Митчелл Дин.

Правительность. Власть и правление в современных обществах



скачать книгу бесплатно

Особенности

Возможно, больше всего читателя поразит в этой книге стремление поместить опубликованные на момент ее написания тексты Фуко о правительности в гораздо более широкий контекст и траекторию его мысли, не позволив при этом понятию превратиться в догму или стать всего лишь методологией социальной науки. Это обусловлено не самовольной верностью отцу-основателю, а моей убежденностью в том, что концептуальная прозрачность, методологическая ясность и, более всего, критический этос работ Фуко дали нам уникальный набор инструментов для построения этой новой исследовательской области. Впрочем, многое в этой книге опирается на теории, понятия и исследования других ученых, в том числе тех, что далеки от фукианских позиций. Кроме того, многое здесь – результат моих собственных изысканий и эмпирических исследований. Первая особенность этой книги, таким образом, состоит в том, что она выказывает своего рода блуждающую верность Фуко, однако же – вкупе с пристальным вниманием к точности понятий.

Помимо прочего это была попытка предложить концептуально связный взгляд на то, что я назвал аналитикой управления. В педагогических целях я постарался ясно определить ключевые понятия, такие как «управление» и «правительность», и различить имеющиеся у них смыслы. Затем я изложил основы этой аналитики управления как исследования «режимов управления» или «режимов практик». Большую помощь в этом оказала дискуссия Фуко с историками на круглом столе, последовавшем за публикацией «Надзирать и наказывать» (Foucault 1991b). Она состоялась практически в то же время, когда читались лекции о правительности. Фуко подчеркивает, что его исследование касается условий приемлемости «режимов практик», которые «в известной степени обладают собственными особыми закономерностями, логикой, стратегией, самоочевидностью и рациональностью»[40]40
  См.: (Foucault 1991b: 75). Круглый стол состоялся 20 мая 1978 года. Обстоятельное исследование контекста его проведения можно найти в (Macey 1993: 403–405). Я использовал этот текст, чтобы доказать, что вопреки преобладающему мнению Фуко не был «конструкционистом» (Dean 1998b).


[Закрыть]
. Одновременно я стремился сопоставить этот подход с более поздними методологическими утверждениями Фуко касательно этических практик или практик себя (Foucault 1985; Фуко 2004; Foucault 1986b: 341–372; Фуко 2008: 135–158). Я считал, что у нас должна быть возможность использовать единый или хотя бы основанный на пересечениях словарь и подход, имеем ли мы дело с этическим управлением собой или управлением государствами, экономиками, населением и индивидами. Правительность как понятие и подход была мостом к поздним работам Фуко, посвященным этике. Что еще важнее, она позволяла связать исследования социально-политических феноменов и исследования этических феноменов и при этом избежать слишком сильного их сближения в рамках всеобъемлющего нарратива, как в случае исторической социологии образования государства и теории процесса цивилизации Норберта Элиаса (какими бы ценными они ни были)[41]41
  См.: (Corrigan, Sayer 1985; Elias 1978, 1982; Элиас 2001) и мои ответы (Dean 1994b, 1996a).


[Закрыть]
.

В моем подходе к ряду аспектов аналитики управления заметно влияние делезовской интерпретации Фуко – особенно той, что представлена в эссе «Что такое диспозитив?» (Deleuze 1991). Благодаря более широкому прочтению Фуко Делезом через концепты «складки» и «складывания», мне удалось продумать отношения между властью, идентичностью и субъективностью в либеральных обществах вне дуализмов внутри/снаружи, государство/гражданское общество, либерализм/авторитаризм (Deleuze 1988; Dean 1996a, 2002a).

Кроме того, осторожность, необходимая при обращении к всему разнообразию интуиций Фуко, требовала рассмотреть, как правительность связана с его генеалогическим подходом и этосом. В данном случае моя цель была сформулирована ясно: учредить аналитику управления как инструмент критицизма. Генеалогия определяется как диагностика настоящего при помощи «проблематизации» принимаемых за самоочевидные допущений, а также антианахронического отказа прочитывать прошлое в терминах настоящего. Читатель обратит внимание, что я выбрал термин «критицизм», который говорит о чем-то открытом, множественном и имманентном анализируемым режимам практик, взамен понятию «критики», которое в работах франкфуртской школы от Адорно до Хабермаса, напротив, подчинялось универсальным нормам и истинам и было направлено на необходимую цель. В этом отношении книга развивает мою раннюю попытку представить генеалогию в качестве «критической и действенной истории». Ее критичность состоит в том, что она настойчиво ставит под вопрос то, что принимается как данное, естественное, необходимое и нейтральное, а действенна она в той мере, в какой прерывает колонизацию знания теми трансисторическими схемами и телеологиями, которые претендуют на способность объяснить истину настоящего (Dean 1994a). Поиски стиля мышления со сходным этосом привели меня к Максу Веберу с его «ценностно-нейтральным», но «ценностно-релевантным» анализом того, как мы воздействуем на себя и других, – анализом, который служит «моральным силам», в особенности когда способен демонстрировать «неудобные факты». Более того, предложенная Вильгельмом Хеннисом (Hennis 1989) интерпретация Вебера подчеркивала значение внимания Вебера к Lebensf?hrung, или руководству жизнью. Важной вехой для этого этоса была работа политического философа Дэвида Оуэна по нормативной политической теории. Из нее я вывел понятие «образцовый критицизм», которое весьма отличалось от «идеологической критики». Сегодня я бы добавил, что сами понятия не важны, важно различие, на которое они указывают.

В проработке критического потенциала такого исследования очень помогли эссе и введения Колина Гордона. Ни один другой комментатор не сравнится с ним в чуткости к творческим силам, скрытым в работе Фуко. Приведу один пример, на мой взгляд, важнейший: в одном послесловии Гордон доказывал, что невозможно конституировать внутреннюю логику практик исходя из программ, теорий и установок разных активистов и властей (Gordon 1980). Один из источников критического потенциала этих исследований – демонстрация «неудобного» расхождения между, с одной стороны, требованиями и целями программ и рациональностей управления, а с другой – «интенциональным, но не-субъективным»[42]42
  Здесь и далее в ряде случаев приводится авторское (дефисное) написание подобных терминов. – Примеч. пер.


[Закрыть]
характером режимов практик, то есть их логикой, смыслом и даже их стратегией. Так было в США в случае авторов программ передачи полномочий (empowerment) и местных активистов в Программах общественного действия, запущенных в рамках «Войны с бедностью»[43]43
  «Война с бедностью» – неофициальное название кампании, начатой в США в 1964 году «Актом об экономических возможностях». Это был первый законодательный акт комплексной программы социальных реформ «Великое общество», начатой Линдоном Джонсоном. Кампания включала в себя меры по борьбе с причинами и последствиями бедности в сферах трудоустройства, образования, здравоохранения и питания. Программы общественной деятельности, или программы местного действия (Community Action Programs), осуществляются Организациями общественной деятельности, учрежденными Актом 1964 года. Это локальные частные или общественные некоммерческие организации в разных сферах: трудоустройство, профессиональное и базовое образование, обеспечение питанием, семья, транспорт, ведение домохозяйства, бизнес, здравоохранение и др. Конкретный набор программ и сервисов, как и сфер их деятельности, варьируется в зависимости от местных потребностей и возможностей. Их задача – помогать людям, живущим ниже черты бедности, добиваться самодостаточности и независимости от государственных пособий и дотаций. Организации управляются трехчастным советом, состоящим из должностных лиц, представителей местного малообеспеченного населения и представителей частного сектора. Подробнее см.: http://www.communityactionpartnership.com/. – Примеч. пер.


[Закрыть]
, инициированной администрацией Линдона Джонсона (Cruikshank 1994). Хотя эти авторы и активисты претендовали на освобождение от властных отношений с целью наделить полномочиями тех, кто лишен власти, они были агентами внутри режима практик, который не мог конституировать «бедных» в рамках новых властных отношений и включить их в эти отношения. Кроме того, этот режим не мог воздействовать на них теми способами, которые стремились бы к качественному преобразованию их понимания себя в качестве субъектов. В более широком смысле это расхождение было и чертой либеральных режимов управления. К примеру, в «Устройстве бедности» (Dean 1991) я постарался показать то, как либеральное искусство управления, которое стремилось ограничить государство во имя индивидуальной свободы, расширило, умножило и даже революционизировало сферу как государственных, так и негосударственных управленческих акторов и институций. Классическое либеральное управление – будучи не просто еще одним примером искусства управления, соблюдающего свободу управляемых и действующего через нее – более или менее успешно навязывало бедным ответственность и моральные обязательства, делало рабочих зависимыми от рынка капиталистического труда, а женщин и детей – зависимыми от них. Необходима была вовсе не критика, проникающая в ложность идеологий, чтобы вскрыть настоящие отношения подчинения. Нужно было показать, как производство дискурсов истины связано с режимами вмешательства, показать все результаты и следствия этой связи. На протяжении последних десятилетий в практики социального обеспечения добавлялись правозащитные программы, программы стимулирования безработных (activation programmes) и схемы принудительной работы, которые вовсе не были этим практикам хоть сколько-нибудь идентичны. Каким образом всего за два десятилетия систем трудовых пособий, стимулирующих поиск работы, и неопатерналистских диагнозов американская (британская, австралийская) система социального обеспечения была пере описана и подчинена другим целям? Как эти процессы столкнулись с контрдискурсами и контристинами? В какой области проявлялись последствия этой борьбы и как она повлияла на поведение самих «претендентов» на благоденствие?

Из этого следует вторая особенность этой книги: истолковать правительность как критическую перспективу и показать, как реализовывалась такая связка. Этот тип критицизма – пример этической и политической ориентации на управление собой. Она не предписывает, как могла бы практиковаться свобода, и не отказывается от необходимого скептицизма по отношению к либералам, которые считали себя управляющими при помощи свободы, администраторам, которые стимулировали (activate) безработных, работникам местных социальных служб, которые наделяли полномочиями, к примеру, городскую бедноту, а также к терапевтам, которые высвобождали наши самые глубинные желания. Такой критицизм не является ни судом над этим миром от имени трансцендентной морали или универсального разума, ни рефлекторным отказом от рациональностей, организующих современную жизнь. Однако я бы не хотел довольствоваться превращением аналитики управления в еще одну всего лишь эмпирическую методологию – какой бы точной она ни была, – которая могла бы какое-то время поддерживать социальные науки. Я старался показать, что аналитика управления остается критичной, не будучи одержимой своими нормативными взглядами, потому что новаторством этой работы была ее способность отказаться от постулирования большой и нормативной социальной теории и политической философии и не стать при этом только лишь техникой подробного эмпирического описания. В ситуации еще одного шантажистского «или – или» это не был ни модернистский, ни постмодернистский проект. Это была не «метаистория обещания» незавершенной современности (modernity), но и не культурная критика нигилизма современного капитализма в духе Зомбарта, в которой все было «знаками, скоростью и зрелищами».

Гордон оказался бесценным проводником еще и в другом отношении – благодаря своей чувствительности к многообразным условиям, сформировавшим интеллектуальную, политическую и историческую конъюнктуру работы Фуко и, в частности, его исследований власти и правительности. Третья особенность этой книги, таким образом, заключается в учете условий нашего мышления и суждений. Историки политической мысли, такие как Квентин Скиннер (Skinner 1988) и Джеймс Талли (Tully 1988), при работе с классической политической мыслью уделяли большое внимание категориям «намерение» и «контекст». Но и без словаря этой школы один из моих выводов состоял в том, что социальная и политическая мысль, примером которой является Фуко, всегда была сама по себе формой действия или вмешательства в определенную среду. Мне казалось, мы должны спросить себя, как и Фуко, что именно мы делаем, когда предлагаем то или иное исследование, осуществляем определенные формы анализа или разрабатываем понятие. Опираясь на несколько недооцененную статью Гордона (Gordon 1986), я утверждал, что генеалогическая работа Фуко велась в период «ограниченной политической неблагоприятности» для независимых левых, которая совпала с отступлением марксизма и вызовами, брошенными обновленным и снова активным либерализмом. Этос этой генеалогической работы был связан с участием в «локальной борьбе», такой как работа Фуко с Группой информации по тюрьмам, и фиаско жизнеспособности «реального социализма» после публикации во Франции в 1973–1974 гг. книги «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына (Macey 1993: 383–384).

Этот аргумент можно расширить при рассмотрении возникновения темы правительности в работах Фуко. Согласно Мишелю Сенеляру (Sennelart 2007: 371–377), участие Фуко в ряде событий – от организации им публичного появления советских диссидентов в Париже во время визита Брежнева и его участия в деле Клауса Круассана[44]44
  Клаус Круассан – адвокат членов террористической группы «Фракция Красной Армии», обвинялся в ее поддержке. После первого ареста летом 1977 года был выпущен под залог и бежал во Францию, где просил о предоставлении политического убежища. После отказа был арестован в Париже осенью того же года и экстрадирован в Германию, где был приговорен к двум с половиной годам тюремного заключения. В кампании против его заключения участвовали Жан-Поль Сартр и Мишель Фуко. – Примеч. пер.


[Закрыть]
в конце 1977 года до его публицистики и размышлений об Иранской революции и ее последствиях – отразилось в лекциях о правительности. Идея «прав тех, кто подвергается управлению», возникшая в связи с первым из этих событий, приведет – через размышление об ограниченности понятия «диссидентство» – к изобретению понятия «контрповедение» (counter-conduct), разработанного в лекциях в связи со средневековыми религиозными противостояниями (Foucault 2007: 200–201; Фуко 2011: 266–268). Лекции о правительности проходят сразу после его заявлений в связи с делом Клауса Круассана, адвоката «Группы Баадера-Майнхоф» (официально – «Фракция Красной Армии»), который безуспешно искал политического убежища во Франции. В ходе своего выступления в защиту Круассана и тех, кто предоставил ему убежище во Франции, Фуко развил концепцию «пакта безопасности» между государством и населением (Foucault 2001: 427; Фуко 2006: 51). Он также дистанцировался от того типа левой критики, в котором аналитическая сетка «фашизма» и «тоталитаризма» использовалась для выражения солидарности с европейским терроризмом или, по меньшей мере, его понимания. В конце курса лекций в мае 1979 года Фуко отвечает тем, кто критиковал его поддержку Иранской революции, и утверждает «теоретическую этику», которая носит антистратегический характер: «быть почтительным к восстанию сингулярности и непримиримым, как только власть пытается обойти всеобщее»[45]45
  Термин «пакт безопасности» встречается в тексте Фуко «Письмо некоторым лидерам левых». Оно было опубликовано в Le Nouvel Observateur в декабре 1977 года (Foucault 2001: 426–428; Фуко 2006: 51–53), когда как раз начались лекции, названные «Безопасность, территория и население». Ответ Фуко на полемику вокруг его поддержки иранской революции «Восставать бесполезно?» (Foucault 2001: 449–453; Фуко 2011b) впервые опубликован в Le Monde в мае 1979 года.


[Закрыть]
.

Опыт европейского терроризма и его политических последствий поможет нам понять теоретические ходы, сделанные Фуко в лекциях о правительности. По замечанию его коллеги Паскуале Паскуино (Pasquino 1993: 73), он осознал, что использование языка войны для понимания власти приведет к «экстремистскому разоблачению власти». Модель управления представлялась альтернативным способом мышления об отношениях власти в современных обществах. В более практическом плане в лекциях 1978–1979 годов Фуко предпринимается попытка понять послевоенное немецкое «экономическое чудо» в терминах принятия модели «возможной неолиберальной правительности», а не «столь часто осуждаемой, изгоняемой, поносимой, отвергаемой модели бисмарковского государства, превратившегося в гитлеровское» (Foucault 2008: 192; Фуко 2010: 246).

И тогда, и сейчас я делаю акцент на этих разнообразных контекстах не ради филологических раскопок смысла меняющихся утверждений Фуко, но чтобы показать, что предлагаемый правительностью этос сформировался в отношениях со специфическими собеседниками и в уникальной, определенной множеством условий, политической обстановке. Фуко не столько разрабатывал набор инструментов для эмпирического социально-научного анализа (хотя эти лекции и производят такое впечатление), сколько занимался определенной деятельностью или, скорее, совершал множество слабосвязанных действий в обусловленной множеством факторов внутренней и международной политической обстановке. Задача, стоявшая перед нами, как мне казалось, состояла не в том, чтобы превратить эту точку зрения в постоянный и неизменный набор аналитических инструментов, а в том, чтобы перенять ее этос. Наше настоящее отличается от времени Фуко и от 1980-х и 1990-х годов, когда в англоязычном мире появилась правительность. Вопреки лавине политических и журналистских диагнозов «смерти неолиберализма» и предупреждениям о худшем экономическом кризисе со времен Великой депрессии, или даже выборам Барака Обамы, наше настоящее остается не моментом «всеобщего упадка» или «торжествующего подъема», а «временем, похожим на любое другое время, или, скорее, временем, которое никогда вполне не похоже ни на какое другое» (Foucault 1994: 126). Изучение эпохи Фуко позволяет нам изучить свое время, а также обязывает нас, как думал я тогда и полагаю сейчас, изменять, обновлять и иногда отбрасывать его и наши собственные прежние понятия, подходы, аргументы и анализы. Третий аспект книги, по моему мнению, отличающий ее от других работ в этой области, состоит в этом акценте на роли настоящего как условия и арены нашего мышления, суждений, точек зрения, исследований и, прежде всего, понятий. Настоящее время – это постоянная причина концептуального творчества.

Четвертая особенность этой книги, связанная с моим нежеланием отделять тематику правительности от более широкого контекста исследований Фуко, – это наличие в ней серьезного анализа и размышления о разных формациях власти, которые не связаны напрямую ни с правительностью, ни с ее либеральными искусствами. Самое явное – то, какое место здесь отводится для понятий биополитики и суверенитета. Независимо от достоинств и ограничений данного обсуждения я рискнул предположить, что отношения власти не сводятся к тому, что схватывается понятием и анализами правительности, каким бы полезным ни представлялось внимание к рационализированным попыткам руководить поведением.

Это внимание к несводимой множественности властных отношений неотделимо от методологических проблем того, как сегодня должны анализироваться режимы практик и отношения власти, чтобы в этом анализе отличаться от своего либерального самоописания или своей программной рациональности, а также от концептуальных отношений между суверенитетом, насилием и исключением (Dean 2002a, 2007). В том, что касается этих тем, Джорджо Агамбен, который поднял вопрос об отношениях между, с одной стороны, суверенитетом и биополитикой, выявленными в «лагере» (Agamben 1998; Агамбен 2011), с другой – использованием исключения в рамках управления (Agamben 2005; Агамбен 2011), доказал, что результаты его критической и теоретической работы невозможно просто так отвергнуть, несмотря на значительные оговорки (Dean 2004, 2007). В критических обвинениях в адрес Агамбена за то, что он основывает анализ власти на суверенном праве смерти и не дает различения, необходимые для анализа либеральных демократий (Rabinow, Rose 2006), слышно эхо критических выступлений Фуко против тех, кто использовал «фашизм» как «аналитическую сетку» для политик разоблачения и страха перед государством, а также его неудовлетворенность своими ранними взглядами на биополитику как то, что усиливает направленные на геноцид импульсы государства. Мы должны признать отступление Фуко в исследованиях власти от некоторых крайних тезисов или крайностей интерпретации и его разрыв с некоторыми из коллег. Но следует признать и множественность властных отношений в либеральных демократиях и даже в определенных режимах практик. Проблема, с которой мы недавно столкнулись, состояла не в воображаемом фашизме либерально-демократического государства, а в том, как суверенные и принудительные типы рациональности и техник – от концентрационных лагерей до систем общественных работ[46]46
  Workfare (work + welfare state) – система трудового социального обеспечения, в которой пособие выплачивается нуждающимся только при условии участия в общественных работах или программах обучения или переподготовки. – Примеч. пер.


[Закрыть]
– были внезапно и непредсказуемо перенесены на территорию самого либерального искусства управления.

История размышлений Фуко о правительности, возможно, прояснит склонность считать, будто либеральные искусства управления каким-то образом переописали или перекодировали более опасные и насильственные компоненты биополитики или суверенитета и потому, быть может, даже сделали их безопасными (о чем я уже писал (Dean 2007: 86–87)).

«Заглавный» опыт первого десятилетия XXI века – от «войны с терроризмом» до упреждающего использования военной силы для запуска крупных войн и откровенно негуманного обращения с беженцами и «военнослужащими противника» – несомненно, поставил крест на этом предположении об относительно мягком характере современного либерализма и самоочевидности различия между либеральными и авторитарными режимами, подпитываемого здравым смыслом, а равно и научными исследованиями (Dean 2002a). Во времена Фуко одна из наибольших опасностей заключалась в радикальном левом рефлексе – клеймить каждое презираемое действие государства как «фашистское»; и этот рефлекс роднил левых критиков с неолиберальными критиками. Сегодня же особенно опасна легкость связывания всего плохого с презираемым теперь «неолиберализмом», а также некритическое увлечение левых либералов либерально-демократическим словарем, включающим «гражданское общество», «управление» и «безопасность». Большинство примеров отправления власти в недавнее время – от зрелищного вторжения международной коалиции в Ирак до повседневного обращения с арестованными, беженцами, местными жителями, подозреваемыми в терроризме и получателями пособий – не были ни либеральными, ни сугубо управленческими (governmental). В этом смысле внимание этой книги к «авторитарной правительности», а также допущение, что понятие «правительность» применимо не только к нелиберальным формам управления, но и к обширной области отправления власти в современных либеральных демократиях, были нацелены на то, чтобы вооружить читателя необходимым скепсисом по отношению к программным заявлениям либерализма.

Стремление к многоаспектным описаниям зон власти в рамках даже одного режима практик приведет к неожиданным выводам, которые хотя и не предлагают критериев для морального суждения, зато больше проясняют вопрос. Оно могло бы привести к обнаружению повседневных типов правительности в особых местах исключающей реализации суверенитета, таких как тюрьма США в заливе Гуантанамо. Или, если использовать пример из другой плоскости, это стремление к описаниям может привести к нахождению суверенного решения по поводу «жизни, которая не стоит того, чтобы ее прожить» (или, по крайней мере, смириться с ней) в рамках относительно рутинного выбора, связанного с результатами пренатальной диагностики. Важно сохранять концептуальную открытость по отношению к этой множественности и сопротивляться превращению правительности в ортодоксию, предписывающую другие типы мышления – те, с которыми она может иметь легитимные отношения. Нельзя быть предателем без сообщников.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное