Найджел Клифф.

Подмосковные вечера. История Вана Клиберна. Как человек и его музыка остановили холодную войну



скачать книгу бесплатно

«Я не могу играть без зубов», – стал ныть он. «А ты просто не улыбайся, – ответила ему Рилдия. – А остальное в твоих руках и в руках Бога».

Так постепенно мать создала из Клиберна идеального исполнителя: ребенка-шоумена, который умеет держаться на публике, выглядит старше своих лет и отчаянно хочет понравиться всем своим знакомым, что в маленьком городке означает – просто всем. Только он знал, каким острым бывает нервное напряжение перед каждым концертом, – он ведь выступал с четырех лет. с*то не Рыл страх сцены: это было мучительное чувство ответственности по отношению к прекрасной музыке, которую ему предстояло исполнять, и к зрителям, которым он должен был служить.


Ван в возрасте девяти лет

* * *

Когда Вану исполнилось десять лет, Харви принял важное решение. «Ну ладно, молодой человек, – сказал он. – Будь что будет. Если решил – вперед. Только не останавливайся на полпути. Если собираешься стать пианистом, то старайся стать лучшим» [ТМ1]. Отец построил над гаражом специальный музыкальный кабинет, в котором Ван мог заниматься когда хотел и сколько хотел. Теперь он проводил за инструментом по три часа в день, если позволяли занятия в школе – то по четыре, а в конце концов стал проводить там по пять часов ежедневно. Иногда он восставал против такого распорядка дня, но Рилдия не останавливалась и перед моральным шантажом.

Однажды, когда Ван стал отказываться от продолжения занятий, Харви сказал, что ему очень хочется сходить в кино. «У меня сердце кровью обливается, – заявила Вану Рилдия, – но мы должны показать, что мы сильны. Нет, мы никуда не пойдем, что бы кто ни говорил!» И Ван пошел к роялю, униженно твердя себе, какой же он плохой мальчик, и преодолел пассаж, который у него не получался. «Спасибо, мама, спасибо, папа, – сказал он после этого. – Теперь я понимаю, что вы только хотели мне помочь» (см. предыдущую сноску). Рилдия вышла из комнаты, но не раньше, чем он увидел, что она плачет. Ну а когда Ван демонстрировал настоящее непослушание, к нему применялось самое страшное наказание: ему запрещали слушать трансляцию субботнего концерта из Metropolitan Opera по радио NBC Blue Network.

Он обожал оперу с четырех лет и не шелохнувшись просидел на генеральной репетиции и трех исполнениях «Кармен». Он хотел петь баритональным басом, исполнять партии очаровательного тореадора Эскамильо, шефа полиции и тирана Скарпиа или мятущегося царя Бориса Годунова… Но в переходном возрасте у него сломался голос, после чего его в лучшем случае можно было назвать ровным баритоном.

Если на оперу Клиберны ходили от случая к случаю, то посещение концертов было частью плана подготовки Вана. Иногда ему казалось, что он вырос на хайвее № 80, проходившем по тем местам, где леса уступали место перелескам, а потом открытым равнинам. Клиберны мчались в Даллас или какой-нибудь другой город, где играл знаменитый исполнитель, не обращая внимания на кровотечения из носа, которые постоянно преследовали Вана (они начались в возрасте восьми лет, когда Ван переболел скарлатиной, с тех пор комплект салфеток всегда был у него под рукой) [ТМ1].

На обратном пути Ван всегда спал на заднем сиденье. Шуршание шин по асфальту так ему нравилось, что однажды, на пороге подросткового возраста, он объявил, что хочет стать таксистом. Матери эта идея не понравилась, что понятно [ТМ1]. (Был еще один вариант – проповедник.)

Шуршание шин по асфальту так ему нравилось, что однажды, на пороге подросткового возраста, он объявил, что хочет стать таксистом.

Он никогда не был обычным ребенком и осознавал это. Ко времени перехода в старшие классы школы в Килгоре он вытянулся, как стебель фасоли дождливой весной, и неудивительно, что баскетбольный тренер по фамилии Брэдфорд предложил ему заняться именно этим видом спорта. Рилдия вежливо попросила тренера оставить мальчика в покое. Точнее, она сказала, что оценила его интерес, но это невозможно: пальцы ее сына застрахованы на миллион долларов и созданы для игры на фортепиано, а не для отбора мяча или дриблинга[26]26
  По воспоминаниям тренера Бредфорда. Gay Wayne Lee. Rildia Cli-burn, Mother of Famed Pianist, Dies // FWS-T. – 1994. – August 4.


[Закрыть]
. Директора школьного оркестра Рилдия встретила более дружелюбно; Ван завел себе форму, научился играть на кларнете и спокойно маршировал с оркестром по кромке поля, когда «Бульдоги» проводили свой очередной матч. Но, когда Ван перешел в среднюю школу, Рилдия обратилась к учителю физкультуры Бобу Уотерсу с просьбой, чтобы он поговорил с директором школы К. Л. Ньюсомом и тот вообще освободил Вана от занятий спортом [ТМ1]. Однажды, когда Ван играл в мяч на улице с друзьями, он все-таки ухитрился повредить палец, и тогда мать вообще запретила игры такого рода; больше он спортом не занимался.

Потом Ван получил главную роль мистера Бельведера [ТМ2], «усатого няня» с таинственным прошлым, в самодеятельной школьной постановке пьесы «Ловко устроился», но был вынужден от нее отказаться: Рилдия решила, что репетиции отнимают слишком много времени у занятий музыкой. Ван протестовал, но в слабой форме: он возглавил драмкружок и кружок по изучению испанского языка, а также стал членом ученического совета [ТМ1].

Школьным товарищам нравились его смешливость, неусидчивость, дружелюбие и озорной характер, но на общение с друзьями у него оставалось очень мало времени. Он отчаянно влюбился в молодую учительницу латыни Уинифред Гамильтон и переживал вместе с другим мальчиком, который тоже был в нее влюблен ([ТМ1], Мартин взял интервью у Майкла Гелена, другого влюбленного в нее ученика). Но те несколько девушек, с которыми ему удалось познакомиться, все до одной были ученицами Рилдии.

В душе Ван чувствовал, что мать лучше разбирается в таких делах. Она научила его много работать, чтобы на публичных концертах казалось, что ему все дается легко. Она научила его играть так, чтобы клавишный ударный инструмент пел, как струнный. Она научила его играть с такой скоростью, чтобы он мог по достоинству оценить музыку. Она убедила его в том, что музыка, которая играется более медленно, но с большей ритмической точностью, звучит лучше, чем в том случае, когда ноты наседают друг на друга. Музыка – это дело серьезное, учила Рилдия: «Она возбуждает оба полушария мозга и оживляет душу». Это ее изречение, как и другие, накрепко засело в его голове: «Прежде чем играть, надо пропеть»; «Нужно находить певучий звук», «Слушай сердце звука»; «Первым инструментом был человеческий голос»… Однажды она повезла Вана на прослушивание к известному испанскому пианисту Хосе Итурби, звезде киностудии Metro-Goldwyn-Mayer. Итурби сказал: «У вас уже есть наилучший учитель». «Вот видишь, мама?» – заявил Ван и решил навсегда отказаться от учебы у кого-либо еще[27]27
  Fredrickson Dolores. Van Cliburn Remembers His Remarkable Mother // Clavier. – 1996. – March.


[Закрыть]
.

Итак, с ним всегда была мама, но и папа, конечно, был где-то недалеко. «Сынок, – говорил он ему всякий раз, когда покидал дом в поисках сырой нефти по сходной цене. – Сынок, теперь ты позаботься о маме»[28]28
  Davidson John. Every Good Boy Does Fine // Texas Monthly 15, № 5. – 1987. -P. 172.


[Закрыть]
. Он понимал своего сына лучше, чем многие другие отцы понимают своих сыновей в переходном возрасте – этом ледниковом периоде эмоций и чувств. Если кто-то из друзей предупреждал отца о рисках, связанных с воспитанием вундеркинда (было много примеров того, как ярко вспыхивали юные дарования – и как быстро жизнь поедала их таланты), то он отвечал, что к Вану это относится меньше всего. Ван любил компанию взрослых, их внимание и их рассказы о прошлом. В возрасте восьми лет он прочитал свою первую книгу об антикварном английском серебре (его тетя была экспертом в этой области) и выучил наизусть все маркировки. Еще в молодости он говорил, что родился стариком. Все самое красивое для него было в прошлом, и музыка была его машиной времени.

* * *

Когда закончилась Вторая мировая война, желание Вана посетить Россию поблекло, как старая фотография, оставив только ностальгические воспоминания. Но теперь он был пропитан русской музыкой, и это давало ему почти те же самые ощущения. Рилдия с удовольствием напоминала ему, что он из третьих рук получил наследие великих мастеров, Ференца Листа и Антона Рубинштейна, не забывая добавить, что сама она получила его из вторых рук. В глубинке Восточного Техаса она сохранила огонь романтизма, романтизма чистого и истинного, незапятнанного современным влиянием, и передала его, как эстафету, своему сыну. А он теперь обладал экспрессией, физическими данными и естественным благородством исполнения, которые идеально сочетались с грандиозным и выразительным русским стилем.

Первый большой шанс продемонстрировать свои таланты выпал Вану в возрасте двенадцати лет. В список произведений, допущенных к исполнению на ежегодном музыкальном конкурсе, который проходил в Техасе под эгидой Texas Gulf Sulphur Company, был включен Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром. Ван разучил и запомнил его за двадцать один день (Рилдия отмечала каждый из этих дней на грифельной доске) и выиграл приз в двести долларов [PFJA] (в этой же папке есть записка от руки, в которой говорится о призовых в 250 долларов). Затем он сыграл его с Хьюстонским симфоническим оркестром. Пухлый розовощекий мальчик с вьющимися рыжими волосами в твидовом костюмчике и рубашке с отложным воротником широко улыбался, сидя за роялем, а играл так, как будто родился сто лет назад[29]29
  12 апреля 1947 года. Звукозапись txu-hs-0048, «Houston Symphony Concert, Apr. 12, 1947», Austin Fine Arts Library, University of Texas.


[Закрыть]
. В финале все – и оркестр, и зрители – вскочили со своих мест. Казалось, что румяный ребенок таинственным образом передал зрителям душу Чайковского, самого русского из всех русских композиторов.

Наверное, это хорошо, что Ван не смог посетить родину Чайковского, потому что она тогда имела мало общего со страной его мечты. Не прошло и двух лет после окончания Второй мировой войны, как между Советским Союзом и его бывшими союзниками началась холодная война. За Кремлевскими стенами, вид которых будил детские фантазии Вана, Иосиф Сталин приказал своим ученым изготовить точно такие же атомные бомбы, как те, что США взорвали над Хиросимой и Нагасаки. По мере того как диктатор стремился обеспечить безопасность, играя судьбами соседних народов, в Европе все ниже опускался железный занавес, а ее восточная часть оказалась под властью тоталитаризма. В Советском Союзе относительные свободы, обретенные после войны, отступили перед новой волной страха. Снова на улицах появились черные фургоны «тайной полиции», словно в насмешку украшенные рекламой дефицитного мяса и советского шампанского. Снова вошли в обычай пытки, выбивание признаний, фиктивные судебные процессы, массовые депортации, казни и подстроенные «несчастные случаи».

Сталин, фанатичный потребитель культуры, который тридцать раз смотрел «Лебединое озеро» Чайковского, считал музыку полезным инструментом идеологии.

Чтобы изгнать из страны последствия взаимодействия с западными союзниками во время войны, Сталин начал кампанию по ликвидации следов иностранного влияния в советском обществе. Особенно это касалось влияния США, которые из уличных громкоговорителей называли «поджигателем войны и империалистическим угнетателем»[30]30
  Tzouliadis Tim. The Forsaken. – London: Little, Brown, 2008. – P. 259.


[Закрыть]
. Художественная жизнь в таких условиях также оказалось очень уязвимой, а из всех видов советского искусства первой пострадала классическая музыка.

Высокое искусство выжило в русской революции благодаря ведущей роли интеллигенции, которая объявила, что искусство принадлежит народу. Ленин представлял себе концертные залы, набитые рабочими, которые будут становиться лучше под влиянием классических произведений. Сталин, фанатичный потребитель культуры, который тридцать раз смотрел «Лебединое озеро» Чайковского, считал музыку полезным инструментом идеологии. В 1936 году диктатор заманил в Россию Сергея Прокофьева, который провел почти два десятилетия в изгнании, в Америке и Европе. Казалось, теперь он повернулся лицом к нему и к Дмитрию Шостаковичу, который стал соперником Прокофьева в борьбе за звание величайшего советского композитора. Но в феврале 1948 года Центральный Комитет Коммунистической партии издал постановление, которое содержало нападки на этих и других ведущих композиторов[31]31
  Эти события начались в январе 1948 года, после того как Сталин резко отрицательно отозвался об опере Вано Мурадели «Великая дружба». Осуждения оперы продолжились на многочисленных собраниях, в постановлении ЦК КПСС от 10 февраля и на Первом Всесоюзном съезде советских композиторов, который проходил 19–28 апреля. См. Tomoff Kiril. Creative Union: The Professional Organization of Soviet Composers, 1939–1953. – Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006. – P. 122–151; SkansPer. The 1948 Formalism Campaign // Ian MacDonald, The New Shostakovich. – London: Pimlico, 2006. – P. 322–334; Schwarz Boris. Music and Musical Life in Soviet Russia, 1917–1970. – London: Barrie and Jenkins, 1972. —P. 213–228.


[Закрыть]
. Они обвинялись в проявлениях буржуазных тенденций. В советском лексиконе, где многие слова приобрели значения, противоположные обычным, слово «буржуазный» означало «авангард западного происхождения». В паре с ним использовался термин «формализм», что означало творчество, не стесненное никакими ограничениями. Такая «вырожденческая музыка» отвергалась как трудная для понимания и, следовательно, бесполезная для развития пролетарской культуры. На ее место ставился социалистический реализм, который был призван изображать не настоящую жизнь, а скорее жизнь в некоем идеальном пролетарском раю. На практике такой подход выродился в написание множества плохих и тяжеловесных подражаний Чайковскому, приправленных напевными мелодиями и «зовущими на подвиги» героическими темами. Гонорары композиторам платило государство; от него же они получали определенные привилегии. В силу этого до тех пор, пока композиторы повиновались указаниям партии, их материальное положение никак не соотносилось с их талантами.

Это стало совершенно очевидно, когда выступавшие на Первом всесоюзном съезде советских композиторов заклеймили музыку «товарища Прокофьева» как «хрюканье и царапание» и высмеяли творчество «товарища Шостаковича» за «зашифрованность, нервозность, обращение к миру уродливых, отталкивающих, патологических явлений»[32]32
  Sixsmith Martin. The Secret Rebel // Guardian. – 2006. – July 15.


[Закрыть]
. Оба композитора были названы «врагами русской музыки»[33]33
  Tomoff Kiril. Creative Union: The Professional Organization of Soviet Composers, 1939–1953. – Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006. – P. 123.


[Закрыть]
.

В сталинской России это угрожало не только карьере, но, возможно, и жизни. Прокофьев обнаружил, что многие из его произведений запрещены, а остальные не исполняются из-за страха вызвать официальное неудовольствие. Погрязший в долгах композитор уединился на даче, чтобы сохранить энергию для творчества. Жившая отдельно от Прокофьева жена Лина, испанка, была арестована по обвинению в шпионаже и помещена на Лубянку, в желтое здание тюрьмы в неоклассическом стиле, находившейся в самом сердце советского полицейского государства. После девяти месяцев пыток ее приговорили к двадцати годам лагерей строгого режима. Так она оказалась в ГУЛАГе, печально известной сети принудительных трудовых лагерей, разбросанных по всей территории Советского Союза. Приговор, основанный на выбитых признательных показаниях, был не более чем бюрократической формальностью; достаточно сказать, что в те дни существовал даже специальный термин для обозначения супругов и детей осужденных – «член семьи изменника Родины».

Я… начал говорить языком, непонятным народу… я знаю, что партия права, что партия желает мне хорошего. Я искренне благодарен за критику…

Что касается Шостаковича, то он еще раньше, в 1936 году, был ошельмован и подвергнут остракизму, причем настолько страшному, что в течение нескольких месяцев его жизнь буквально висела на волоске. Новые атаки он встретил с ужасающим смирением.

«Опять, – писал он в открытом письме, – я уклонился в сторону формализма и начал говорить языком, непонятным народу… я знаю, что партия права, что партия желает мне хорошего. Я искренне благодарен за критику»[34]34
  Письмо в журнал «Советская музыка», 1948. Цит. по: Rasmussen Karl Aage. Sviatoslav Richter: Pianist: Trans. Russell Dees. – Boston: Northeastern University Press, 2010. – P. 124.


[Закрыть]
.

Несмотря на это, музыку Шостаковича бойкотировали, его семью лишили всех льгот, а сам был уволен с работы в Ленинградской консерватории, где композиторы тайно обвиняли друг друга в формализме в надежде отвести схожие обвинения в адрес их собственных работ. Переходивший от спокойствия к вспыльчивости, от оправданий к раздражительности Шостакович синхронизировал часы в своей квартире, одержимо занимался уборкой, проверял эффективность работы почтовой службы, отправляя открытки самому себе…

В системе, где слово одного человека является законом, судьба другого человека может меняться с головокружительной скоростью. В 1949 году Сталин решил, что нужно направить Шостаковича в качестве делегата на Всеамериканскую конференцию в защиту мира (Cultural and Scientific Conference for World Piece), которая должна была состояться в марте в Нью-Йорке. Эта встреча была одним из самых смелых и успешных мероприятий Коминформа (Информационного бюро коммунистических и рабочих партий), который Сталин основал за два года до этого как щедро финансируемый канал координации международной политической борьбы. Конгресс проходил в залах гостиницы Waldorf-Astoria, выполненных в стиле ар-деко. Среди делегатов были американские либералы, в том числе композиторы Леонард Бернстайн и Аарон Копленд, которые высказались в пользу мирного сотрудничества. Но другие либералы организовали пикет, один из участников которого размахивал плакатом «Шостакович! Прыгай в окно!», намекая на недавний случай побега из генконсульства учительницы советской школы в Нью-Йорке[35]35
  Klefstad Terry. Shostakovich and the Peace Conference // Music&Politics 6. – 2012. – No. 2.


[Закрыть]
.

Шостаковича представляли как выдающегося музыканта, свидетеля величия советской культуры, но роскошные условия проживания не могли компенсировать унижения, от которого он очень страдал. Когда на официальной пресс-конференции музыкант встал, по его лицу пробежал тик[36]36
  Wilson Elizabeth. Shostakovich: A Life Remembered. – London: Faber, 1994.-P.462.


[Закрыть]
. Опустив глаза, скрытые за толстыми стеклами очков в проволочной оправе, он начал читать подготовленное заявление, обвиняя западных «разжигателей ненависти» в «подготовке мирового общественного мнения к переходу от холодной войны к прямому противостоянию»[37]37
  NYT. – 1949. – March 28.


[Закрыть]
. В зале находился родившийся в России композитор Николай Набоков, который, как и его двоюродный брат Владимир, бежал от революции и принял американское гражданство. Набоков наблюдал, как Шостакович дрожащим голосом читал документ. Когда композитору оставалось дочитать совсем немного, он перешел на мягкий «радиобаритон» и хотел уже закончить свою речь, но тут Набоков решил показать фальшь происходившего[38]38
  Nabokov Nicolas. Old Friends and New Music. – London: Hamish Hamilton, 1951. – P. 204.


[Закрыть]
. Вскочив на ноги, он громко спросил, поддерживает ли композитор действия советских властей, которые недавно поливали грязью его великого соотечественника Игоря Стравинского. Шостакович преклонялся перед Стравинским как композитором, хотя и не всегда высоко ценил его как человека. Но тут он был вынужден как попугай повторить официальную точку зрения. Для Набокова это стало достаточным доказательством того, что Шостакович был не свободным человеком, а послушным орудием своего правительства[39]39
  Saunders Frances Stonor. Who Paid the Piper? The CIA and the Cul tural Cold War. – London: Granta, 1999. – P. 196.


[Закрыть]
.

Позже в том же году в своей оратории «Песнь о лесах» Шостакович превознес Сталина как «великого преобразователя природы» и таким образом вторично себя реабилитировал. Набоков тем временем стал генеральным секретарем базировавшегося в Париже Конгресса за свободу культуры. Эта организация, созданная ЦРУ, тайно финансировала умеренно левых европейских интеллектуалов в противовес крайне левым европейским интеллектуалам, которые утверждали, что культура и коммунизм подходят друг к другу лучше, чем культура и либеральная демократия. Среди многочисленных проектов Конгресса важную роль играли музыкальные события, в том числе организованный в Париже фестиваль «Шедевры XX века», призванный подхватить эстафетную палочку модернизма, которую обронили Советы. Главным событием фестиваля стал балет «Весна священная» Игоря Стравинского, которого Набоков нашел в Лос-Анджелесе и привез в Париж.

«Это ведь Римский-Корсаков, – объяснил сотрудник фонотеки, – а мы не должны передавать ничего русского».

Музыка больше не была мостом между Востоком и Западом; наоборот, обе стороны манипулировали ею, подчеркивая свои различия. Культурная пропасть стала еще шире, когда Советы в августе 1949 года провели испытание своей первой атомной бомбы, Китай через несколько месяцев после этого события попал в руки коммунистов Мао Цзэдуна, а американская армия летом следующего года начала военную кампанию в Корее. Тогда же Америка стала жертвой истерии о «красной угрозе», раздутой сенатором Джо Маккарти, который стремился отыскать коммунистов и им сочувствующих во всех сферах общественной жизни, в том числе в классической музыке[40]40
  В разное время велись расследования относительно Элмера Бернстайна, Леонарда Бернстайна, Аарона Копланда, Лины Хорн и Димитриса Митропулоса.


[Закрыть]
. В такой удушающей атмосфере все русское оказалось за пределами дозволенного. Пример: один из продюсеров на радиостанции «Голос Америки», вещавшей на зарубежные страны, попросил фонотеку подобрать запись популярного произведения под названием «Песня индийского гостя», но обнаружил, что ненавистники «красных» запретили выпускать это произведение в эфир. «Это ведь Римский-Корсаков, – объяснил сотрудник фонотеки, – а мы не должны передавать ничего русского»[41]41
  Saunders Frances Stonor. Who Paid the Piper? The CIA and the Cultural Cold War. – London: Granta, 1999. – P. 196.


[Закрыть]
.

Коротко стриженным американским пианистам, которые достигли совершеннолетия в 1950-х годах, нравились стальные тона и тугие ритмы современной музыки. Началась новая волна популярности немецких композиторов: бесспорными хозяевами сцены стали Бах, Моцарт, Бетховен и Шуберт. Что же касается русской музыки и всего романтического репертуара с его культом вдохновенного виртуоза (в том числе венгра Листа и поляка Шопена), то все это внезапно оказалось столь же немодным, как напудренные парики и дуэль на пистолетах на восходе солнца. Для семнадцатилетнего музыканта с копной светлых волос, который осенью 1951 года приехал в Нью-Йорк, это стало настоящим потрясением.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное