Миранда Джулай.

Первый нехороший человек



скачать книгу бесплатно

Майклу Чедборну Миллзу


Miranda July

THE FIRST BAD MAN

© 2015, Miranda July All rights reserved


Перевод с английского Шаши Мартыновой

Художественное оформление Марины Дорошенко

Глава первая

К приемной врача я подъезжала так, будто снималась в кино, которое смотрел Филлип: стекла в машине опущены до упора, волосы вразлет, лишь одна рука на руле. Остановившись на светофоре, я таинственно вперилась в даль. Кто она? – возможно, задумывались люди. – Кто эта женщина средних лет в синей хонде? Я продефилировала по подземной стоянке к лифту и нажала «12» непринужденным баловливым пальцем. Такой палец горазд на что угодно. Как только двери закрылись, я оглядела себя в зеркальном потолке и порепетировала, как поведет себя мое лицо, если в приемной окажется Филлип. Удивленно, однако не чересчур, да и Филлип будет не на потолке, а значит, шея так выворачиваться не станет. Всю дорогу по коридору я несла это лицо. Ой! Ой, привет! А вот и дверь.

Доктор Йенс Бройярд

Цветотерапия

Я распахнула ее.

Никакого Филлипа.

Оправилась я не мгновенно. Едва не развернулась и не отправилась домой – но тогда я не смогла бы ему позвонить и поблагодарить за рекомендацию. Секретарша выдала мне анкету «новый пациент» на планшете; я уселась в мягкое кресло. Поскольку строки, в которой значилось бы «кто порекомендовал», не было, я просто написала «меня послал Филлип Беттелхайм» по верху страницы.

– Не скажу, что он лучший на всем белом свете, – говорил Филлип на благотворительном вечере «Раскрытой ладони». На Филлипе был кашемировый свитер в тон бороды. – Поскольку есть один врач-цветовик в Цюрихе, который с ним запросто потягается. Но Йенс – лучший в Эл-Эй и уж точно лучший на западной стороне. Он мне ноги от грибка вылечил. – Он поднял ногу и тут же опустил ее – я не успела понюхать. – Йенс большую часть года в Амстердаме и потому очень привередлив, кого тут ему принимать. Скажите, что вас послал Фил Беттелхайм. – Он записал номер на салфетке и пустился в самбу прочь от меня.

– Меня послал Фил Беттелхайм.

– Именно! – крикнул он через плечо. Остаток вечера он провел на танцполе.

Я уставилась на секретаршу – она знала Филлипа. Он, может, только что ушел; может, он прямо сейчас на приеме у врача. Об этом я не подумала. Заправила волосы за уши и стала приглядывать за дверью в смотровой кабинет. Через минуту оттуда вышла стройная женщина с младенцем. Младенец болтал кулоном-кристаллом на веревочке. Я проверила, нет ли между нами особой связи, сильнее, чем между ним и его матерью. Нет.

У доктора Бройярда были скандинавские черты и крошечные, укоризненные очочки. Пока он читал мою анкету «новый пациент», я сидела на мясистом кожаном диване напротив японской бумажной ширмы. Вокруг не наблюдалось никаких волшебных палочек и никаких магических шаров, но я изготовилась к чему-то в этом роде.

Если Филлип верит в цветотерапию, мне этого достаточно. Доктор Бройярд спустил очки.

– Ну что ж. Глобус истерикус.

Я принялась объяснять, но он меня оборвал:

– Я врач.

– Простите. – Однако говорят ли настоящие врачи «я врач»?

Он молча осмотрел мои щеки, пыряя бумажку красной ручкой. На бумажке было какое-то лицо, обобщенное, подписанное «Шерил Гликмен».

– Эти пометки?..

– Ваша розацеа.

Бумажкины глаза были большие и круглые, а вот мои, когда я улыбаюсь, исчезают полностью, и нос у меня более картошечный. Зато зазоры между моими чертами – в безупречной соразмерности друг с другом. Пока этого никто не замечал. А еще мои уши: прелестные маленькие ракушки. Волосы я убираю за них и стараюсь входить в людные помещения ухом вперед – двигаясь боком. Он изобразил окружность на бумажкином горле и закрасил ее тщательными поперечными штрихами.

– Как давно у вас глобус?

– Время от времени примерно лет тридцать. Тридцать или сорок лет.

– Вы когда-нибудь от него лечились?

– Пробовала добыть направление на операцию.

– На операцию.

– Чтобы ком вырезали.

– Вы же понимаете, что это не настоящий ком.

– Все так говорят.

– Обычное лечение – психотерапия.

– Я знаю. – Объяснять, что одинока, я не стала. Терапия – это для пар. Равно как и Рождество. Равно как и вылазки с палаткой. Равно как и пляжные вылазки. Доктор Бройярд выгрохотал ящик стола, наполненный крошечными стеклянными бутылочками, и выбрал одну, с надписью «КРАСНЫЙ». Я прищурилась на совершенно бесцветную жидкость. Она мне во многом напоминала воду.

– Это эссенция красного, – сказал он отрывисто. Он ощущал мой скептицизм. – Красный – это энергия, которая лишь в грубой форме приобретает оттенок. Примите тридцать миллилитров сейчас и далее по тридцать миллилитров каждое утро перед первым мочеиспусканием. – Я проглотила целую пипетку.

– Почему перед первым мочеиспусканием?

– Перед тем как встать и начать двигаться: движение повышает базальную температуру тела.

Я осмыслила сказанное. А что, если человеку надо проснуться и тут же заняться сексом – до мочеиспускания? Такое тоже наверняка повысит ему базальную температуру. Будь мне тридцать с небольшим, а не сорок с небольшим, как сейчас, он бы сказал «перед первым мочеиспусканием или половым актом»? В этом загвоздка с мужчинами моего возраста: я почему-то старше их. Филлипу за шестьдесят, и потому он, возможно, мыслит меня женщиной помоложе, почти девушкой. Нельзя, правда, сказать, что он меня мыслит – я всего лишь некто, работающий в «Раскрытой ладони». Но это может измениться в мгновение ока; это могло произойти уже сегодня, в этой приемной. Это все еще может произойти, если Филлипу позвонить. Доктор Бройярд протянул мне анкету.

– Оставьте это у Рути, в приемной. Я назначил повторный прием, но, если глобус у вас ухудшится раньше, вам, вероятно, следует подумать о той или иной психологической консультации.

– А кристалл такой вы мне дадите? – Я показала на связку кристаллов, висевших на окне.

– Каплю солнца? В следующий раз.


Секретарша отксерила мою страховую карточку, попутно объясняя, что хромотерапия страховкой не покрывается.

– Следующее «окно» – девятнадцатого июня. Лучше утро или вечер? – Ее седые до пояса волосы отвращали. У меня тоже седые, но я их держу опрятными.

– Не знаю – утро? – Сейчас лишь февраль. К июню мы с Филлипом, быть может, станем парой, быть может, явимся к доктору Бройярду вместе, рука об руку. – А ничего пораньше нету?

– Врач принимает здесь всего трижды в год.

Я оглядела приемную.

– А кто же будет поливать этот цветок? – Я подалась вперед и сунула палец в почву под папоротником. Она была сырая.

– Тут работает другой врач. – Она постукала по пластиковому держателю с двумя стопками визиток – доктора Бройярда и доктора Тиббетса, СКСР[1]1
  Сертифицированный клинический социальный работник. – Здесь и далее прим. пер.


[Закрыть]
. Я попыталась взять по одной испачканным пальцем.

– Девять сорок пять подойдет? – спросила она, подавая мне коробку с «клинексами».


Я пронеслась по парковке, держась обеими руками за телефон. Как только двери защелкнулись и включился кондиционер, я набрала первые девять цифр Филлипова номера, затем остановилась. Я ему никогда прежде не звонила: за последние шесть лет звонил мне только он, только в «Раскрытой ладони» и исключительно как член совета директоров. Может, это не лучшая мысль. Сюзэнн сказала бы, что лучшая. Она с Карлом сделала первый ход. Сюзэнн и Карл были моими начальниками.

– Если чувствуешь связь – не робей, – однажды сказала она.

– Приведите пример неробения в таких случаях.

– Прояви пылкость.

Я переждала четыре дня – чтобы разредить вопросы – и затем попросила привести пример проявки пыла. Она долго на меня смотрела, а затем вытащила из мусорки старый конверт и нарисовала на нем грушу.

– Вот какая у тебя форма тела. Видишь? Малюсенькая сверху и не очень-то малюсенькая снизу. – Затем объяснила иллюзию, создаваемую темными цветами в одежде внизу и яркими – наверху. Когда я замечаю женщин в таком цветовом сочетании, проверяю, груши ли и они, – и они всегда груши: груша грушу не проведет.

Под рисунком она приписала номер телефона человека, который, по ее мнению, подходил мне лучше, чем Филлип, – разведенного отца-алкоголика по имени Марк Квон. Он сводил меня поужинать на Беверли, в «Мандаретт». Это не сработало, и Сюзэнн спросила меня, может, она слышит звон, да не знает, где он.

– Может, это не Марк тебе не понравился? Может, мужчины вообще?

Люди иногда так считают из-за моей стрижки: она у меня, так уж вышло, короткая. А еще я ношу туфли, в которых действительно можно ходить, – «рокпорты» или простые тенниски, а не бижутерию для ног на высоких каблуках. Но забьется ли сердце гомосексуальной женщины при виде шестидесятипятилетнего мужчины в сером свитере? Марк Квон вновь женился несколько лет назад; Сюзэнн поставила мне это на вид. Я набрала последнюю цифру Филлипова номера.

– Алло? – Судя по голосу, он спал.

– Привет, это Шерил.

– А?

– Из «Раскрытой ладони».

– А, привет-привет! Чудесный благотворительный вечер, я оторвался. Чем могу быть полезен, Шерил?

– Просто хотела сказать, что побывала у доктора Бройярда. – Долгая пауза. – Цветотерапевта, – добавила я.

– У Йенса! Отличный, правда?

Я сказала, что он феноменален.

Таков был мой замысел: употребить то же слово, каким он описал на вечере мое ожерелье. Приподнял тяжелые бусины над моей грудью и сказал: «Феноменальные. Где вы их взяли?», а я сказала: «У торговца на продуктовой ярмарке», и затем он посредством этих бус притянул меня к себе. «Ой, – сказал он, – а мне нравится, удобно». Посторонний человек – например, наш специалист по грантам Накако – подумала бы в тот миг, что это унизительно, но я-то знала, что унижение это – просто шутка: Филлип тем самым высмеивал мужчин из породы тех, кто способен на что-то подобное. Он много лет подряд это проделывал: однажды на заседании совета директоров уверил меня, что у меня блузка сзади не застегнута до конца, а затем расстегнул ее, хохоча. Я тоже рассмеялась и тут же полезла застегивать ее обратно. Шутка состояла вот в чем: Ох уж эти люди, а? На какие только пошлости не способны? Но был в этой шутке и еще один слой, поскольку подражание хамским людям было в некотором смысле освобождающим – как прикидываться ребенком или сумасшедшим человеком. Такое можно проделывать лишь с кем-то, кому по-настоящему доверяешь, с кем-то, кто знает, до чего ты на самом деле толковый и славный. После того как он отпустил мои бусы, у меня случился короткий припадок кашля, который привел к обсуждению моего глобуса и цветового врача.

Слово «феноменальный» ничего, кажется, в нем не пробудило: он говорил, что доктор Бройярд дорогой, но того стоит, а затем тон у него начал подыматься к вежливому выходу.

– Ну, наверное, увидимся на совете директоров, за… – но прежде чем он успел сказать «втра», я его перебила:

– В трудный час я – за вас!

– Что, простите?

– Я с вами. В трудный час буду за вас просто.

Ну и тишина. Исполинские сводчатые соборы не вмещали столько пустоты. Он откашлялся. Эхо заскакало под сводами, распугивая голубей.

– Шерил?

– Да?

– По-моему, мне пора.

Я ничего не сказала. Чтобы выбраться из этого разговора, ему придется переступить через мой труп.

– До свиданья, – сказал он и затем, после паузы, повесил трубку.

Я уложила телефон в сумочку. Если красный уже подействовал, нос и глаза у меня должно было пронзить чудесным жжением, миллионом крошечных иголок, ведущих к громадному соленому нахлыву, стыду, устремляющемуся через слезы в водосток. Плач подобрался к горлу, раздул его, но не ринулся вверх, а затаился прямо там, в неистовом коме. Глобус истерикус.

Что-то жахнуло по моей машине, и я вздрогнула. Дверь соседнего автомобиля: женщина устраивала на сиденье младенца. Я схватилась за горло и подалась вперед, поглядеть, но лицо ребенку заслонили ее волосы, и поэтому никак не разобрать было, из тех ли это младенцев ребенок, которых я считала своими. Не биологически своими, а… близкими. Я зову их Кубелко Бонди. Чтобы удостовериться, достаточно и одной секунды: половину этого времени я даже не догадываюсь, чем занимаюсь, – и вот уже все случилось.

Семейство Бонди недолго дружило с моими родителями в начале 70-х. Мистер и миссис Бонди и их маленький сын Кубелко. Позднее, когда я расспрашивала о них маму, она сказала, что имя у ребенка было совершенно точно не такое, но тогда какое оно было? Кевин? Марко? Этого она не помнила. Родители пили вино в гостиной, а мне велели играть с Кубелко. Покажи ему свои игрушки. Он молча сидел у двери моей спальни с деревянной ложкой в руке и время от времени стукал ею об пол. Большие черные глаза, пухлые розовые щеки. Маленький мальчик, очень маленький. Едва ли годик с чем-то. Чуть погодя он отшвырнул ложку и зарыдал. Я смотрела, как он плачет, и ждала, что кто-то придет, но никто не шел, и я втащила его к себе на детские коленки и принялась качать его толстое тельце. Он почти тут же успокоился. Я обнимала его, он смотрел на меня, я смотрела на него, он смотрел на меня, и я знала, что он меня любит больше, чем своих мать и отца, и что в некотором очень настоящем и неизбывном смысле он принадлежит мне. Поскольку мне было всего девять, оставалось не очень ясным, принадлежит он мне как ребенок или же как супруг, но это и не имело значения: я чувствовала, что готова к испытанию разбитым сердцем. Я прижималась щекой к его щеке и обнимала его, как я надеялась, на веки вечные. Он уснул, да и я сама то отплывала из сознания, то возвращалась, отшвартованная от времени и всякой мерности, его тело делалось то громадным, то крошечным – а затем его резко выхватила у меня из рук женщина, которая считала себя его матерью. Взрослые направились к дверям, выговаривая усталые слишком громкие спасибы, а Кубелко Бонди взирал на меня перепуганными глазами.

Сделай что-нибудь. Они меня забирают.

Сделаю, будь спокоен, что-нибудь сделаю.

Конечно же, я не дам ему уплыть в ночь – моему собственному родному мальчику. Ни с места! Отпустите его!

Но голос у меня был слишком тихий – не покинул и моей головы. Через несколько секунд мальчик уплыл в ночь – мой собственный родной мальчик. И ни разу мне его больше не увидеть.

Да вот только я его видела – и не раз, и не два. Иногда он оказывался новорожденным, иногда – уже ковылявшим малышом. Пока я выезжала со своего места на стоянке, мне удалось получше разглядеть ребенка в соседней машине. Просто какой-то ребенок.

Глава вторая

Меня рано разбудил звук веток, падавших на заднем дворе. Я приняла тридцать миллилитров красного и прислушалась к натужной пилежке. То был Рик, бездомный садовник, прилагавшийся к дому. Я бы нипочем не наняла кого-то, чтоб он шнырял по моей собственности и вторгался в мое личное пространство, но Рика я, когда въехала сюда, не уволила, поскольку не хотела, чтобы он думал, будто я предубежденнее прежних хозяев, Голдфарбов. Они выдали ему ключ; время от времени он пользовался уборной или оставлял на кухне лимоны. Я пыталась изобрести причины уходить из дома до его появления, что в семь утра не очень-то просто. Иногда я просто каталась по округе целых три часа, пока он не уйдет. Или же отъезжала на несколько кварталов, ставила машину и спала в ней. Однажды по дороге в свою палатку или коробку он меня заметил и прижал улыбчивое щетинистое лицо к стеклу. Выдумать спросонья объяснение оказалось трудно.

Сегодня же я просто-напросто отправилась в «Раскрытую ладонь» спозаранку и все приготовила для заседания совета директоров. Замысел у меня имелся такой: вести себя так изящно, чтобы неуклюжую женщину, с которой Филлип вчера беседовал, невозможно было вспомнить. Говорить с британским акцентом вслух я не стала бы, зато могла бы в уме, и это должно подействовать.

Джим и Мишель уже явились в контору, как и Сара-стажер. При ней был ее новорожденный; она пыталась держать его под столом, но, разумеется, мы все его слышали. Я протерла стол заседаний, разложила стопки бумаги и ручки. Как менеджеру мне это не по чину, однако делать Филлипу приятно мне нравится. Джим проорал: «Ложись!» – это означало, что вот-вот пришествуют Карл с Сюзэнн. Я схватила пару громадных ваз с мертвыми цветами и поспешила на служебную кухню.

– Давайте я! – сказала Мишель. Она была из новеньких – и не по моему выбору.

– Поздно, – сказала я. – Они уже у меня в руках.

Она бежала рядом и вырывала у меня вазу, в силу невежества не понимая примененную мною систему противовесов. Одна ваза, благодаря такой помощи, уже начала выскальзывать, и я предоставила Мишель ее ловить, что ей не удалось. Карл и Сюзэнн появились в дверях в тот миг, когда ваза упала на ковер. С ними был Филлип.

– Приветствую, – сказал Карл. На Филлипе был роскошный свитер винного цвета. Дыхание у меня истончилось. Мне вечно приходилось удерживаться от порыва бросаться к нему как жена, словно мы были парой сто тысяч жизней подряд. Пещерный человек и пещерный человек-женщина. Король и королева. Постельные грелки.

– Знакомьтесь с Мишель, нашим новым медиакоординатором, – сказала я, делая потешный жест вниз. Она стояла на четвереньках, собирая осклизлые бурые цветы; затем попыталась встать.

– Я Филлип. – Мишель подала ему руку из неловкого коленопреклоненного положения, лицо – жгучий круг слез. Я нечаянно оказалась жестокой: такое случается только в минуты великого напряжения, и жалею я всегда колоссально. Принесу ей что-нибудь завтра – подарочный сертификат или блендер «Ниндзя» для смузи на пять чашек. Нужно было уже ей что-нибудь подарить, превентивно; мне нравится устраивать такое новым сотрудникам. Они приходят домой и говорят: «Как же прекрасна эта моя новая работа – вы посмотрите, что мне мой менеджер подарил!» А если потом когда-нибудь явятся домой в слезах, их супруг скажет: «Но, милая, а как же блендер для смузи? Ты уверена?» И новый сотрудник поневоле задумается – или, вероятно, даже станет винить себя самого.

Сюзэнн и Карл убрели прочь вместе с Филлипом, а Сара-стажер ринулась помогать с уборкой. Бульканье ее ребенка было настойчивым и воинственным. Наконец я подошла к ее столу и заглянула под него. Ребенок закурлыкал, как скорбящая голубка, и улыбнулся мне с теплом полного узнавания.

Я все рождаюсь и рождаюсь не у тех людей, – сказал он.

Я огорченно кивнула. Знаю.

Что тут поделаешь? Хотелось вынуть его из переноски и наконец заключить в объятия, но с этим никак. Я изобразила лицом извинения, и он принял их с медленным мудрооким смаргиванием, от которого грудь мне свело от печали, а глобус набряк. Я продолжала стареть, а он оставался юным, мой крошечный муж. Или – теперь уже вероятнее – сын. Подбежала Сара и задвинула переноску к другой стороне стола. Ножка ребенка буйно забрыкалась.

Не сдавайся, не сдавайся.

Не сдамся, – сказала я. – Никогда.

Видеться с ним постоянно было бы слишком мучительно. Я сурово откашлялась.

– Думаю, вы понимаете, что приносить ребенка на работу не годится.

– Сюзэнн сказала, ничего страшного. Сказала, что все время брала Кли с собой на работу, пока та была маленькая.

Это правда. Дочь Карла и Сюзэнн приходила еще в старую студию после школы и болталась по залам, носясь, вопя и всех отвлекая. Я сообщила Саре, что этот день пусть уж дорабатывает, но не следует вводить это в привычку. Она одарила меня взглядом обманутой, поскольку она – работающая мать, феминизм и т. д. Я вернула ей такой же взгляд, потому что я женщина в высокой должности, а она злоупотребляет, феминизм и т. д. Она чуть склонила голову. Стажеры – вечно женщины, которых жалеют Карл и Сюзэнн. Я сама была такой – двадцать один год назад. В те поры «Раскрытая ладонь» была всего лишь студией самообороны для женщин – переоборудованным додзё для тхэквондо.

Мужчина хватает вас за грудь – что будете делать? Шайка мужчин окружает вас, сбивает с ног и затем принимается расстегивать на вас брюки – что будете делать? Мужчина, которого, казалось, вы знаете, прижимает вас к стенке и не отпускает – что будете делать? Мужчина выкрикивает грубое замечание о какой-нибудь части вашего тела, которую требует показать, – покажете? Нет. Вы разворачиваетесь и смотрите прямо на него, тычете пальцем в самый нос ему и выдаете громкий, нутряной звук с опорой на диафрагму: «Ай-ай-ай-ай-ай-ай!» Учащимся всегда это нравилось – выдавать такой звук. Настрой менялся, когда появлялись обидчики в поролоновом батальном облачении с великанскими головами и принимались изображать изнасилование, групповое изнасилование, половое унижение и нежеланные ласки. Мужчины внутри облачения на самом деле были добрые и мирные – едва ли не чересчур, – но в ходе ролевой игры становились вполне распущенными и разгоряченными. Это пробуждало во многих женщинах эмоциональный отклик, для чего все и делалось – кто угодно может дать отпор, если не напуган и не унижен, когда не плачет и не просит вернуть деньги. На последнем занятии всегда очень трогала радость достигнутого. Нападавшие и учащиеся обнимались и благодарили друг друга, попивая шипучий сидр. Все прощено.

Мы по-прежнему даем занятия девочкам-подросткам, но лишь для того, чтобы сохранить положение некоммерческой организации, – весь настоящий бизнес у нас теперь делается на видеодисках по фитнесу. Продажа самообороны как физкультуры была моей идеей. Наша линейка конкурирует с другими физкультурными видео; большинство покупателей говорит, что им и в голову не приходила эта грань – самооборона, им просто нравится музыка в быстром темпе и как она влияет на их физическую форму. Кому интересно смотреть, как к женщине пристают в парке? Никому. Если бы не я, Карл с Сюзэнн все еще производили бы такого рода унылые видео «как себя вести». С тех пор как переехали в Охай, они более-менее отошли от дел, но, как и прежде, лезут в дела сотрудников и участвуют в заседаниях совета директоров. Практически, пусть и не официально, я тоже в совете. Веду запись совещаний.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5