Найджел Клифф.

Подмосковные вечера. История Вана Клиберна. Как человек и его музыка остановили холодную войну



скачать книгу бесплатно

Моему сыну Орландо


MOSCOW NIGHTS


Copyright © 2016 by Nigel Cliff


Фото на переплете:

© Николай Науменков / Фото ИТАР-ТАСС

Введение

28 мая 1958 года с неба над Бродвеем, словно снег, падали конфетти, отчего серый нью-йоркский день казался еще темнее. Порывы ветра кружили конфетти над толпами восторженных людей, размахивавших флагами. Маршировали школьные оркестры, со знаменами строем шагали пожарные команды… А в центре всего этого неистовства находился молодой американец. Скрестив руки у сердца, он с отстраненной улыбкой сидел на заднем сидении кабриолета «Континенталь», словно не веря в реальность происходящего. Высокий, худой и светловолосый, как Чарльз Линдберг (американский летчик, первым перелетевший Атлантический океан в одиночку. – Примеч. ред.), он не был пилотом, установившим новый рекорд. Он не был ни атлетом-олимпийцем, ни государственным деятелем мирового масштаба, ни победителем в войне. Всю эту суматоху вызвал 23-летний пианист из маленького техасского городка, который недавно принял участие в музыкальном конкурсе.

– Что тут такое творится? – прокричал полицейскому остановившийся таксист. – Парад? В честь пианиста?! [VCL, 131].

Таксист был прав. Ни один музыкант никогда не удостаивался такой чести. Ни один американский пианист не попадал на первые полосы газет, не говоря уже о том, чтобы его имя стало именем нарицательным. Но конфетти кружились, тамбур-мажоры жонглировали своими жезлами, а сто тысяч жителей Нью-Йорка туманным майским утром лезли на крыши машин, кричали что-то ободряющее и рвались расцеловать молодого пианиста… Летом 1958 года Ван Клиберн был не только самым известным американским музыкантом. Он был едва ли не самым известным человеком в Америке и, наверное, самым известным американцем в мире – если не считать президента США[1]1
  Как отмечалось в программе выступления Далласского симфонического оркестра в 1958 году, победа в Конкурсе имени Чайковского «сделала сегодня господина Клиберна самым известным пианистом, если не сказать самым известным человеком в Соединенных Штатах» [VCJA].


[Закрыть]
.

Странное дело, несмотря на то что Соединенные Штаты и Советский Союз были непримиримыми противниками в опасной холодной войне, русские сошли с ума от Клиберна еще до того, как это сделали американцы. Всего два месяца назад он приехал в Москву – долговязое чадо с широко раскрытыми глазами, впервые в жизни отправившееся в зарубежную поездку, чтобы попытать счастья в Первом Международном конкурсе имени П.

И. Чайковского. Тогда обстановка в мире была столь напряженной, что даже музыкальные таланты считались не более чем боеприпасами в сражении мировоззрений. И все понимали, что Советы приоткрыли дверь только для того, чтобы доказать, что их виртуозы – лучшие в мире. Тем не менее в этот раз, в самый разгар холодной войны, кому-то пришлось разорвать заранее заготовленный сценарий: реальная история Конкурса имени Чайковского вышла за границы воображения самого гениального пропагандиста. В тот момент, когда молодой американец с потрясающими льняными локонами сел за рояль, по всему Советскому Союзу был нанесен удар из нового мощнейшего оружия. Этим оружием была любовь: любовь одного человека к музыке, которая воспламенила страстную любовную связь между ним и целым народом.

Он появился в самый драматический момент. Пять месяцев назад Советский Союз сенсационно обошел США в космосе. Даже сейчас блестящие металлические спутники пролетали над крышами американских домов, которые внезапно оказались беззащитными перед новой угрозой с неба. В эту эпоху галлюцинаций и паники Ван Клиберн приобрел все атрибуты рок-звезды: аншлаги на стадионах, платиновые альбомы, визжащих фанаток и мстительных соперников. Неправдоподобная степень его известности стала очевидна в тот момент, когда чикагский клуб поклонниц Элвиса Пресли изменил своему кумиру и превратился в фан-клуб Вана Клиберна. Ван Клиберн не только приобщил миллионы людей к классической музыке. Он был больше, чем пианист, – это был талисман, на котором сфокусировались надежды на то, что своей музыкой он может исцелить наш безумный мир.

Клиберн тоже надеялся на такой исход, но в тот момент, когда юношу настигла слава, он оказался в ловушке. Наивный человек, призванный играть глобальную роль. Обаятельный кумир толпы, озабоченный неприкосновенностью личной жизни. Образец благочестия с характером бунтаря. Человек с задатками вождя, но при этом безнадежно бездеятельный. Американский патриот, который полюбил коммунистическую Россию. Мужчина-ребенок, который в молодости был стариком, а в старости – молодым. Обожатель аристократии, который гордился своими скромными техасскими корнями. Застенчивый человек, приукрашавший собственную легенду. Ван Клиберн одновременно и был, и не был таким, каким казался. Холодная война переходила от одного кризиса к другому, а он продолжал играть, возвращаясь в своих мыслях к Москве. Его принимали президенты и члены Политбюро, за ним следили ФБР и КГБ, а он тщательно охранял свой секрет, раскрытие которого угрожало за один вечер разрушить его судьбу. В те дни, когда сталкивались между собой идеологии, невысоко ценившие человеческую жизнь, он не мог ничего изменить и наблюдал, как трагически складываются судьбы некоторых из его коллег-конкурсантов. Когда же отношения между сверхдержавами стали хуже некуда, он внезапно исчез из виду и стал самым знаменитым отшельником Америки. На первый взгляд, его музыкальная миротворческая миссия лопнула, как воздушный шарик. Но когда миру показалось, что все потеряно, легенда Вана Клиберна, отвечая на вызов истории, начала новую жизнь.

Книга, основанная на многочисленных интервью и новых документах из российских и американских архивов, впервые полно рассказывает историю жизни Вана Клиберна и Конкурса имени Чайковского. Эта история неразрывно связана с холодной войной, которая превратила музыкальный конкурс в событие мирового значения, и с ее основными действующими лицами, в частности с Никитой Хрущевым и президентами США, с которыми он имел дело: Эйзенхауэром, Кеннеди, Джонсоном и Никсоном. Повествование также проведет вас через замечательные фортепианные концерты Чайковского и Рахманинова. Эти высшие достижения романтизма служили удивительным звуковым фоном событий на протяжении всех трех десятилетий глобального противостояния.

Если история Вана Клиберна сегодня резонирует особенно сильно, то происходит это потому, что текущие события опередили написание этой книги. Перед нами снова открылось окно в недавно существовавший и, казалось бы, навсегда исчезнувший мир, и вид, открывающийся сегодня из этого окна, слишком хорошо нам знаком. В то время как мы слышим разговоры о новой холодной войне, наверное, стоит вспомнить, что Россия и Америка уже были в долгих отношениях любви-ненависти. Обе страны примерно в одно и то же время стали мировыми державами. Оба полиэтнических государства одной ногой стояли в древней утонченной Европе, а другой – на огромных диких просторах. Обе страны исповедовали экстремистскую идеологию и утопически воспринимали собственную идентичность. Если Америка – это сияющий град на холме, то Россия – это третий Рим и потир истинной веры, будь то вера православная или коммунистическая. В то время как Америка несла счастье через свободу, Россия стремилась к стабильности через автократию. И если в Америке главными героями стали бизнесмены и промышленники, то в России это были художники, которые сумели заглянуть в неизведанные глубины человеческой души.

Конфликт между этими молодыми-старыми странами определил весь ход истории во второй половине XX века. Произошло это не только из-за военной мощи двух держав, но и из-за жесткого выбора, обусловленного их совершенно разными воззрениями на природу человека. Тем не менее где-то в глубине этих воззрений была общая основа – нужно было только заново ее открыть. Кажется неожиданным, что это было сделано с помощью музыки, но в некотором смысле такой процесс означал возвращение к истокам. В конце XIX – начале XX века не было на земле места, где любили бы русскую музыку больше, чем в Америке. Даже в самой России ее так не любили.

Прелюдия в двух частях

Немного о Чайковском

К 1874 году прошло восемь долгих лет с тех пор, как Московская консерватория открыла свои двери для Петра Ильича Чайковского. К этому времени он числился профессором по классам свободного сочинения, теории, гармонии и инструментовки. Пышное название должности полностью противоречило бессистемным выплатам преподавателю (они составляли 50 рублей в месяц), и 34-летний музыкант подрабатывал случайными публикациями критических обзоров. Обе работы отвлекали Чайковского от композиторской деятельности, которая, впрочем, не приносила ему ничего, кроме чуть теплых похвал. Для русских его музыка была слишком западной, для европейцев – слишком незатейливой. Венский критик Эдуард Ханслик, который написал рецензию на премьеру скрипичного концерта Чайковского (Neue Freie Presse, 5 декабря 1891 года), пренебрежительно сравнил ее с «бессмысленными и мрачными увеселениями русского церковного праздника», где «нет ничего, кроме затертых, опустошенных лиц, грубых ругательств и запаха дешевого спиртного». Поэтому, когда в том же году Чайковский начал писать свой первый фортепианный концерт, он решил объединить в нем западные и русские музыкальные практики в произведение нового стиля, которое получило бы всеобщее одобрение и наконец позволило бы ему оставить свою постылую должность. Проще говоря, он задумал большую виртуозную работу по освоению броских народных тем. Одни из этих мелодий он слышал от слепых нищих на рынке, другие были взяты из русских и украинских народных песен, кроме того, он использовал мелодию французской шансонетки «II faut s’amuser danser et rire». К концу декабря концерт был вчерне готов. Чайковский хотел посвятить его Николаю Рубинштейну, основателю и директору Московский консерватории, прекрасному пианисту. Композитор надеялся, что Рубинштейн согласится стать первым исполнителем его концерта. В канун Рождества, перед тем, как отправиться на праздничный вечер, Рубинштейн попросил Чайковского наиграть ему весь концерт[2]2
  Реконструкция разговора основана на письме Чайковского к его патронессе Надежде фон Мекк (1887), цит. по Warrack John. Tchaikovsky. – New York: Charles Scribner’s, 1973. – P. 78–79.


[Закрыть]
.

Когда двое встретились в опустевшем здании консерватории и выбрали аудиторию, на город уже опустились сумерки. Падавший снег приглушал звон колоколов, который сопровождал Царские часы, и голоса девушек, ожидавших, когда судьба назовет им имена суженых[3]3
  Вечер перед Рождеством (6 января) в православии знаменует собой начало славянского праздника Святки, когда девушки гадают «на суженого» с помощью растопленного воска и зеркал. Великие, или Царские, часы, молитвы в канун Рождества, связаны с императорскими службами в соборе Святой Софии в Константинополе.


[Закрыть]
. В классе было тихо. Чайковский занял свое место за роялем, Рубинштейн приготовился слушать.

Композитор сыграл бурную первую часть. Рубинштейн не пошевелился и не произнес ни слова. Опасаясь худшего, Чайковский исполнил все произведение – и в комнате снова повисла тишина.

– Ну что же? – не выдержал он.

Рубинштейн заговорил тихо, потом все громче и, наконец, как показалось Чайковскому, перешел на тон Зевса-громовержца. Концерт никуда не годится, играть его невозможно, сочинение это плохо, тривиально и пошло. Некоторые пассажи настолько избиты и так неловки, что их и поправлять нельзя, а другие… Это украдено оттуда-то, а то – оттуда-то. Рубинштейн бросился к роялю и сыграл грубые пародии на некоторые из пассажей Чайковского: «Вот, например, это – ну что это такое?. – При этом указанное место исполнялось нарочито карикатурно. – А это? Да разве это возможно?!» И Рубинштейн убежал прочь, оставив после себя густой дух презрения и разочарования.

Чайковский, который очень ревниво относился к собственной музыке, почувствовал себя оскорбленным. «Посторонний человек, попавший в эту комнату, мог бы подумать, что я – маньяк, бездарный и ничего не смыслящий писака, пришедший к знаменитому музыканту приставать с своей дребеденью», – напишет он своей покровительнице Надежде фон Мекк спустя три года после этих событий, и из письма видно, что композитор все еще обижен и огорчен. «Я вышел молча из комнаты и пошел наверх, – пишет Чайковский. – Скоро явился Рубинштейн и… позвал меня в одну из отдаленных комнат. Там он снова повторил мне, что мой концерт невозможен, и, указав мне на множество мест, требующих радикальной переработки, сказал, что если я к такому-то сроку переделаю концерт согласно его требованиям, то он удостоит меня чести исполнить мою вещь в своем концерте».

«Я не изменю не единой ноты, – ответил возмущенный композитор. – Я напечатаю партитуру в том самом виде, в каком она находится сейчас!» Точнее, Чайковский сделал в партитуре лишь одно изменение: он вычеркнул посвящение Рубинштейну и вписал вместо него пианиста Ханса фон Бюлова, с которым недавно познакомился. Бюлов, гигант немецкой музыкальной сцены, был женат на Козиме – высокой угловатой дочери Франца Листа. Позднее Козима ушла от него к Рихарду Вагнеру. Сам же Бюлов дирижировал премьерами величайших опер Вагнера – «Тристан и Изольда» и «Нюрнбергские мейстерзингеры». Получив посвящение, Бюлов написал Чайковскому восторженное письмо с невероятными похвалами его таланту.

Бюлов уехал в турне по США, и премьера концерта Чайковского состоялась 25 октября 1875 года в Бостоне. К этому времени сыгрались только четыре первых скрипки, а звучание остального оркестра можно было в лучшем случае назвать неоднородным. «Наверное, они недолго репетировали, – писал после премьеры американский композитор Джордж Уайтфилд Чедуик[4]4
  George Whitefield Chadwick (1854–1931). Pyotr Ilyich Tchaikovsky: Piano Concerto no. 1 in В Flat Minor, op. 23, Aspen Music Festival and School website, https://www.aspenmusicfestival.com/program_notes/ view/tchaikovsky-piano-concerto-no.-l-in-b-flat-minor-op.-23/25896


[Закрыть]
, – и потому в середине первой части тромбоны при “tutti” вступили невовремя, после чего Бюлов совершенно явственно пропел: “А медные могут идти ко всем чертям”». Один из «бостонских мудрецов» (цит. по: Concert Bulletin of the Boston Symphony Orchestra, 70th Season, Boston, 1950) заявил в своем обзоре, что концерту едва ли суждено стать классическим, но он имел успех у публики, тем более после того, как через месяц его исполнили в менее пуританском Нью-Йорке. В целом Бюлов исполнил это произведение на 139 из 172 своих выступлений в Америке. Играл концерт и Антон Рубинштейн, пламенный темноволосый виртуоз с толстыми пальцами, который был основателем не только Петербургской консерватории, но и всей русской романтической фортепианной школы. Даже его бледный и более суровый брат Николай в конце концов смягчился и много раз играл этот концерт. Более того, Чайковский пошел с ним на мировую и посвятил Николаю свой Второй фортепианный концерт, но пианист умер прежде, чем успел его сыграть. Вместо Николая этот концерт впервые исполнила вместе с Нью-Йоркским филармоническим оркестром родившаяся в Англии пианистка Мэдлин Шиллер. Было это в 1881 году, тоже в США.

Чайковский был удивлен тем, что его работу более тепло встречали в Соединенных Штатах, нежели в собственной стране. В 1891 году Чайковский, который к тому времени стал всемирно известным музыкантом и уже давно не занимался преподавательской деятельностью, охотно принял приглашение участвовать в открытии недавно построенного Carnegie Hall. «Оказывается, что я в Америке вдесятеро известнее, чем в Европе», – писал Чайковский из Нью-Йорка своему племяннику Владимиру Давыдову 30 апреля 1891 года[5]5
  Yoffe Elkhonon. Tchaikovsky in America: The Composer’s Visit in 1891 / Trans. Lidya Yoffe. – New York: Oxford University Press, 1986. – P. 62–63.


[Закрыть]
: «Сначала, когда мне это говорили, я думал, что это преувеличенная любезность, но теперь вижу, что это правда. Есть мои вещи, которых в Москве еще не знают, а здесь их по нескольку раз в сезон исполняют и пишут целые статьи и комментарии к ним (например, “Гамлет”). Я здесь персона гораздо более важная, чем в России. Не правда ли, как это курьезно!!!»

Гость был впечатлен громадностью города, гостеприимством хозяев и комфортом его гостиничного номера с газовым и электрическим освещением, в котором имелись уборная с ванной и раковиной, а также аппарат для разговора с офисом гостиницы. Тем не менее его мысли постоянно обращались к дому, и композитор решил, что в свои пятьдесят лет он уже слишком стар, чтобы воспринимать путешествие иначе как мягкую форму наказания. Доброжелатели и охотники за автографами осаждали его везде, где он появлялся, а когда в новом зале он дирижировал своими произведениями, в том числе ныне культовым Концертом для фортепиано с оркестром № 1, яркие огни на 57-й улице освещали растянувшуюся на четверть мили вереницу экипажей, в которых прибыли нетерпеливые поклонники симфонической музыки[6]6
  New York Herald, – 1891. – May 6.


[Закрыть]
. Вскоре Чайковский покинул Нью-Йорк, чтобы никогда более сюда не возвращаться: через два года композитора не стало…

А Первый фортепианный концерт продолжал свою жизнь. Вскоре он стал визитной карточкой многих виртуозов, посещавших США; спустя десятилетия Первым концертом были отмечены сенсационные американские дебюты Сергея Рахманинова и Владимира Горовица. Но только молодой пианист из Техаса сделал этот концерт самым известным в мире произведением классической музыки. Думаю, впрочем, что Чайковский был бы менее удивлен эти обстоятельством, нежели большинство из нас.

…и о Рахманинове

В 1941 году 27-летний советский разведчик Александр Феклисов вышел из своего офиса на Манхэттене и быстрым шагом направился в центр города[7]7
  Феклисов А. С. За океаном и на острове. Записки разведчика. – М.: ДЭМ, 2001, интернет-версия.


[Закрыть]
. Среди постоянных обязанностей Феклисова числилось кураторство над Юлиусом Розенбергом, который позже был казнен вместе со своей женой Этель за ядерный шпионаж, но сейчас всякая обычная разведывательная деятельность была приостановлена. Летом этого года Адольф Гитлер начал самое массовое и, возможно, самое жестокое вторжение в Советский Союз за всю историю страны, и разведчик получил новое непростое задание – надавить на ведущих русских эмигрантов в Нью-Йорке, чтобы они внесли свой вклад в защиту Родины, которую покинули.

Феклисов подошел к зданию русской бани, стоявшему на углу 2-й улицы и 2-й авеню. Открыв двери, он услышал ровные приятные звуки хорошего хорового пения. В большом предбаннике на диванах сидело множество мужчин среднего возраста, подпоясанных кушаками. Они мастерски, мелодично и в унисон, пели русские и украинские песни. Очень высокий старик, сидевший к Феклисову спиной, тихо подыгрывал им на гитаре.

Сняв пальто, Феклисов подошел к стойке за пивом и спросил бармена, что происходит. «А разве вы их не знаете? – удивился тот. – Это всемирно известный Хор донских казаков и его руководитель Сергей Жаров». Он указал на коренастого Жарова, который сидел рядом с высоким гитаристом. Взгляд разведчика переместился на бледное вытянутое лицо гитариста, и он узнал в нем Сергея Рахманинова.

«Они часто сюда приходят, – добавил бармен, – и поют, когда захотят. Иногда вместе с ними приходит Рахманинов, и тогда он дирижирует».

Казаки взяли низкие первые ноты любимой всеми народной песни «Вечерний звон»[8]8
  «Вечерний звон» – это гениальный перевод на русский язык стихотворения «Those Evening Beils» Томаса Мура, английского поэта, ирландца по происхождению. Перевод был сделан русским поэтом, современником А. С. Пушкина, Иваном Ивановичем Козловым. Музыка к стихам И. И. Козлова, как считают многие исследователи, была написана А. А. Алябьевым. «Вечерний звон» стал настолько любимым, что в ряде популярных изданий его называют народной песней. – Примеч. ред.


[Закрыть]
, мелодия которой вызвала в памяти вечерний перезвон русских церковных колоколов. Апатичный композитор внезапно совершенно преобразился. Он несколько раз прервал поющих указаниями, как делать паузы, брать нужный темп и достигать объемного звучания, а потом встал, отложил в сторону гитару и начал дирижировать. Теперь великолепный хор четко и точно выводил каждое слово, а восторженные голоса трепетали от ностальгии:

 
Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом,
И как я, с ним навек простясь,
Там слушал звон в последний раз!
 
 
Уже не зреть мне светлых дней
Весны обманчивой моей!
И сколько нет теперь в живых
Тогда веселых, молодых!
И крепок их могильный сон;
Не слышен им вечерний звон.
 
 
Лежать и мне в земле сырой!
Напев унывный надо мной
В долине ветер разнесет;
Другой певец по ней пройдет,
И уж не я, а будет он
В раздумье петь вечерний звон!
 

Разведчик замер: помимо своей воли он перенесся в старую Россию, которой больше не существовало и о которой он мало что знал. Вечер завершился тем, что Рахманинов и участники хора оделись, выпили по рюмке водки и ушли в холодную нью-йоркскую ночь. Феклисов больше никогда не встречал великого музыканта, но вскоре после этой встречи в его офис в консульстве на Восточной 61-й улице прибыл неизвестный мужчина, который оставил там значительную сумму, выделенную с концертных сборов Рахманинова, и его заверения в любви и преданности своей Родине.

Русская революция стала подарком для американских любителей музыки. Спасаясь от большевиков, Рахманинов, его жена и две дочери на открытых санях с мешком, полным нотных блокнотов и партитур, покинули страну. В 1918 году музыкант снова оказался в Нью-Йорке, где за девять лет до этого, 28 ноября 1909 года, состоялось первое исполнение его самого известного фортепианного концерта – Третьего (концерт был исполнен с оркестром Нью-Йоркского симфонического общества под управлением Вальтера Дамроша). Это событие затмило даже американский дебют его блестящего соотечественника Сергея Прокофьева, который прибыл в США в начале того же года. Конкуренцию Рахманинову мог составить разве что пианист-виртуоз Владимир Горовиц, который в 1925 году бежал из России, спрятав в сапогах наличные доллары и фунты. Рахманинов в Америке заработал немало денег. Его дом в Нью-Йорке стал местом проведения светских раутов с русскими гостями, русской прислугой и русскими порядками, но тосковавший по дому музыкант продолжал тщательно избегать встреч с представителями презираемого им советского режима. А Феклисов настолько заинтересовался легендарным музыкантом, что за свои деньги купил билет на его выступление в Carnegie Hall.

Представители первой волны русских эмигрантов уже доминировали в американской музыке, когда пришла вторая волна. В 1939 году композитор Игорь Стравинский уехал из разрушенной войной Европы и обосновался в солнечном Западном Голливуде. Здесь он присоединился к удивительной лос-анджелесской диаспоре, состоявшей из хореографа Джорджа Баланчина (урожденный Георгий Баланчивадзе из Санкт-Петербурга), скрипача из Литвы Яши Хейфеца и знаменитого пианиста Артура Рубинштейна, который родился в той части Польши, что входила в Российскую империю. Вскоре сюда переехал Горовиц, а потом и Рахманинов. Последний купил дом в Беверли-Хиллз неподалеку от дома застенчивого Стравинского, который называл знакомого русского композитора «шесть с половиной футов злости»[9]9
  Stravinsky Igor, Craft Robert. Conversations with Igor Stravinsky. – Garden City, NY: Doubleday, 1959. – R 41.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12