Михаил Вострышев.

Москва и Россия в эпоху Петра I



скачать книгу бесплатно

– Здравия… Здравия боярину Артамону Сергеевичу!

Когда карета вкатилась в ворота, все, что толпились на дворе, завопили в один голос то же, что кричала толпа. Многие стали бросать вверх шапки, и потом все ринулись к крыльцу, от которого боярские холопы тщетно старались оттеснить непрошеных благожелателей.

Лука Сабур улучил как раз ту минуту, когда маститый боярин, поддерживаемый с двух сторон под руки гайдуками, спустился с высокой подножки и ступил на крыльцо… Тут он и пал на колени и во весь голос проговорил:

– К твоему благородию от господина моего, боярина Петра Михайловича Салтыкова, по важному делу прислан…

– Ох, Господи! Грехи тяжкие, – почти простонал боярин Матвеев, измученный за последние дни приветствиями и поздравлениями, ликованием и почестями. – Ни отдыху, ни сроку не дают. Чего тебе надо? Встань да говори.

– Говорить не смею. Приказал боярин тебе передать с очей на очи. Пока не дозволишь – не встану.

– Сам посуди, – уже нетерпеливо повторил боярин, – ну как я могу с тобой пойти беседовать, когда сам видишь, сколько у меня челобитчиков? Ведь не прогнать же их всех для тебя одного…

– Батюшка боярин! Кормилец! Отец! Не губи! Прими от нас челобитные! – завопили отовсюду самые разнородные голоса, и с полсотни рук протянулись к боярину с челобитными.

Но Лука стоял на своем упорно и твердо:

– Приказал тебе боярин сказать: прими, выслушай, не то раскаешься.

Матвеев внимательно вперил взор своих острых и умных глаз в лицо Луки Сабура и, вероятно, понял, по его выражению, что тот недаром добивался тайной беседы…

– Ну, Ширяй, – обратился он к одному из гайдуков, – прими за меня челобитные и снеси их в верхнее жилье. А ты, молодец – как тебя звать-то?..

– Лука Сабур.

– Ну, ты, Лука, ступай за мной.


Боярин


Лука последовал за боярином в одну из дальних и небольших комнат нижнего жилья, где боярин грузно опустился на лавку, снял с себя высокую горлатную шапку и, утирая пот с покрасневшего лица и седых волос, прилипших к вискам и лбу, проговорил:

– Ну, сказывай, что у тебя там за тайны… Да сказывай поживее – других не задерживай.

Уже и эти слова охлаждающим образом подействовали на Сабура. Он пришел спасать боярина от гибели неминучей, а тот выказывает полное равнодушие к тому, что ему собираются сообщить. Однако же, собравшись с духом, он пересказал боярину довольно складно все, что ему было известно, а в заключение добавил:

– Боярин всемилостивый! Гибель грозит всем вам!.. Головы ваши оценены и на списки переписаны… Будь настороже, изготовься.

Боярин, слушавший все это молча и спокойно, как будто дело шло о каком-нибудь отчете приказного дьяка, вдруг топнул ногою и нетерпеливо перебил Луку словами:

– Только и всего?!

Лука совсем опешил от такого неожиданного вопроса и не мог промолвить ни слова в ответ.

– Небось, и ты тоже суешься на стрельцов плести всякую околесную? Будто они смуту замышляют, царский род перевести хотят – и все такое?

– О царском роде ничего не слыхал, – смущенно отвечал Лука, – а что стрельцы на бояр зубы точат да разобраться в них хотят – так это верно, вот как перед Истинным! Сами не обинуясь сказывают!

– Ну, так я же тебе скажу, что ни тебе, никому не поверю! – с раздражением в голосе проговорил Матвеев. – Ко мне еще на Троицкую дорогу выбежали семеро стрельцов и тоже говорили, что и ты, и я их так же осадил, как и тебя.

Скажи боярину, что я не опасаюсь никакого худа от стрельцов… Они мне столько выказали ласки, так приветствовали, так от усердия своего задарили, что я…

– Боярин! Господин! Да они бердыши на вас точат, древки у копий обрубают, чтобы колоть было удобнее… И коноводов я их знаю, и указать берусь…

– И слышать не хочу! И… и… не думай! – почти крикнул Матвеев и поднялся с места, повелительно указывая Луке на дверь.

– Ну, Бог с тобой, боярин… Попытаюсь я и выше тебя пойти.

– Ступай, куда хочешь, только меня оставь в покое.

И строгий взор маститого боярина, пристально устремленный на Луку из-под насупленных густых бровей, говорил вполне ясно, что Луке от боярина ждать нечего: боярину покой нужен, ему теперь не до холопьих дурацких изветов.

Поклонился Лука боярину в пояс и вышел от него, как ошпаренный.

7

Очутившись на улице, среди шумной толпы празднично настроенного люда, Лука остановился невдалеке от ворот Матвеевского дома, обдумывая, куда ему идти, как вдруг на него почти наткнулся какой-то хмельной прохожий и, крепко выругавшись, сунулся было в сторону…

– Сенька Блуд! – воскликнул Лука, почти радостно хватая встречного за рукав ободранного кафтана: так кстати приходилась ему эта случайная встреча.

– Ну да! Где Блуд – и я тут! – хрипло проговорил старый подьячий, стараясь устоять на одном месте и опираясь на руку Луки Сабура. – Какая до меня нужда? Сказывай!

Но Сабур не спешил приятелю о своей нужде сказывать, а только многозначительно подмигнул ему в сторону ближайшего кружала и завернул в ту сторону.

– Догадлив, – пробормотал Блуд, поспешно ковыляя о бок с Сабуром, – понимаешь, что сухая ложка рот дерет.

Переступив порог кружала, Лука спросил ендову холодной браги и приказал ее поставить перед подьячим. Но прежде, чем тот успел омочить в прохладной влаге свои длинные косматые усы, Лука отдернул его за плечо от ендовы и, наклонясь к нему на ухо, спросил:

– Научи-ка ты меня, как бы мне отсюда в Приказ тайных дел пробраться? Да и застану ли я там кого в нынешнюю праздничную пору?

– Как не застать, застанешь… Замок на пробое да псы на цепи… А кого тебе там нужно? Может, малость батогов захотел отведать? С доносом на господ, что ли, туда лезешь?

Лука взметнул на него глазами и, не отвечая на вопрос Блуда, проговорил шепотом:

– Да ведь есть же там какой-нибудь начальный человек? Ведает же кто-нибудь Приказом?

– Есть! Как не быть! Ведает там всеми делами дьяк. Что порешит – быть тому так, – пробормотал скороговоркой Блуд и вновь протянул губы к краю ендовы.

– Да какой дьяк-то? Говори, шут проклятый! – почти с отчаянием проговорил Лука Сабур, тряся подьячего за плечо.

– Какой? Вестимо, какой: Ларион Иванов! А живет в Толмачах, около церкви, в Кривом переулке. Там его, чай, все собаки знают: идет ли, едет ли, на него не лают.

И он, уткнувшись в ендову и опустив усы в пенистую брагу, стал неудержимо тянуть ее, крепко придерживая края ендовы дрожащими руками…

Лука не дожидался, пока он ее вытянет, вскочил с места и зашагал с Мясницкой на Замоскворечье, где, по указанию Блуда, отыскал в тупике дом дьяка Лариона Иванова, стоявший среди широкого двора, который примыкал к густому, темному, старинному саду.

Нелегко было и здесь Луке Сабуру добиться возможности «повидать ясные очи господина дьяка», который, по словам его дворни, «изволил опочив держать после сытного обеда».

И здесь дело не обошлось без смазки, чтобы холопы дозволили Луке обождать пробуждения господина дьяка. А господин дьяк, как оказалось, сном шутить не любил: добрых два часа пришлось Луке ожидать, стоя в сенях и переминаясь с ноги на ногу. Наконец его позвали к дьяку в комнату, и тот, еще заспанный и сердитый, принял Луку довольно сурово:

– Что за человек? – спросил он строго, глянув на Луку из-под темных нахмуренных бровей.

– За каким делом? – еще резче и отрывистее спросил его дьяк, узнав его имя и прозвище.

– Прошу выслушать, – спокойно и твердо проговорил Лука Сабур. – Хочу объявить за собой «слово государево».

– Слово государево? – проговорил дьяк медленно, как бы взвешивая каждый слог. Потом молча смерил Луку глазами и добавил серьезно: – А знаешь ли ты, какому ответу подлежать за это будешь в случае напрасного беспокойства?

– Знаю, – отрезал Лука.

– Знаешь ли ты, что тебя на дыбу поднимать станут, и на дыбе встряхивать, да пыточные речи твои записывать? – проговорил дьяк с еще большей медлительностью, и его смуглое худощавое лицо стало еще более хмурым.

– А хоть бы и на дыбу?.. Лишь бы мой сказ выслушали!

– Смел ты очень, как я на тебя погляжу, – процедил дьяк сквозь зубы. – Ну, да завтра, как придешь в Приказ, я все разберу: и выслушаю тебя, и сказ твой в столп впишу. А здесь слушать тебя не стану.

И дьяк поднялся со своего места.

– Завтра? А если завтра поздно будет? – укоризненно проговорил Лука, глядя прямо в очи дьяку.

Такое неожиданное возражение окончательно вывело господина дьяка из терпения, и он, нахмурив брови, собирался обрушиться на Луку со всей грозою, как вдруг низенькая дверь в соседнюю комнату отворилась, и очень смазливое личико молодой женщины, в золотой кике, с жемчужными привесками, выглянуло из-за двери.

– Ларивон! Ларивон! – окликнула жена дьяка. – Ступай скорее в сад! У нас на кусту над сажалкой соловей запел.

Дьяк словно весь преобразился. И лицо его прояснилось, и весь он как бы оживился.

В ответ на этот призыв он, правда, махнул рукой жене, которая тотчас скрылась и притворила за собою дверь. Но уж дьяку и самому не усидеть было на месте.

– Ну так вот, приходи завтра в Приказ, да пораньше… Там я твое дело справлю… А здесь не рука мне тебя слушать да допрашивать, и еще в воскресный день!

– Да что же это, Господи! – в совершенном отчаянии воскликнул Лука, ломая руки. – К кому идти, к кому в ноги кинуться – молить, чтобы нас всех беда страшная минула, чтобы кровь напрасная не пролилась?! Как упредить смуту великую?!

– Да что ты так раскричался? – проговорил дьяк, несколько оторопевши от неожиданного порыва изветчика. – Сказывай, о чем упредить хочешь? На кого у тебя извет?

– На стрелецкие воровские затеи, злоумышления и козни! На то, что они…

– Э, брат! – перебил дьяк Луку. – Это мы уже слыхали! Не ты первый к нам с этим лезешь… Мало ли, что люди плетут!.. Об этом и завтра сказать успеешь. Да вперед тебе говорю: осторожно сказывай… Помни, что по Уложению ложному доносчику первый кнут.

– Хорошо же! – резко проговорил Лука. – Приду… Но если будет поздно, если над всеми вами какая беда стрясется, в том будет не моя вина… Сам на себя пеняй!

Он круто повернулся и, не поклонившись дьяку, вышел из комнаты. Дьяк Ларион Иванов посмотрел ему вслед, пожал плечами и чуть не бегом пустился в сад к своей молодой жене – соловья с ней слушать.

8

Утро понедельника, достопамятное утро 15 мая 1682 года, наступило ясное, теплое и тихое. Яркое майское солнышко заглянуло и в опочивальню старого боярина Петра Михайловича Салтыкова, уже много месяцев не покидавшего постели. Он страдал тяжким недугом, лечился у доктора-немца, но видел, как со дня на день силы его слабели постепенно, и надежда на выздоровление или даже облегчение недуга давно уже покинула его душу. Но в это утро, Бог весть почему, старый хворый боярин проснулся со светом и почувствовал себя как-то особенно легко и хорошо. Седой, вековечный слуга его Сеня Горбыль, не отходивший от него ни на шаг во все время болезни, был чрезвычайно удивлен тем легким и бодрым видом, с каким боярин, проснувшись, обратился к нему и сказал довольно громко:

– Сеня, откинь-ка занавес у окошка… Дай солнышку повеселить мою опочивальню.

Горбыль поспешил исполнить приказание боярина, а затем подошел к его постели.

– Эх, как радостно да ласково светит вешнее-то солнышко! – произнес боярин, приподнимая свою седую голову с подушек и подпирая ее исхудалой рукою.

– А никак тебе ноне полегче, боярин? В пору будь сказано, – заметил Горбыль, приветливо улыбаясь.

– Благодаренье Богу! Мне и точно как будто бы полегчало, – отозвался боярин. – И давно я не упомню, чтобы я спал всю ночь. Так сладко, так несказанно сладко, что и передать не могу… И боли не было в груди, и голова теперь свежа. Право, словно чудо какое надо мною совершилось…

Горбыль слушал боярина и внимательно всматривался в его очи.

– И сны мне снились все такие чудные, диковинные, таких я никогда не видывал, – продолжал боярин.

– А какие же сны-то, боярин? Порасскажи мне… Я смолоду горазд был их разгадывать.

– Снились мне сады благоуханные, и в тех садах древеса и цветы невиданные, нездешние. Такие только на иконах пишут. И на тех древесах по ветвям сидят и перелетают птицы райские, и по всему саду их песни звонкие разносятся. На тысячи голосов те птицы распевают, на тысячи ладов Бога славят… И я будто совсем здоров и бодр по-прежнему, и хожу твердо, и дышу легко, без удушья, без всякой тяготы… И Федя будто бы тоже о бок со мной ходит, и все руки у меня целует, и все говорит: «Мы с тобой отсюда не уйдем, здесь останемся, не расстанемся».

Боярин, чтобы перевести дух, откинулся на изголовье и смолк на мгновение. А Горбыль посмотрел на него долгим, проницательным взглядом и подумал про себя: «Не больно хорош твой сон! Видно, недолго осталось тебе на белом свете маяться».

– А уж что может быть лучше, как с Федей моим не расставаться, – продолжал говорить с радостной улыбкой боярин. – Один он у меня остался, голубчик сизокрылый, один из троих: двоих на службе царской Бог прибрал. Мне на утеху одного оставил… Да это Сеня, не он ли, сюда идет, сапожками поскрипывает? Чай, на службу во дворец собрался ехать?

И точно, дверь опочивальни отворилась, и Федор Петрович вошел, уже вполне наряженный, в стольничем кафтане, с широкими, плетеными золотыми петлицами и кистями, с высоким козырем, на который кольцами спускались темные кудри красавца-юноши.


Боярин в опале


Он подошел к отцу и молча поцеловал его руку. Отец поцеловал его в лоб и посмотрел ему в глаза.

– Что ты, голубчик, как будто сегодня не весел? – спросил он сына.

– Да, батюшка, во все эти дни мне все Лукашка досаждает! Каркает надо мною, словно ворон… Везде ему беды чудятся… Туда не езди, сюда не ходи!.. Надоел мне пуще пресной пищи! Вот и сегодня, я хотел было его к дохтуру твоему, фон Гадену, послать, чтобы тот к тебе заехал, а он упорно стоит на своем: никого не пущу у твоего стремени ехать!.. Не знаю, как с ним и быть?

– Голубчик, мне сегодня полегчало… Дохтур мне не нужен… А Лукашка верный тебе слуга, ты на него не гневайся… Пусть с тобою едет. Дай я тебя благословлю, голубчик!

Сын стал у постели на колени; отец благословил его и поцеловал еще раз, проговорив:

– Христос с тобой! Ступай.

Сын уж подошел было к двери, когда отец его окликнул и сказал дрогнувшим голосом:

– Постой! Дай мне еще на тебя полюбоваться! Ведь до вечера теперь, пожалуй, уж я не увижу тебя.

И он, прикрыв глаза от света рукою, с блаженной улыбкой на устах, долго смотрел на сына, приговаривая, как будто про себя:

– Два только таких красавца между стольниками царскими и есть: ты да Нарышкин Афоня… Вы словно братья родные… Тот только почернявей будет, да поплотнее чуточку… Так, так! Ну, ну, ступай, дружок! Христос с тобой.

Федор Петрович вышел и припер за собою дверь. И старый боярин долго не сводил с нее глаз, как бы мысленно следя за удалявшимся сыном. Потом он прилег на подушку, подремал немного и вдруг, очнувшись от дремоты, тревожно спросил у Горбыля:

– Заглядывал ли в святцы?.. Каких сегодня святых?

– Пахомия и Евфросина Псковского, да Арсения Ларсийского… Да память убиения блаженного царевича Димитрия Углицкого…

Боярин еще более затревожился.

– Сыщи-ка, Сеня, житие царевича… Вон в том изборнике, что в турский сафьян переплетен… Да прочти-ка мне…

Сеня полез на полку около божницы, порылся, вытащил толстый рукописный изборник, присел на скамеечку около кровати боярина, расстегнул кованые застежки книги, перелистал несколько десятков страниц и стал читать «Сказание о невинном убиении царевича Димитрия».

Боярин слушал его очень внимательно, по временам приостанавливая и заставляя перечитывать некоторые места, а иногда повторяя вполголоса, вслед за чтецом, витиеватые выражения, которые казались ему особенно трогательными и назидательными. И только тогда, когда Горбыль дошел до слов: «И се злокозненнии убийцы и душегубители к младенцу-царевичу приступают и кровожаждуще простирают к нему взоры», – старый боярин замахал рукой и произнес вполголоса:

– Нет, нет! Постой, не читай дальше: я этого слышать не могу…

Горбыль остановился на полуслове и вдруг поднял голову, наклонил ее несколько на бок и стал прислушиваться. Действительно, какой-то странный, смешанный звук, – не то треск, не то звон, не то вопль, – стал в это время доноситься откуда-то издалека.

– Что это? Как будто сполох? Уж нет ли где пожара? – нерешительно проговорил старый Горбыль, прислушиваясь.

– Пойди, пошли кого-нибудь узнать, – встревожился Петр Михайлович, – да воротись скорее доложить мне.

Горбыль поспешно вышел, а старый боярин стал вслушиваться в шум, долетавший с надворья, и пришел, наконец, в совершенное недоумение… То, что казалось трещотками, теперь явственно стало доноситься в виде усиленного барабанного боя, к которому не менее явственно примешивались неистовые, нестройные крики и звон набата. Крики, барабанный бой и гул шумящей народной толпы приближались все более и более. Наконец, стало слышно, как за высокою оградою широкого боярского двора толпа народа, крича и галдя, валила по улице, запружая ее всю и наполняя своим шумом и гамом.

– Что это, Господи? Бьют в барабаны, кричат, шумят, бегут… Что это? Уж не смута ли какая? – проговорил старый боярин, с трудом поднимаясь с изголовья и спустив ноги с кровати. – И Сеня мой тоже куда-то пропал… Сеня! Сеня!

– Здесь я, здесь, боярин! – откликнулся Горбыль, отворяя дверь. – Бегал, разузнавал и в толк-то ничего не возьму…

– Да что же это? Кто там валит по улице?.. Что это за барабаны?

– Стрельцы мутятся, боярин! С ружьями, с копьями и с бердышами бегут полк за полком к Кремлю.

– Зачем? Чего им надо?

– Кричат, что царя идут сменять.

– Царя сменять? Да что ты? Никак умом рехнулся?

– Не прогневайся, боярин. Что слышал, то и тебе сказываю… Царя Петра на Ивана идут сменять.

Боярин опустил печально свою седую голову, почти бессознательно прислушиваясь к удаляющемуся шуму и гаму толпы. По мере того, как она удалялась, все слышнее и слышнее становилось гудение набата по окрестным церквам и вносило невольный страх и тревогу в душу каждого мирного гражданина.

Долго молчали и старый боярин, и старый слуга, не смея высказать друг другу свои затаенные опасения…

Наконец Петр Михайлович поманил к себе Горбыля и сказал ему:

– Приподними меня да поддержи на коленях – помолиться хочу!

И долго, долго он молился, со слезами, поддерживаемый Горбылем. Вдруг топот коня звонко раздался на помосте двора, послышались голоса, и несколько мгновений спустя кто-то спешно подбежал к дверям опочивальни и распахнул их. Лука Сабур явился на пороге, оборванный, бледный, с всклокоченными волосами… На лбу его был широкий рубец, из которого сочилась кровь… Ею был залит весь перед его кафтана. Как вошел, так и пал на колени перед старым боярином.

– Батюшка, Петр Михайлович! Стряслась беда великая!.. Пришли в Кремль стрельцы-головорезы, с бердышами, с копьями, со всяким оружием, всех нас с площади согнали – кого побили, кого поувечили, боярских коней, что в повозки запряжены были, покололи, и всех из Кремля повыгнали, ворота наглухо заперли… Чинят там над боярами расправу кровавую… Попытались было мы пробраться, так они чуть меня саблями не зарубили. А Ивана Дрозда и вовсе на копья подняли… Не знаю, что с ним и сталось…

Старый боярин, как стоял на коленях, так и опустился на руки Горбыля… Он не расспрашивал, не добивался знать подробности того, что случилось в Кремле – сразу понял весь ужас положения и только одно мог твердить про себя: «Господи! Да будет воля Твоя… Да будет воля Твоя!»

Лука Сабур стоял на коленях, ожидая, что скажет боярин. Все черты лица застыли, словно окаменели. Наконец, не дождавшись боярского слова, он сделал над собою тяжкое усилие и проговорил глухим голосом:

– Батюшка, боярин! Дозволь мне пойти, сыскать моего господина – живого ли, мертвого ли! Хоть голову сложу, а отыщу его.

– Ступай, отыщи, – чуть слышно произнес боярин Салтыков и в полном изнеможении от невыносимых внутренних страданий опустился на изголовье.

Лука поднялся с колен, отер полою кафтана кровь с лица и вышел из боярской опочивальни.

9

Прошло несколько часов в трепетном ожидании и в томительной неизвестности. Часы эти невероятно долго и медленно тянулись для старого боярина и его верного старого слуги. Они оба как бы замерли в ожидании какого-то рокового, страшного исхода. Наконец, уже под вечер, в то время, когда на боярском дворе Салтыковых вся дворня давно уже знала о буйствах и неистовствах, совершенных стрельцами в Кремле и Китай-городе, толпа стрельцов, человек в пятьдесят, подошла к воротам салтыковского подворья и стала стучаться. Встревоженная и напуганная городскими слухами служня и дворня Салтыковых столпились, как стадо без пастыря, около ворот, и никто не знал, на что следует решиться: отпирать или нет? Но за воротами раздался голос Луки Сабура, который крикнул им:

– Отпирайте, не сумлевайтесь! Впускайте боярича в дом родительский!

Ворота отперли, и стрельцы вошли в них гурьбою, без кафтанов, в красных рубахах, вооруженные бердышами, копьями и ружьями. У иных рукава были засучены, руки и одежда запачканы кровью их недавних жертв… Многие были уже пьяны и смотрели кругом дико и свирепо… Но все шли без шапок, окружив Луку Сабура, который бережно нес на руках чье-то тело, завернутое в окровавленные лохмотья богатой боярской одежды и в обрывки какого-то ковра.

Стрельцы остановились среди боярского двора. Опираясь на свои бердыши, копья и ружья, они с вызывающим видом, мрачно посматривали на служню боярскую, которая стояла от них поодаль и посматривала на них со страхом и смущением… Затем от толпы отделился с десяток стрельцов, и они вместе с Лукою двинулись к крыльцу, вошли в хоромы боярские и направились прямо в опочивальню Петра Михайловича:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11