Митчелл Дин.

Правительность. Власть и правление в современных обществах



скачать книгу бесплатно

Governmentality: Power and Rule in Modern Society. Second Edition by Mitchell Dean English language edition published by SAGE Publications of London, Tousand Oaks, New Delhi and Singapore,

© Mitchell Dean, 2010

© Александр Бикбов, предисловие, 2016

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2016

* * *

За порогом новой эры правления

Невозможно охарактеризовать роль Мишеля Фуко в интеллектуальной истории, отправляясь от предметного единства или метода его работ. Сам он настаивал на праве «не иметь лица», ускользая и не отвечая на ранее заданные вопросы[1]1
  Фуко М. Археология знания. СПб: Гуманитарная академия, 2004. С. 60.


[Закрыть]
. Несмотря на это, вопрос, как нами правят и как управлять собой, – исключительный и ключевой во всей длительности его интеллектуальной биографии. Он направляет ранний интерес Фуко к психологии и психиатрии еще в конце 1940-х, годы учебы в Вышей нормальной школе, звучит crescendo в книгах 1970-х и занимает центральное место в его поздних штудиях 1980-х по истории техник себя. До публикации курсов Фуко в Коллеж де Франс этот вопрос оставался для большинства читателей в тени множества других тем и вопросов, которые определяли последовательность интеллектуальных экспериментов, не умаляя магнетической притягательности каждого нового: археология знания, генеалогия дисциплинарного общества, управление собой… Ход не которых таких экспериментов был ясен из при жизненных публикаций, восторженно встреченных читателями. Иные оставались достоянием круга посвященных, кто посещал его лекции и семинары в Коллеж де Франс в конце 1970-х и начале 1980-х, или тех, кто сразу улавливал в редких тогда текстах о власти и управлении особую ноту, звучавшую призывно и многообещающе.

Одним из тех, кто различил эту ноту, стал Митчелл Дин. Его книга – не просто этюд о важном понятии из арсенала Фуко, но также труд о политическом времени. О незавершенном времени, которое сближает французские 1970-е, англоязычные 1990-е и российские 2010-е. Вместе с темой генеалогии порядка, стержневой для всей книги Дина, его исследование наметило точки на шкале истории, где европейские, американское и австралийское общества перестают быть миром политического опыта, замкнутым и изолированным от нас сегодняшних, а раскрываются как состояния, инвариантные нашему. Подобная общность опыта в первую очередь обязана общности техник управления. Сегодня правительность как политическая технология – уже не локальный эксперимент отдельных государственных экспертов и реформаторов, а гегемониальный режим управления населением, реализованный в неолиберальных реформах, которые правительства самых разных стран ведут с конца 1980-х.

В таких обстоятельствах книга становится инструментом исторической и понятийной настройки восприятия для тех, кто желает различать волокна сырой политической материи в их сплетении, прежде чем они подвергаются густой лубочной перекраске в цвета образцовой демократии и вечной монархии, морального капитализма и фашистского государства. По сути, здесь предложена критическая пересборка современных обществ с использованием одного инструмента из знаменитой коробки (tool-box), изготовленной Мишелем Фуко[2]2
  Foucault M. Prisons et asiles dans le m?canisme du pouvoir // Foucault M. Dits et Ecrits. Vol. II. Paris: Gallimard, 1994. P. 523.


[Закрыть]
.

Исследование о правительности выходит на русском языке в юбилейный год – 90-летия рождения Фуко и 50-летия выхода в свет его книги, прославившей автора и приковавшей внимание исследователей и широкой образованной публики к его работам. Именно с появления «Слов и вещей» (1966) можно отсчитывать интеллектуальную биографию Фуко, какой она известна нам сегодня. Одиннадцатью годами позже книга была переведена на русский язык и выпущена для ограниченного пользования, став единственным переводом Фуко в СССР. Почти в то же время впервые прозвучало понятие правительности (gouvernementalit?), переведенное на русский существенно позже – после исчезновения советского интеллектуального мира, в начале 2000-х. Мы нимало не ошибаемся, считая Фуко своим современником. Но эти хронологические разрывы и перекрытия позволяют яснее ощутить масштаб поисков за прошедшие полвека.

Книга Митчелла Дина по-прежнему принадлежит к числу новаторских, несмотря на ее относительно давнее появление: первое издание увидело свет в 1999 году. Она принадлежит ко второй волне рецепции правительности в англоязычном мире. Первая волна была пионерской и диффузной, последовав за переводом лекции из курса Фуко «Безопасность, территория, население», прочитанной им в Коллеж де Франс в 1978 году. Уже через год ее текст появился на английском языке, став предметом упоминаний в статьях отдельных социальных географов, историков и политических философов. Более десятилетия этот текст оставался единственным, где исследование правительности излагалось в виде ясной программы. Вторая волна рецепции приходится на середину – конец 1990-х. Это время отмечено значительно более широким и тематически сфокусированным интересом к понятию, который был вызван публикацией в 1991 году сборника текстов Фуко и близких ему авторов на английском, куда также была включена отредактированная лекция 1978 года[3]3
  Te Foucault Efect: Studies in Governmentality / Eds. Graham Burchell, Colin Gordon and Peter Miller. Chicago: University of Chicago Press, 1991. Один из редакторов сборника и ключевая фигура в англоязычной пересборке Фуко, Колин Гордон подробнее обсуждает логику этой публикации и ее роль в становлении исследований правительности, беседуя с учеником Фуко Жаком Донзло: Донзло Ж., Гордон К. Управление либеральными обществами – эффект Фуко в англоязычном мире // Логос. 2008. № 2 (65).


[Закрыть]
. За сборником последовала серия статей, где тестировалась применимость понятия к разным областям, от британских экономических реформ до постколониальных исследований. А к концу 1990-х появилось несколько монографий, в центр которых было помещено понятие правительности. Помимо настоящей книги Дина в тот период вышли работы Николаса Роуза и Барбары Крюкшенк, подробно комментируемые Дином. Третья волна, датируемая серединой 2000-х, вызвана одновременно публикацией курсов, которые Фуко прочел в Коллеж де Франс в 1975–1981 годах, и использованием предложенных им инструментов для описания неолиберальных моделей и реформ управления как глобального феномена.

Правительность как исторический период и технология управления

В историческом измерении эпоха правительности, как ее описывает Фуко, – это трансформация пастырских (исходно религиозных и церковных) техник заботы о благе подданных (паствы) при сдвиге от монархического суверенитета к министерскому правлению и либеральному обществу[4]4
  Ключевым текстом здесь является упомянутый курс Фуко в Коллеж де Франс 1978–1979 учебного года «Безопасность, территория, население».


[Закрыть]
. Начало этого сдвига приходится на европейский XVI век, но целостная, доктринально оформленная технология датируется XVIII веком. В отличие от суверенной власти, которая в самом общем виде осуществляется через внешнее принуждение, либеральные режимы – это управление через свободу и лишение свободы. Институты правительности: экономическая и психологическая экспертиза, органы полицейского государства, всеобщее образование и социальное попечение, разнообразие самоуправляемых профессиональных структур и ассоциаций гражданского общества, инструменты страхования и управления рисками, развитая система гражданского права и даже тюрьмы, – позволяют решать задачи, к которым суверенная власть безразлична или неспособна. Реконфигурацию поля власти, особенно интенсивную в XIX веке, сопровождает изменение характера заботы и соответствующих ей технологий управления. Если центральную проблему суверенной власти составляет сохранность территории и династии, либеральное правление озабочено экономическим процветанием нации. В далеко эволюционировавших моделях правительности, включая ее текущую неолиберальную версию, забота о благе управляемых и их движение к экономическому процветанию обеспечиваются силами самих управляемых: их самомотивацией, самоконтролем и самопринуждением. Иными словами, в предельно либеральных формах заботы об экономическом благе уже трудно обнаружить что-либо общее с исходной пастырской установкой.

Для Фуко, предельно внимательного к историческим прерывностям и стратегическим петлям власти, этот сдвиг далек от линейного. В качестве поворотной точки в хронологии изменений можно рассматривать момент казни или отречения монарха, единственного универсального арбитра, помещенного «над» обществом в своей высшей привилегии и заботе. Однако технологии правительности и их элементы активно проектируются, дискутируются и вводятся в действие задолго до этого момента – в монархических режимах и при самой живой заинтересованности их протагонистов. Вместе с этим в структуре современных политических режимов технологии правительности тесно сплетены с волокнами суверенной власти, такими как приоритет сохранности территории, привилегии государственных чиновников или укрепление армии как аппарата внешнего принуждения. Поэтому созданная Фуко картина оставляет открытым целый ряд вопросов. В каком отношении в каждый период и в каждом обществе находятся суверенная и либеральная власть? Адресованы ли управление через свободу и дисциплинарное принуждение одним и тем же категориям населения? Как структура либеральных обществ, с их свободой и рисками, согласуется с техниками полицейского направления поведения и биополитического сохранения населения, использующих аппараты отсеивания нарушений?

Дин предлагает ответы на эти вопросы. Ценность его работы заключается в детальной реконструкции тезисов Фуко, умелой демонстрации их исследовательской сложности и их контекстуализации в поле существующих исследований, включая собственный анализ систем социального обеспечения и управления бедностью. Иными словами, Дин не ограничивается добросовестным пересказом текстов Фуко и их интерпретацией ad libitum, как это нередко происходит в академической теории, транслирующей читательский опыт. Сам Фуко утверждал: «я пишу для пользователей, а не для читателей»[5]5
  Foucault M. Prisons et asiles dans le m?canisme du pouvoir. P. 524.


[Закрыть]
. Он был уверен, что не создает теорий власти. Его исследования, как коробка с инструментами, предназначались для широкого круга пользователей: от биологов до пациентов, от судей до политических активистов. Дин остается верен этой ремесленной установке. Он идет дальше буквального прочтения, рассматривая тезисы Фуко как средство исследования и объяснения современного, в том числе постфукольдианского, состояния. В своем поиске он ставит не только неизбежные вопросы о конфигурациях суверенной и либеральной власти в современных обществах, но и выделяет нетривиальные для анализа области, в частности авторитарную и глобальную правительность, в последнем случае обращая внимание на управление международной миграцией и правами человека, к которым неприменима аналитика в границах национальных государств. Интеллектуальные ставки и биографические обстоятельства этого поиска детализированы в ответах, которые Дин с живостью и энтузиазмом предлагает в послесловии к русскому изданию книги.

Реконструкция Дина тем более важна, что в отношении поздних курсов Фуко пока отсутствует содержательный консенсус, который ранее сложился вокруг прижизненных публикаций, таких как «Слова и вещи» или «Надзирать и наказывать». Это делает работу с курсами особенно плодотворной, но также оставляет широкие возможности для ложных прочтений. Можно ли пользоваться исследованиями Фуко вразрез с критической установкой и прояснением того, как нами правят? Дин упоминает левых критиков, из чьих уст в 1970-е звучали обвинения Фуко в антикоммунизме и даже фашизме, которых сегодня сменили левые, увлеченные либеральным словарем «верховенства права» и «гражданского общества». Существуют и убежденно правые прочтения: попытки перевести критическое исследование правительности в апологию полицейского государства и управление через риски. В каждом таком случае главный источник ложного прочтения и неверного использования предложенных инструментов заключен в собственном политическом опыте читателей. Будет нелишним вспомнить, что в российском политическом поле две упомянутые схемы: расширительное толкование фашизма и предельно легитимное превознесение верховенства права – в последние годы приобрели исключительную роль. Их сосуществование и совместное использование указывают на предельную компрессию, сжатость нашего социального времени, которое неизбежно упрощает взгляд на текущие политические коллизии и режимы правления. В подобных обстоятельствах книга Дина – это средство против излишней простоты в определении нашего собственного положения и возможность точнее ответить на фукольдианский вопрос, как нами правят.

Гипотеза правительности в СССР и России

В послевоенные десятилетия технологии правительности становятся предметом интенсивного международного трансфера. Эффективность разработанных инструментов управления предстает универсальным соблазном правительств, который вписан в триумф рыночной мотивации и производительности вместе со снижением издержек силового контроля за населением. Интернационализация либеральной правительности совпадает как с процессом политической (в отличие от технологической) деколонизации, так и с активным оборотом индустриальных и человеческих технологий по обе стороны «железного занавеса» после смерти Сталина. В главе об авторитарной правительности Дин упоминает о возможном анализе современного китайского режима и иных подобных случаев, но на деле ограничивается примером нацистской Германии, развивая анализ Фуко, детально описавшего становление полицейского государства в Германии XVIII и XIX веков. В этом смысле обширное поле для исследования любых послевоенных режимов как форм правительности еще ждет своего часа. Позднесоветский порядок, в отличие от сталинского суверенитета, являет пример сложного и оттого особенно притягательного объекта для проверки ряда гипотез[6]6
  Справедливости ради следует отметить, что, в отличие от позднесоветского порядка, именно сталинская модель становилась предметом тестирования фукольдианских гипотез. Напр.: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkley, CA: University of California Press, 1997; Хархордин О. Обличать и лицемерить. Генеалогия российской личности. СПб: Европейский университет, 2002.


[Закрыть]
. Переход в СССР конца 1950-х к моделям управления «народным благосостоянием» и к «экономическому стимулированию», приоритеты «гармоничного развития личности» и «роста потребления», как и более поздние реформы управления 1990-х, ясно обнаруживают структуры правительности, которые сближают СССР и Россию с либеральными обществами[7]7
  Подобнее об этом см. анализ позднесоветского порядка через призму ключевых понятий, релевантных режиму правительности – «личность», «прогресс», «потребление» и с ними связанных, в: Бикбов А. Грамматика порядка: историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность. М.: Изд. дом ВШЭ, 2014.


[Закрыть]
.

Сколь бы еретически ни звучала гипотеза о либеральной правительности в советский период, ее введение позволяет объяснить процессы, которые ускользают от анализа в терминах авторитаризма и тоталитаризма. Либеральная правительность – это оптимизация и подстройка режима управления в попытках уйти от чрезмерности контроля и избыточности «ручного» управления. Такое определение радикально разнится с теориями, которые понимают либерализм как в первую очередь «уход» государства из разных общественных сфер. Минимизация избыточности правления не означает простой передачи государственных функций и, в частности, контроля за нарушениями самоуправляемым гражданским общностям. Она делает приоритетным равновесие сил и взаимовыгодный обмен внутри государства как альянса, которому отдано преимущество перед любым монопольным распоряжением силой. Поэтому, даже если в современных европейских обществах наблюдатели редко сталкиваются с предписательной механикой государственной власти, это не означает, будто она демонтирована. Это означает, что она достаточно глубоко перемещена и скрыта от прямого наблюдения в результате перевода внешних воздействий и принуждений во всеобщее среднее образование, гражданскую солидарность и внутреннюю мотивацию участников. В конечном счете, «настоящее новшество исследования либерализма как рациональности управления – вовсе не акцент на уважении прав и свобод субъектов. Новшество заключается в тезисе, что свободы и способности управляемых суть механизмы, посредством которых действует искусство управления как всесторонний менеджмент гражданского общества»[8]8
  Настоящее издание, с. 155.


[Закрыть]
. Схожую логику можно наблюдать в советское десятилетие с конца 1950-х до конца 1960-х, когда на производстве и в госаппарате создаются консультативные структуры, отменяется плата за высшее образование и за старшие классы школы, формируется сеть институтов государственной экспертизы и, в первую очередь, экспертизы академической, институциализируются такие науки, как математическая экономика и социология, в основе которых лежит классово нейтральная категория «население», активизируются и поощряются правительством интеллектуальные и медийные обмены мнениями, в целом, вводится спектр техник мотивации граждан к политическому и экономическому участию в самых разных областях, включая новую «социалистическую этику».

Очевидно, что советский и впоследствии российский случай – точно так же, как большинство европейских или американских – не исчерпывается этой технологической «либерализацией» и побуждением граждан. Как указывает Фуко и детально разбирает Дин, даже либеральные общества сохраняют в своей структуре формы суверенной власти и дисциплинарного принуждения. Суверенная власть не искореняется, а локализуется и минимизируется. Попытки уйти от чрезмерности в управлении заключены в отборе наиболее экономных технологий управления, в предпочтении техник власти на расстоянии, которые варьируют от всеобщей средней школы и телевидения с 1950-х до медийной рекламы и социальных сетей в наши дни, позволяя малым воздействием направлять поведение большинства так, чтобы оно само двигалось в нужном направлении.

Самомотивации и самоконтролю в таких технологиях власти на расстоянии принадлежит ключевая роль. Их формула так же далека от прямолинейной манипуляции населением, как либеральная правительность – от простого «ухода» государства. Политические манипуляции, рассчитаные на краткосрочный эффект, заставляют управляемых действовать вразрез с собственными мотивами и интересами посредством планомерного искажения информации и ограничения свободы выбора. Технологии правительности запускают более сложную механику, которая рассчитана на длительные циклы и генерирует не только текущие поведенческие акты, но и новые субъективности, побуждающие к самостоятельному поведению и среди прочего органичивающие безраздельность любого господства. Примеры таких технологий в позднем СССР: воспитание «творческой личности» и даже забота о «критическом мышлении», не переступающем границ политической лояльности, которые характерны для советской педагогики 1960–1980-х и лицензированы государственным аппаратом. В конечном счете, технологии управления через свободу основываются на альянсах и подстройках, которые возникают в результате массового просвещения или информированного согласия, когда управляемые сами склонны к выбору того, что соответствует государственному интересу. Здесь следует специально отметить (и Дин подробно останавливается на этом), что государственный интерес не совпадает с интересами членов правительств или проектировщиков отдельных институтов. Согласно формуле Фуко, государственный интерес исходит из «мудрого и надлежащего распределения людей и вещей, их отношений и движения на территории»[9]9
  Настоящее издание, с. 208.


[Закрыть]
. С европейского XVIII века это «надлежащее распределение» выражается поначалу в теории, а позже в практике взаимного страхования, охраны труда и здоровья, социального обеспечения, то есть в первую очередь – в поддержке экономического процветания и благополучия населения, где в одной формуле соединяется контроль за нарушениями и свобода, основанная на соблазне процветания.

Важно понимать, в каком смысле техники правительности – это не просто способ приводить в движение тела граждан в рамках, предначертанных государством. Носителями государственного интереса в модели правительности может и должно выступать само население, в том числе в допустимых формах контрвласти. К их числу в позднесоветский период относилась, в частности, обязательная «критика недостатков» в адрес государственных чиновников и производственных управленцев. В современном состоянии допустимая контрвласть получает развитие в институтах гражданского сектора, которые берут на себя решение задач, совпадающих с государственным интересом, но не решаемых государством: благотворительность, волонтерство, помощь обездоленным, защита прав потребителей и ряд иных. Отдельный случай представляет собой реализация государственного интереса в контр– или антиправительственном поведении, таком как мирный гражданский протест или политическая оппозиция. Именно оно доказывает исторический характер государственного интереса и несводимость такового к конъюнктурным ставкам правительств[10]10
  Стимулирующий и провокативный анализ недавней российской динамики в терминах государственного интереса можно найти в: Хестанов Р. Коррупция и революция как структурные основания фикции государственного интереса (raison d’Etat) // Логос. 2012. № 2.


[Закрыть]
. Если во всех подобных случаях гражданские тела, индивидуальные и коллективные, сами приводят себя в движение, в соответствии с проектом правления: экономического процветания, физического здоровья и моральной безопасности, – это происходит в силу убеждения, а не заблуждения, которое может быть разоблачено. Уделяя преимущественное внимание техникам управления телами, Дин значительно меньше интересуется действенными видами пропаганды. К последним можно отнести и господствующие виды политической теории как средство фиксации и вменения верований об устройстве порядка и власти. Для советского случая техники убеждения и пропаганды, которые практиковались с середины 1950-х, могут стать критическим тестом для гипотезы правительности. Речь идет не только об усилении «идейного воспитания» и индоктринации марксистско-ленинской теорией, которое происходит одновременно с импортом «буржуазных» техник правительности[11]11
  Так, курсы диалектического материализма и научного коммунизма вводятся как обязательные для преподавания во всех вузах СССР лишь в конце 1950-х – начале 1960-х годов. Это происходит на фоне отчетливого и императивного внимания к «зарубежному опыту» и технологическим рецептам «продвинутых капиталистических стран».


[Закрыть]
. Некоторые элементы либерального управления населением вводятся в сам механизм политической пропаганды, о чем позволяет судить, например, регулярное социологическое изучение практик прослушивания населением западных радиопередач или посещения церкви, которые в модели власти 1930–1940-х годов находились под прямым политическим запретом, связанным с рисками личной безопасности и жизни[12]12
  Пример такого исследования: Здравомыслов А.Г. Пропаганда и ее восприятие (социологическое исследование эффективности). М.: Научный совет АН СССР по проблемам конкретных социальных исследований, Советская социологическая ассоциация, Институт конкретных социальных исследований АН СССР, 1969.


[Закрыть]
. Замена механизма физических репрессий, этой предельной формы внешнего принуждения, машинерией убеждения и воспитания, рассчитанного на длительный период, позволяет рассматривать вопрос устойчивости советского режима в терминах либеральной правительности.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11