Н. Гоголь.

НЕ НОС



скачать книгу бесплатно

Введение


Один известный издатель как-то спросил меня, а не соглашусь ли я написать введение к одной книжке? Поскольку я неоднократно писал самые разные введения к самым разным собственным и чужим монографиям и учебникам, то технических проблем в этом я не увидел, так как все введения пишутся по одному и тому же шаблону и человек, набивший себе на этом руку, справляется с этой работой легко – вне зависимости от того, к чему, собственно говоря, надо написать введение. Используй себе на здоровье общие слова и фразы, да заворачивай их в деепричастные обороты – вот и всё введение! Но, как человек в некоторой степени осторожный, я поинтересовался у издателя, а почему, собственно, я? Издатель слегка замялся, как будто не ожидал с моей стороны такого вопроса, и сказал, что мол, больше некому, а потом здесь нужен человек учёный, а среди его знакомых более учёного человека, чем я он не знает и давай меня нахваливать так, что я после этих слов не мог не согласиться.

Итак. Прежде всего, следует сказать, что книгу написал не Гоголь. Об этом прямо говорится на обложке. Искушённый читатель знает, что известный русский писатель был Николаем Васильевичем, то есть – Н.В.! Бог его знает, может быть и есть на свете Никифоры Ермолаевичи или Никодимы Евграфовичи Гоголи, которые подписываются как Н.Е.Гоголь, всё может быть, но эта рукопись точно не их рук творение. И вообще, следует сказать, что сама рукопись, как и всё описанное в ней, взялись невесть откуда.

Второе, на что следует указать, прежде чем читатель приступит к тексту, так это на название – «НЕ НОС». Как известно из современной логики, самый худший способ определить предмет – сказать, что он не то, что уже известно. Про мужчину можно сказать, определяя его, что он – «не женщина». Но ведь и дубина, и камень, и, простите, свинья, также «не женщина». И никто из женщин, определяя мужчину как «не женщину», вовсе не думает его сравнить со свиньёй или с дубиной. По крайней мере, на первом этапе знакомства. Поэтому, прочитав «не нос», читатель может представить себе всё что угодно, кроме носа и не получит в результате точного представления о том, что же он встретит на страницах этой повести. Моя задача – чётко определить предмет изложенной ниже истории. Но вот именно в этом я сталкиваюсь с большими трудностями, хотя, по словам издателя, я большой учёный. В самой рукописи этот предмет был назван чётко и недвусмысленно, но в том-то и дело, что после редакторской правки, в полном соответствии с действующим в России законодательством о запрете публичного употребления ненормативной лексики, эта чёткость в определении исчезла.

Да вот в том то и сложность, что определить сам предмет, названный в ходе редакторской правки «не нос» – весьма деликатная задача. Этот предмет является такой же неотъемлемой частью тела любого млекопитающего существа, что и нос. Это его первая характерная черта. Вторая – то, что эта часть тела есть только у мужчин. Но это – не кадык. Впрочем, если продолжать заниматься исключением всех частей тела дальше, определяя «не нос», что это – и не то, и не разэтакое, я, пожалуй, напущу ещё большого тумана в повествование, и никто ничего не поймёт.

Поэтому, отбрасывая в сторону всякие экивоки, решаюсь сказать напрямую, но по-научному. «Не нос», выведенный в повести, эта та самая часть мужского тела, название которой некоторые несознательные школьники называют словом, состоящим из трёх букв, а малолетнее хулиганьё пишет на заборах и стенках, тщательно выводя каждую букву. Не смотря на то, что, рассматривая мужчину как некоторую живую систему, можно выделить его различные части – члены его тела, именно эта часть мужчины зовётся всеми коротко – член.

Автору рукописи, похоже, российские законы вовсе не указ – он писал, как ему хочется, а потому на титульном листе рукописи крупными прописными буквами написал то самое слово, которое ныне в российской печати можно встретить только в лифтах, в мужских туалетах и на стенах подворотен. Представьте себе, что в книжном магазине вам вдруг на глаза попадается книга, на обложке которой красуется только это слово. Вы сразу невольно подумаете – а куда это я попал? Уж, не в отечественном ли лифте я нахожусь? Поэтому редакторской правке каждый честный и законопослушный россиянин только спасибо и скажет.

Теперь о сути самой книги. Пересказывать её смысла нет. Но всё, что в ней описывается, произошло во времена празднования 300-летия со дня основания Санкт-Петербурга, а поскольку я был очевидцем этих праздников, то, читая рукопись, я время от времени ловил себя на том, что многое из описываемого на её страницах, действительно происходило в жизни, и я видел это собственными глазами. Поэтому очевидное и невероятное так переплелось в этом повествовании, что я затрудняюсь дать свою оценку описанному – то ли это было, то ли этого не было?! Впрочем, не моя задача давать оценки, а моя задача – подготовить введение.

Поскольку вышеупомянутая часть тела упоминается в тексте в разных вариантах, то на это следует обратить особое внимание. Там, где прошлись ножницы редактора, звучит благозвучное «не нос» – чаще всего, когда мы читаем обращение автора к читателю или следим за самим повествованием. Но вот в живой речи, которая довольно часто встречается в тексте, такая замена оказалась не позволительной, поскольку существенно искажает смысл фраз. Ну как, к примеру, поместить в тексте широко распространённую в русском быте идиому:

–А иди-ка ты на …

Как? Используя вместо вполне конкретного адреса аморфное «не нос»? Это что же получится: «А иди-ка ты на «не нос»»?

Понятно, что в реальной жизни никто и никого таким образом не посылал. В реальной жизни чаще всего используют в подобных случаях слово, начинающееся на букву х, и в печатной литературе обозначаемой так: «х…». Что касается реальной жизни, то я должен указать на то, что есть определённая прослойка жителей России, как я заметил – в основном строители, – которые, используя это слово как корень, добавляя к нему разные приставки, суффиксы и окончания, выстраивают фразы, которые понимают только они, причём сразу, например:

– Ты что, ох…ел? Нах…я ты эту х…ню прих…ярил к этой х…не?

А теперь представим себе эту фразу с литературно корректной заменой этого слова, например, на «не нос»:

– Ты что, оненосил? Наненоса ты эту неносю приненосил к этой неносене?

Непонятно, правда?

Словом, введение я написал, гонорар за это получил и желаю вам здравствовать.


Искренне ваш Сергей Геннадьевич Светуньков.


I

Мая 22 числа 2003 года случилось в Петербурге необыкновенное происшествие. Парикмахер интимных причёсок Иван Яковлевич, живущий на Вознесенском проспекте (в суматохе 300-летнего юбилея города фамилия его была утрачена; и даже на углу стены дома на пересечении Вознесенского проспекта и проспекта Римского-Корсакова, на вывеске его – где изображён упитанный господин с ножницами и надписью «а также тату и пирсинг на разных местах», – ныне на стене уныло пылится только след от вывески), парикмахер Иван Яковлевич проснулся довольно рано по питерским меркам – в девять утра – и услышал запах жареных блинов. Встав с постели и выглянув на кухню, он увидел, что супруга его, довольно дородная женщина, всю сознательную жизнь ворчащая на мужа – не по злому характеру, а поскольку так надо, ставит на стол блинчики с творогом.

«Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофий, – сказал Иван Яковлевич, – а вместо того выпью огуречного рассолу, а блины откушаю с чайком». (То есть Иван Яковлевич хотел бы отпить и кофе к блинам, но Прасковья Осиповна в таком случае не дала бы рассолу, а после вчерашнего у Ивана Яковлевича весьма сильно болела голова и во рту было просто препротивно). «Пусть дурак пьёт рассолу; мне же лучше, – подумала про себя супруга, – останется лишняя порция кофию». И выставила из шкафа трёхлитровую банку с солёными огурцами – «На, аспид, опохмеляйся!»

Иван Яковлевич исключительно для приличия умылся, причесал свою бородку и, усевшись перед столом, открыл банку с солёными огурцами, налил себе рассолу в гранёный стакан, придерживая указательным пальцем огурцы, устремившиеся было за рассолом и, сделавши значительную благостную мину, принялся пить. Рассол был горько солёным, но, вливаясь в раскалённую перегаром утробу Ивана Яковлевича, он превращался в живительную влагу. Довольно крякнув после последнего глотка, Иван Яковлевич вытер тыльной стороной ладони правой руки губы, и, торопясь, протянул руку к блинам. Взяв лежащий на блюде блин, нежно охватывающий начинку, Иван Яковлевич обмакнул его в растопленное сливочное масло, и собрался, было отправить его в рот, как Прасковья Осиповна сказала ему: «Сколько раз тебе, нехристю, говорю! Даже после перепоя веди себя по-людски! Я же ещё не села за стол а ту уже жрать набросился! И за что послал мне господь такое наказание?».

Иван Яковлевич тяжело вздохнул, но подчинился, положив блин на тарелку перед собой. Прасковья Осиповна была женщиной довольно крупных размеров, тяжела на руку, но страшнее любого её физического воздействия Иван Яковлевич страшился её морального давления. Нередко в кругу своих приятелей он говаривал по этому поводу: «Как начнёт меня пилить, так конца и края нет – всё пилит и пилит, пилит и пилит! Всю стружку снимет, а потом как за нутро примется – так хоть вешайся! Но, думаю, и это не поможет». Поэтому Иван Яковлевич, ощущая при этом ещё и некоторую вину за вчерашнюю пьянку, покорно положил блин на тарелку, и только тут заметил, что блин этот значительно отличается от своих собратьев, аппетитно лежащих ровной поленницей на блюде посередине стола. Он был длиннее и толще их. К тому же начинка блина была упругой, в то время как остальные блины даже с виду выдавали все признаки наличия внутри себя творога.

Прасковья Осиповна была известной мастерицей на всякого рода розыгрыши – то в пельмени монетку положит («на счастье, чтоб ты подавился, Ирод проклятый»), то в какой-нибудь пирожок вместо капусты солёного огурца подпустит, поэтому Иван Яковлевич ковырнул ножом осторожно блин, а потом осторожно пощупал пальцем: «Плотное! – сказал он сам про себя, – что бы это такое было? Опять жена какой-нибудь сюрприз приготовила».

Он развернул блин и вытащил…

Ну как мне, читатель, объяснить тебе, что вытащил Иван Яковлевич? Сто пятьдесят лет назад такой же Иван Яковлевич вытащил из свежеиспечённого хлеба нос, а наш герой вытащил из испечённого блина с творогом не нос, а очень даже прескабрёзную часть мужского тела, которую мы, в целях удовлетворения растущих запросов на самоцензуру, будем в дальнейшем называть: «не нос».

Итак, Иван Яковлевич вытащил «не нос» и руки опустил; стал протирать глаза и щупать: «не нос», точно «не нос»! И ещё, казалось, как будто чей-то знакомый. Ужас изобразился в лице Ивана Яковлевича. Но этот ужас был ничто против негодования, которое овладело его супругою.

– У кого это ты, зверь, х.. отрезал? – закричала она с гневом. Вообще-то Прасковья Осиповна редко когда ругалась, а тем более – материлась. Она всё больше в словах подпускала разного яду, чтобы было больнее, а матом она ругалась разве что только с соседями по лестничной клетке и то по праздникам. – Мошенник! Алкаш! Я сама донесу на тебя милиции. Разбойник какой! Вот уж я от трёх человек слышала, что ты во время бритья выпивши бываешь и клиенты боятся как бы ты им чего не отрезал… Отрезал таки!

Но Иван Яковлевич и сам был ни жив, ни мёртв. Он узнал, что этот «не нос» был ни чей другой, как налогового полицейского Ковалёва (бывшего армейского майора), которому он делал интимную причёску каждую первую неделю месяца в среду.

– Стой, Прасковья Осиповна! Я положу его, завернувши в тряпку, у телевизора: пусть там маленечко полежит; а после его вынесу.

– И слушать не хочу! Что я вместо телевизора на х.. смотреть буду? Сухарь заплесневевший! Сам супружеского долга своего скоро совсем не в состоянии будешь исполнять, потаскун этакий, бабник, негодяй, а теперь и других хочешь такой возможности лишить? А как хозяин х.. объявится, что я – буду своим имуществом за твою художественную стрижку интимных мест отвечать? Ах ты, пачкун трухлявый, бревно глупое! Вон его! вон! неси куда хочешь! чтобы я и духа его не слышала!

Иван Яковлевич сидел совсем как убитый. Он думал и никак не мог додуматься про этот случай. Совсем несбыточное происшествие! «Кто его знает, как это у меня в доме Ковалёвский х.. оказался. Он стрижётся по средам, а сегодня – четверг… Да к тому же вопрос: а как он сам в блин завернулся?»

Иван Яковлевич поглядел пристально на Прасковью Осиповну и спросил её: «Матушка, Прасковья Осиповна, так как же Он в блине оказался? Ведь блины ты сама жарила, сама в блины начинку заворачивала. Как же ты раньше-то его не разглядела?»

Прасковья Осиповна совсем распалилась: «А ты, зверь, думаешь, что мне делать больше нечего – как всякую гадость в блины заворачивать! Как этот х… в блине оказался, не знаю и знать не желаю, мало ли что спросонок не сделаешь! А вот видеть его в своём доме не желаю!»

Иван Яковлевич замолчал. «То, что я вчера был пьян, и крепко пьян, это факт – по количеству выпитого рассола видно», – продолжал соображать Иван Яковлевич. – «Но ведь я пил уже после работы и Ковалёв уходил от меня довольный – ещё и сотенку сверху дал за старание! Ни криков не было, ни крови…» Иван Яковлевич посмотрел на свои руки и следов крови не заметил. Следы рассола и блина – были, а крови – не было.

«Да! Дело совсем необычное, даже, сказал бы я, небывалое, невероятное. Ничего не разберу». И тут Иван Яковлевич вдруг представил себе стук в дверь и врывающегося в квартиру майора Ковалёва… и задрожал всем телом. Наконец достал он свою одежду и туфли, одел на себя всю эту дрянь и, сопровождаемый нелёгкими пожеланиями и определениями в свой адрес со стороны Прасковьи Осиповны, завернул «не нос» в тряпку и вышел на улицу.

Слабо соображая, что он делает, Иван Яковлевич, направился по улице Римского-Корсакова в сторону Садовой. Не доходя до перекрёстка шагов пятнадцать, захотел он куда-нибудь подсунуть свёрток: или в водосточную трубу, или как бы невзначай уронить в парадную, но на беду ему всё время попадался кто-нибудь навстречу. Иван Яковлевич вышел на Садовую. Однажды он даже уронил свёрток, переходя улицу, и делая вид, будто он направляется к Юсуповскому саду, но некоторая сердобольная старушка окликнула его: «Молодой человек! Вы уронили свёрток! Поднимите его скорее, а то какая-нибудь машина его раздавит!» Иван Яковлевич хотел, в сердцах, сказать было, как это он всегда в подобных случаях делает: «Ну и х.. с ним», но вовремя сообразил, что это может быть воспринято случайными прохожими как доказательство его вины и случись что, все сразу покажут на то, что он, Иван Яковлевич, хорошо знал о том, что именно находится в свёртке. Поэтому он промолчал, ласково улыбнулся старушке («чтоб тебя…»), поднял свёрток, засунул его в карман, и пошёл далее. Отчаяние овладело Иваном Яковлевичем при подходе к Сенной площади – народ умножался в геометрической прогрессии по мере того, как начали открываться магазины и лавочки. Заработал Сенной рынок и народ хлынул в него и из него мощным толкающимся и ругающимся потоком.

Тут бы в толчее и уронить свёрток, да всё как-то не получалось. Иван Яковлевич с надеждой подумал, было, о карманниках – мол, «залез бы такой к нему в карман, вытащил бы незаметно свёрток и остался бы с х..ем». Но – то ли в этот на Сенном у карманников был нерабочий день, то ли пальто Ивана Яковлевича их не привлекало, то ли свёрток торчал в кармане очень неубедительно, но так и остался Иван Яковлевич со своим «не носом». Попробовал Иван Яковлевич сунуться в Гостиный двор, но и там со свёртком ему расстаться не удалось. Более того, охранники, стоящие на всех линиях универмага, подозрительно провожали его взглядом, мол, не террорист ли, не пистолет ли торчит у него в кармане пальто? И даже кое-кто из них явно направлялся в сторону Ивана Яковлевича с целью выведать: «А что это у тебя, разлюбезный мил человек, в кармане такое? Уж не холодное ли это оружие? А изволь-ка показать!» Но Иван Яковлевич, не меняясь в лице, быстренько менял направление движения, избегая пренеприятнейшей встречи.

Иван Яковлевич решился идти к каналу Грибоедова: не удастся там ли как-нибудь незаметно швырнуть свёрток в воду?..

Но я несколько увлёкся и совсем не рассказал об Иване Яковлевиче, человеке типичном для своего времени, но избравшим себе профессию сложную и творческую.

Иван Яковлевич, выросший среди подворотен исторического центра города, не видевший в детстве достаточного тепла как от родителей, так и от холодного ленинградского солнца, полностью попал под влияние дворовой шпаны. Всё свободное время (а его у Ивана Яковлевича в детстве было более чем достаточно), он проводил на Сенной. Здесь он научился пить, курить, сквернословить и лазить по карманам зазевавшимся туристам, а также познал пьяную любовь опустившихся женщин.

Будучи ещё школьником, Иван Яковлевич состоял на учёте в милиции, так как неоднократно был пойман на воровстве вещей своих школьных друзей. Совершенно незаметно прошла граница, где детский возраст переходит в юношество, и на очередной краже Иван Яковлевич был пойман, препровождён в суд, где и получил свой первый и последний срок. Будучи юношей смышлёным, выросшим в «культурной столице» и впитавшим в себя воздух красот питерских подворотен, Иван Яковлевич неожиданно для себя открыл «в зоне» художественный талант. Не то, чтобы он прекрасно рисовал портреты Ильичей (Владимира и Леонида), но делал это, по крайней мере, лучше других. Поэтому он сразу был замечен начальством «зоны», и отсидка для него прошла относительно легко и почти полностью в «красной комнате», где он рисовал плакаты, лозунги, стенные газеты и выполнял другие поручения.

Понятно, что воровские авторитеты «зоны» не могли пройти мимо такого сидельца и после непродолжительного размышления, нашли и ему работу, с пользой для себя сообразно талантам Ивана Яковлевича, а именно – художественная стрижка в пределах тех нормативов, которые позволял строгий режим «зоны». Надо сказать, что в этом деле Иван Яковлевич действительно оказался талантлив. Стоило ему только прищурить правый глаз, а левым взглянуть на клиента, как он уже сразу видел, что надо сделать с волосяным покровом клиента. Пощёлкав в воздухе ножницами, он принимался за дело, и уже через несколько минут клиент был готов и оказывался всегда весьма доволен.

Выйдя из «зоны», Иван Яковлевич остепенился. Его родители умерли, не дождавшись возвращения сына всего несколько дней. Да и как тут не умереть, когда на двоих уже довольно пожилых людей пришлось пол литра «палёной» водки, купленной на той же Сенной по случаю получения известия об освобождении сына. Ивану Яковлевичу пришлось по приезду в Питер сразу же идти в больницу, где он и получил в морге тела драгоценных родителей.

Погоревав совсем немного для соблюдения приличий, Иван Яковлевич женился на первой же попавшей в его поле зрения женщине, которой позарез нужна была питерская прописка и хоть какая-нибудь квартирка в городе. С работой оказались проблемы, поскольку начались ельцинские лихолетья, и человека со справкой об освобождении вместо трудовой книжки никто на работу брать не хотел. Спасибо супруге, Прасковье Осиповне – кормила и поила, хотя и ругалась на него без перерыва за его вынужденное безделье. Совершенно случайно Иван Яковлевич встретил своего седельника по «зоне». Седельник предложил сходить «на дело», но Иван Яковлевич отказался. Тогда седельник свёл Ивана Яковлевича с местным авторитетом – Кирпичом, – и тот устроил Ивана Яковлевича в салон красоты на Вознесенском проспекте, который сам и держал. В этом салоне обслуживалась питерская «братва» и «сестрички»: помимо разнообразных стрижек в салоне делались татуировки, вставлялись кольца в разные места, а особо приближённым делались интим-стрижки. Как раз на интим-стрижку и бросил Кирпич Ивана Яковлевича. Через некоторое время, после того, как Кирпича «замочили» в одном из ресторанов – «Джое», на углу канала Грибоедова и Ломоносовской улицы, – Иван Яковлевич стал кем-то вроде хозяина в этом салоне. Ну, если и не хозяином, то, по крайней мере, распределителем и организатором, поскольку практически всю выручку он, как и прежде, продолжал регулярно раз в две недели отдавать одному мрачному типу с большой бородавкой на носу.

Поскольку на вывеске заведения значилось «Тату и пирсинг на разных местах», то одно время в салон зачастили парами девицы-подростки, которые, держась за руки, карамельными ртами спрашивали:

– У вас тут из девочек Тату делают?

Иван Яковлевич долгое время не понимал, что именно хотят эти девицы и чего это они так цепко держатся за ручки, но после месяца таких походов один из посетителей рассказал ему, что, мол, сейчас среди девочек-подростков это так стало модно, держаться за ручки, делать вид, что они жить не могут иначе, как вместе и что это такая любовь и прочая, прочая, прочая, поскольку есть даже вокальная группа, называемая «Тату». Этот же посетитель, плюнув на пол, смачно сказал:

–Трахать их некому… Да и нельзя ещё – малолетки!

Иван Яковлевич, будучи по природе абсолютным натуралом, так и не понял, что такое Тату, и чего именно хотят подобные девицы, но понял главное – "нельзя, потому что малолетки" и тут же замазал на вывеске своего заведения слово "Тату", в результате чего получилось загадочное : «и пирсинг на разных местах».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное