браке относилась к нему с трепетом. Впрочем, было отчего. Стас был нежен и ласков, покладист, но где надо – решителен. Он не обделял Ингу вниманием, и не заставлял ее ревновать. Если даже в его жизни и были какие-то тайны, то он сумел сделать так, что Инга никогда о них даже не догадывалась. А самое главное, она помнила, как он спас ее тогда от одиночества, от детского такого горя. Он оказался лекарством от первой любви.

И вдруг… Будучи по своей природе правдоискателем – вся в отца! – Инга вдруг явственно ощутила, что это такое – правда, которую иногда лучше не знать. И ведь если бы она докапывалась, если бы, как следователь, связывала ниточки, чтобы вытянуть всю правду! Нет! Правда эта сама упала в ее руки, как плод перезрелый, и что делать с ней теперь, Инга совсем не знала.

Она понимала только одно – ее благополучная семейная жизнь рухнула в одну минуту. Потому что, после того, что она увидела своими глазами, она не представляла, как могла бы снова лечь с мужем в одну постель. Просто лечь. Обо всем остальном – ни слова! Она винила себя в том, что не позвонила заранее. Пусть бы была у Стаса его тайная жизнь. Может и не жизнь, а так, эпизод, как он сам ей сказал. Но она бы не знала об этом и смогла бы, как и прежде, жить в семье, заботиться о нем, о том, чтобы у него были свежие носки и рубашки и необходимая литература для диссертации, которой Стас занимался, блинчики по воскресеньям и соль Мертвого моря для ванны. И еще тысячи мелочей, о которых Инга никогда не забывала. Она взяла на себя добровольно заботы о муже, и делала для него все с душой. Просто, по-другому она не представляла своей роли в семье.

И вот все это рухнуло в одно мгновенье. И впереди еще были объяснения с сыном и братом, и она совершенно не представляла, как это сделать. Сказать в лоб тому и другому правду? Денис отвернется от отца, а брат… Ингмар нрава был сурового, как отец. И вправду ведь «закопать» может бывшего мужа.

Стоп! Муж еще не бывший, во всяком случае, по документам. И это еще одна больная мозоль. В случае развода, Стас теряет очень много. Сам он хоть и не последний человек в своем деле – Воронин был очень хорошим пластическим хирургом и прекрасно зарабатывал, но загородный дом принадлежал по праву наследования Инге и Денису. Так захотел старший Валевский. Стало быть, Стасу придется уходить чуть ли не на улицу. Кошмар!

Инга на мгновение забыла о себе, о том, что пока не ему, а ей пришлось уйти из отцовского дома, и не по своей прихоти, а потому что муж ее оказался слишком любопытным, и слишком современным. Ей было жалко больше не себя, а Стаса. Она вдруг всей кожей ощутила, как все плохо. Другой жизни – без семьи, – она себе не представляла. Жизни с ним после всего увиденного, она не представляла тоже. И хоть разорвись! Думать о том, что она что-то новое и добротное построит в свои тридцать семь – сомнительно. Да и не хотелось ей. Стас был родным. И это было то самое главное, что по прошествии трех дней буквально парализовало Ингу. Это было как смерть любимого человека. Только, умри он по-настоящему, ей, наверное, было бы гораздо легче.


Хандра навалилась на Ингу такая, что не радовало нежное майское солнышко, которое она так любила всегда. Она потеряла всякий интерес к жизни. Механически вставала с утра, потому что уставала лежать без сна с открытыми глазами. Механически варила кофе и выползала на крылечко. Она сидела на прогревшихся некрашеных ступеньках дома, по которым блуждали солнечные зайчики, пила, не чувствуя вкуса любимого напитка, шевелила босыми пальцами ног, и думала только о том, как прожить этот, еще один такой пустой день своей жизни.

Она знала, что должно пройти время. Трудно сказать – сколько. Когда умер отец, она залечивала душу года три. Однажды, по прошествии нескольких месяцев жизни без папы, Инга, перебирая вещи, нашла его старый свитер – отец носил его в саду, когда приезжал погостить к дочери и зятю. Свитер сохранил отцовский запах – смешанный дух хороших дорогих сигарет и любимой его туалетной воды свежести моря. Инга зарылась лицом в свитер и расплакалась. Удивительно, но после этого ей стало легче жить. Как будто ощутила его рядом, как будто он сам, откуда-то с небес, наблюдал за нею, и этой материальной вещью дал понять – там не страшно.

Свитер вскоре утратил родной запах, а Инга стала относиться к смерти иначе. Она постоянно мысленно разговаривала с тем, кого любила безумно и после жизни, и ей было хорошо оттого, что у нее есть ее маленькая тайна.


Сейчас умерла любовь. Вернее, не любовь, а семья, что было для нее синонимом любви. И сколько ей придется залечивать раны, она не знала, но догадывалась, что долго. И потому ей хотелось только одного – чтобы дни поскорее пробегали, отдаляя тот день, в который все это случилось. А время, как назло, текло медленно. Так всегда бывает.


Еще через две недели своего затворничества на даче Кузнецовых, Инга стала проявлять интерес к себе. Она внимательно разглядывала свое отражение в зеркале, и оно ей совсем не нравилось. Волосы потускнели, глаза потухли. «Женщина под сорок», хотя ей ее возраста никто никогда не давал.

И не из-за отражения в зеркале, а скорее из-за выработанной с годами привычки, она решила встряхнуться и посетить парикмахера и косметолога. Да, еще надо было забрать из дома Митрофана – лысого кота, которому без нее, наверняка, очень одиноко. Стас недолюбливал «ненормального», по его мнению, Митю, который родился без шерсти, криволапого, с усами, закрученными в крошечные штопоры. А Инга наоборот – души в нем не чаяла.

Когда Денис год назад объявил родителям, что уезжает к дяде Ингмару в Финляндию, где будет учиться в университете, у Инги будто кусок сердца отрезали. И хоть понимала она, что это когда-то произойдет, не думала, что так скоро.

С отъездом сына Инга второй раз в жизни ощутила свое сиротство. Стас, как мог, утешал ее, говоря прописные истины о том, что дети вырастают и уходят, и это нормально. Для Инги дом без Дениса опустел. Будто воздух выкачали. И этот вакуум надо было заполнить. Она уже знала – чем. Вернее, кем.


Митяя она привезла с выставки. Он был смешной и жалкий. Кот стоял на дрожащих лапах посреди кухни, как инопланетянин, прилетевший на Землю. У него были огромные глаза, усы-спирали и редкие детские волоски вместо нормальной кошачьей шубки.

Стас, увидев Митю, сел от неожиданности в прихожей под вешалкой и сказал:


– Он что, больной?

– Ну, почему больной? – возразила Инга. – Это порода такая – сфинкс.

– Он лысым так и будет? – снова спросил Стас.

Инга рассмеялась своим серебристым смехом:

– «Лысым»! Это он еще «одет»! Вот подрастет и по-настоящему облысеет.


Любви между Стасом и Митей не случилось. Митя бы и рад был его полюбить, но Стас брезгливо отдергивал руку, когда кот приходил к нему пободаться. Предлагать свою любовь, не получая взамен ласки, Митя не стал. Он любил Ингу. А когда она отсутствовала, общался исключительно с домработницей Катей, которая приезжала каждый день на своем крошечном автомобиле убирать дом, готовить и кормить Митю.


«И так, салон и Митя», – подумала с утра Инга, прикидывая, в котором часу лучше появиться дома, чтобы не встретиться там с Ворониным. По всему выходило, у Стаса был операционный день, и у Инги в распоряжении было много времени. Сталкиваться с мужем ей не хотелось вообще. Не для того она спряталась в этих болотах и сменила номер телефона, чтобы объясняться с ним. Все сказано. Дело не в «прости», которое она бы могла принять. Это понимали оба. Стас не был дураком. Жизнь раскололась. И, как это банально не звучит, – не склеить разбитую чашку.


Она провела весь день в салоне. Ее никто ни о чем не спрашивал, так как у Инги было золотое правило: с домработницей, парикмахершей, маникюршей и прочими очень милыми женщинами из сферы обслуживания, свою личную жизнь никогда не обсуждать. На то она и «личная» эта жизнь, чтобы никто не мог в ней участвовать своими советами и сплетнями. Все-таки, все эти милые женщины, которые делали Ингу красивой, ей не подружки. За их работу она им платит. А душевные разговоры – только с Тосей.

После всех намеченных и с блеском выполненных процедур Инга снова засияла. И теперь ее душевный раздрай выдавали только глаза. Да, глаза – это надолго. Это не брови выщипать. Тут время нужно, чтобы отболело.


Митя кинулся ей в ноги, едва она переступила порог дома. Воронин, как и предполагалось, был на работе. Дом сиял чистотой. Судя по всему, Катя, видя, что хозяйка не появляется, приезжала каждый день и вылизывала уголки.

– Митенька, солнышко! – Инга взяла криволапого котенка на руки, понюхала ему спинку – это у них ритуал такой был: встретились – обнюхались. Котенок громко урчал, «разговаривал», и терся носом о щеку хозяйки.

– Ну, все-все! Прости меня, маленький, я тебя не бросила, так получилось. Сейчас поедем домой… – Инга и не заметила, как новое свое пристанище «домом» назвала.


Она написала записку для Кати, чтобы та не волновалась, не найдя в доме котенка. В записке ни слова не было для Стаса. Поставив точку, Инга подумала мельком – не слишком ли это жестоко? «Не слишком»», – ответила сама себе, и, хорошенько заперев дом, поехала на дачу с заездом к Кузнецовым.


Тося встретила ее у парадной, расцеловала, едва Инга вылезла из машины, а потом уже осмотрела ее внимательно со всех сторон:

– Выглядишь в целом нормально, даже хорошо. Похудела. Тоже не так плохо. Только больше не смей! Но вот глаза… Как будто схоронила кого.

– Так я и так схоронила. – Инга поправила непослушную прядку волос, выпадавшую из-за уха. – Любовь.

– Ингуш, поверь мне: все пройдет, вечной любви не бывает. Там, где заканчивается одна, тут же освобождается место для другой.

– Бывает. И ты это знаешь. Пример – мама и папа…


Родители Инги учились в одной школе, в одном классе. А до этого ходили в один детский сад. И папа потом рассказывал, что влюбился в маму еще тогда, когда первый раз увидел ее в песочнице во дворе. У нее были очень красивые розовые бантики. Не просто капроновые, а с бархатными кружочками, как будто усыпанные красным мохнатым горошком. Папа мечтал, что у его дочки будут такие же. Но когда у них родилась Инга, таких бантиков в продаже не было. Такие были только у девочки из его счастливого детства.

Папа любил маму всю жизнь, сколько помнил себя. Тогда все в их дворе удивлялись, что у ребенка могут быть такие взрослые чувства. Вслед им со смехом говорили: «Жених и невеста!» И папа не кидался с кулаками на тех, кто так говорил. Все правильно – жених и невеста. Так и будет, только надо подрасти.


Так и было. Они поженились сразу после школы, выбрали один институт – педагогический, вместе поступили, а когда заканчивали его, то на экзамены бегали по очереди: один дежурил у коляски, в которой пищал маленький Ингмар. Это имя внуку дала прабабушка Инги по линии отца. Она рассказывала, что у Валевских в роду, кроме прадеда поляка, давшего им свою красивую фамилию, было немало ингерманландцев – петербургских финнов.

От бабушки своей Эдвард Валевский унаследовал любовь к истории, начал заниматься генеалогией, нарисовал «дерево» своего рода, и нашел своих многочисленных родственников в Финляндии и Эстонии. А в конце 90-х ему неслыханно повезло: на него свалилось наследство одинокого финского дяди Эйно, который был безумно рад, что на старости лет его нашли родственники. И было это все не седьмая вода на киселе, а по-настоящему: с деревенскими метриками и записями в амбарных книгах о рождении, и даже со старинными черно-белыми фотографиями, сохранившимися у членов некогда большой и дружной семьи, раскиданной ныне по всему северо-западу, не только российскому и карельскому, но и финскому. Так Эдвард Валевский стал владельцем крупной судовой компании и еще кучи мелких фирм и фирмочек в Финляндии. К тому времени он был уже одинок: его единственная на всю жизнь любовь – хрупкая ленинградская девочка Оленька с васильковыми глазами умерла от банального заражения крови.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное