Михаил Вострышев.

Москва и Россия в эпоху Петра I



скачать книгу бесплатно

– То они нашу кровь пили – теперь мы ихней напились, напитались! – заметил другой стрелец, широколицый и курчавый.

– Ну, и поделом им! Отлились кошке мышиные слезки! – отозвался какой-то посадский, совсем уже охмелевший и еле державшийся на ногах. – А тебе, боярский холоп, чего здесь надо? – обратился он к Луке Сабуру, пробиравшемуся сквозь толпу.

– Вестимо, не тебя ищу – не тебе и дорогу мне в кружало заказывать, – огрызнулся Лука Сабур, отстраняя посадского рукой.

– Братцы! – крикнул посадский ближайшим стрельцам. – Допросите, дознайте, чего ради этот салтыковский холоп к нам в кружало со своим немытым рылом лезет! Аль его на боярском погребу ковшом обнесли?

– Ну, да, да! Верно! Чего он сюда лезет? Здесь мы, стрельцы, с приятелями гуляем, начальничьи животы пропиваем… А ему чего надобно? – загалдели стрельцы, обступая Луку и преграждая ему дорогу.

– Стойте, стойте, братцы! – закричал со стороны Фома Двукроев, приземистый и широкоплечий детина с целой шапкою рыжих волос на голове. – Не трогайте моего приятеля! Пущай до нашего кружала и ему дорога не запала!

И через плечи товарищей-стрельцов он протянул Луке свою широкую, мощную ручищу.

– Спасибо тебе, Фомушка! – сказал приятелю Лука. – Кабы не ты, пришлось бы мне с вашими ребятами считаться. Пожалуй, и до рукопашной дошло бы! А я, признаться, у тебя на дому прослышал, что идет тут у вас гулянка, – и тут как тут!

– И дело, приятель, дело! Эй, малый! Давай нам браги хмельной осьмуху, да ковши квасу малинового! Пей, приятель!

И вот за осьмухой холодной браги Фома рассказал приятелю, как они своих начальников на правеж ставили, как с них свои убытки доправляли и как потом делили между собою добытое этим путем имущество.

– Житье вам, как я посмотрю! – сказал ему на это в ответ Лука Сабур. – Умирать не надо… Не то, что наша доля горькая, холопская, кабальная! – добавил он с притворным вздохом.

– Погоди вздыхать, приятель, – шепнул ему Фома. – Сегодня мы до своего начальства добрались, а дня через два и за бояр ваших примемся… Ей-ей! Уж это я тебе истину говорю!

– Эк, еще что выдумал! – проговорил с недоверчивой усмешкой Лука, подзадоривая Фому на дальнейшую откровенность. – Легко сказать: за бояр примемся!.. Бояре-то, брат, за себя постоят. Сумеют! Они не вашим начальникам чета.

– Так ты не веришь мне?.. Не веришь? – заговорил Фома, хватая Луку за руку. – Да разве же я не говорил тебе, что нас большие бояре на свою же братию подбивают!

– Говорить-то говорил, да так, больше стороною, обиняком. Ну я, признаться, не очень верил; думал, что ты с чужого голоса поешь.

– Я-то с чужого голоса?.. Да как это тебе и в голову-то взбрело? Да я тут все шашни, все входы и выходы знаю! Хочешь, я тебе покажу, кто к нам в полк из большого дворца ездит да всем делом руководит?

– Уж будто и покажешь? Чай, похвастал, брат. А потом, как к делу подойдет, – тогда и на попятный.

– Да лопни мои глаза, коли я тебе мимо хоть слово молвил! – почти закричал несколько отуманенный хмелем Фома, но тотчас же спохватился и, понизив голос, добавил: – Сегодня же вечером всех тебе покажу, всех по именам назову… Ведь у нас и дело-то стоит не за горами, а чуть не за плечами…

Передавая все эти подробности Луке, Фома никак не мог себе представить, что он роняет искру в порох, что Лука слушает его с жадным, напряженным вниманием не из простого любопытства, а из таких побуждений, которые были недоступны грубому пониманию Фомы.

– Я тебя с вечера к нашей съезжей избе сведу, – продолжал Фома втолковывать Луке. – Там всех их воочию увидишь, и речи все услышишь… Узнаешь, что неспроста я тебе говорил… А чуть только с боярами управимся, так и об вас, кабальных, позаботимся… Так-то, приятель!

И он вполголоса стал разъяснять Луке все нити подготовляемого стрелецкого движения, насколько сам понимал его…

Лука Сабур слушал жадно, стараясь запомнить каждое его слово, каждый намек; слушал, готовый броситься на своего приятеля и задушить его, растерзать за те предерзостные речи против бояр, которые тот высказывал не обинуясь, произнося весьма недвусмысленные угрозы, намеки на ужасы, которых можно было ожидать.

Лука весь обратился в слух, чтобы не упустить ни слова среди хаоса криков, возгласов, ругательств, сочного чмоканья поцелуев, шумных споров и раскатистого смеха, перелетавших за стены тесного кружала и далеко разносившихся по улице.

4

В воскресенье утром, 7 мая, после обедни, был торжественный царский выход в соборы, а затем в большом дворце к руке царя Петра Алексеевича допущены были бояре, окольничие и разных иных чинов начальные люди. По окончании рукоцелования все бояре и знать нахлынули в дом ближнего боярина Кирилла Нарышкина – поздравлять его с великою, беспримерною царскою милостью: старший сын боярина, Иван Кириллович, несмотря на свои 23 года, был в тот день возведен в великий сан боярина и оружничего.

Понятно, что съезд по этому случаю у нарышкинских хором был огромный. Колымаги, кареты и коляски гостей стояли не только во дворе дома, но и на улице, по обе стороны ворот, в которые то и дело въезжали новые поздравители. У высокого крыльца нарядные холопы не успевали высаживать и взводить почетных гостей до той ступени лестницы, на которой встречали их сыновья Кирилла Полуэктовича и провожали в хоромы, гудевшие сотнею голосов. Тут была в сборе вся знать, родовитая и богатая, и все родственники, и свойственники Нарышкиных. Как водится в подобных случаях, так и теперь беседа вращалась, главным образом, около взаимных любезностей и вопросов обыденных, вроде пожалований и милостей, которыми ознаменовалось вступление на престол царя-отрока. Никто ни единым словом не решался обмолвиться о тех тягостных опасениях, какие были у каждого на душе. Излюбленною темою общего разговора были весьма приятные для Нарышкиных толки о предстоящем возвращении именитого боярина Артамона Сергеевича Матвеева, безвинно сосланного при царе Федоре в дальнюю и страшную ссылку. Все Нарышкины (начиная с самой царицы Натальи Кирилловны) и все их сторонники нетерпеливо ожидали приезда этого опытного государственного человека. Они намеревались свалить на его плечи тяжелую обузу государственных забот и вновь обрести то вожделенное спокойствие, которого все были лишены «на Верху» с тех пор, как начались загадочные волнения среди стрельцов. Ожидания скорого возвращения Матвеева и вновь возродившееся к нему во всех доверие способствовали даже некоторому самообольщению, хотя большинство и понимало всю серьезность переживаемого момента и сущность завязывающейся династической борьбы… Более всех обольщали себя надеждами на всемогущество Матвеева сами Нарышкины. Потому немудрено, что не только в парадных приемных комнатах старика Нарышкина, но и в самых дальних домашних покоях шли толки о приезде Матвеева даже между младшими членами нарышкинской семьи и приятелями, приехавшими их посетить в этот радостный день.

– Завтра, чем свет, мне из Москвы выезжать, – с видимым удовольствием и некоторой важностью заявил своим приятелям Афанасий Кириллович Нарышкин, юноша лет двадцати, румяный, цветущий и кудрявый.

– Что так рано? – спросил его молодой стольник Михайло Урусов.

– А как же? В Братовщину поспеть надо, ведь я навстречу Артамону Сергеевичу послан государыней-сестрицей. Думный дворянин Лутохин у Троицы встретит, а я с придворной каретой – в Братовщине.

– Ну, дай-то Бог!.. Уж скорее бы он приезжал… Все бы уладил! – послышались несколько голосов с разных сторон.

– Хорошо вам в это верить, – вступил в беседу молодой Федор Салтыков, закадычный друг и приятель Афанасия Нарышкина. – А мне не верится, да и все тут!

– Что тебе не верится? – с досадою перебил друга молодой Нарышкин.

– А вот не верится, чтобы боярин Матвеев мог все уладить да устроить, как вы все думаете.

– Да видно, ты забыл, кто таков Артамон Сергеевич Матвеев! – запальчиво заговорил Афанасий Нарышкин. – Ведь он был царю Алексею другом, советчиком его и ближним при нем боярином! Все дела он вершил, без него ничто и не делалось… Он приедет, и все наладит по-прежнему…

– Как же, по-прежнему, когда прежде такого не видывали и не слыхивали, что теперь творится! Семь лет он в отлучке был, от московского обычая отвык совсем, да вдруг наладит! Ведь он не Бог же – не всемогущ.

– Не Бог, конечно, и не всемогущ, – заговорил уже гораздо тише и сдержаннее Нарышкин. – Однако он человек умнейший и опытный в делах… Он сумеет и смуту унять, кабы она завелась да проявилась…

– Вот того-то я и опасаюсь: сумеет ли? А что смута завелась, что она готовится – так это верно. Пойди, прислушайся, что говорят в народе… Знаешь, чай, Луку Сабура, брата моего молочного… Вот его послушай, что он рассказывает. Страх тебя обуяет поневоле… Кругом нас ковы куются, волки хищные рыщут, народ и стрельцов мутят, на бояр натравляют. И кто всем делом ворошит – никому неведомо… А уж дождемся мы вновь смутного времени, когда брат на брата с ножом шел – вот увидишь…

Юноша говорил с таким убеждением, так горячо и сильно, что его слова тяжело подействовали на окружающих и на самого Афанасия Нарышкина. Никто не решился вступать в спор с Федором Салтыковым. Даже сам Нарышкин смолк. Все предпочли переменить разговор, перевести его на какую-то обыденщину. Затем один за другим удалились, оставив друзей наедине.

– Ты не сердись на меня, голубчик Афанасий Кириллович, – сказал Федор Салтыков своему другу, положив руку ему на плечо. – Мы с тобою, что братья названые, и по природе-то друг с другом схожи – издали нас и не отличишь, пожалуй. Так стану ли от тебя укрывать, что на сердце таится? А кабы ты знал, какая меня в последнее время тоска томит, какой страх берет и за тебя, и за себя, и за всех наших… Моченьки нет! – и он тоскливо опустил голову на руки, опершись локтями о край стола.

– Да что с тобой? Тебя и не поймешь! Среди такой-то нашей радости светлой, среди ликованья, среди веселья, ты чуть не заупокойные песни поешь…

– И сам не знаю, сам себя постигнуть не могу, Афонюшка! – чуть не сквозь слезы проговорил юноша. – А вот так и чудится мне, что не сегодня, так завтра все кругом рухнет, и всех нас задавит! И ведь что чудно: Луке Сабуру точь-в-точь то же чудится, что и мне! Ему к тому же и сны какие-то страшные снятся: кровь, да пожар, да набатный звон… Он все мне говорит: «Уехал бы ты отсюда на малое время в дальние вотчины, не болело бы за тебя мое сердце… Один ведь ты сын у отца!.. Не ровен час, вдруг с тобой какая беда стрясется? Что тогда?..»

В это время, как бы в опровержение слов Федора Салтыкова, из парадных комнат донеслись громкие и радостные клики гостей, которые пили застольные здравицы в честь хозяина и его сына, нового боярина.

Афанасий Нарышкин улыбнулся надменной улыбкой и насмешливо глянул в сторону Салтыкова.

– Ну нет, Федя! Не верю я в твои страхи, слепым надо быть, чтобы не видеть, что теперь наше время пришло. Мы теперь около сестры-царицы стеною станем, и все в руки заберем… Теперь нам открыта дорога широкая! Гладкая дорога! Давай-ка руку, да вместе и пойдем, сам увидишь, что все твои страхи были лишь суетным мечтанием.

Федор Салтыков только рукою махнул и не ответил ни слова.

5

Лука Сабур, между тем, в точности исполнил боярский приказ: все разузнал, разведал, разнюхал в самой большой подробности, какая была доступна его наблюдению. Не пожалел и денег на угощение своего приятеля Фомы, не пощадил и головы своей, вслед за Фомкой втираясь во всякие стрелецкие сборища, проникая на их тайные сходки, где прикидывался отъявленным бунтарем и ненавистником своих господ и большинства бояр, державших сторону Нарышкиных, от которых «всякого де зла ожидать следует». Благодаря некоторому умению и ловкости, Лука провел почти двое суток в самой середине брожения, которое уже близилось к окончательному взрыву, и, не посвященный в тайные нити дворцовой интриги, составил себе о подготовляемом движении довольно четкое понятие.


Стрелецкий бунт. Стрельцы обыскивают покои царицы Натальи Кирилловны


Убиение боярина Нарышкина стрельцами


Он видел на сборищах тех низших дельцов, которые подсылались туда тщательно и ловко укрывавшимися главными деятелями смуты. А так как эти сборища происходили на подворье у князя Ивана Хованского, то Лука и вывел такое заключение: князь Иван Хованский и есть главный воротила подготовляемой смуты. По мнению Луки, стоило бы только его призвать к ответу, чтобы овладеть всеми нитями заговора и предупредить затеваемую смуту.

И вот с запасом этих сведений Лука поздно в ночь с субботы на воскресенье вернулся на Салтыковское подворье, забрался в ту каморку, близ опочивальни боярича, в которой спал ночью, прилег на свой соломенник, думая соснуть часок-другой до рассвета… Но не смог: мрачные мысли черными воронами кружились у него в голове и не давали покоя.

Наконец свет забрезжил в окнах, красноватыми пятнами проступая на темном фоне сплошной зелени сада, и жизнь проснулась в доме. Лука с лоханью студеной воды и с рукомойником в руках, с расшитой шелками ширинкой на плече стал у двери опочивальни боярича, ожидая обычного призыва.

А боярич Федор Петрович спал в тот день спокойно и заспался дольше обыкновенного. С самой отлучки Сабура он почти не бывал на подворье и чуть ли не целые дни проводил то в Большом дворце, где все ликовали по поводу возвращения Матвеева, то с другом своим Афанасием Нарышкиным в палатах Матвеева, на богатых пиршествах, которыми тот отвечал на чествования и подарки своих друзей и почитателей. Постоянно вращаясь в этом кружке, молодой боярич набрался, наконец, и бодрости духа, и веры во всемогущество именитого сановника и друга царя Алексея. Он способен был уже с недоверием отнестись к тем опасениям и страхам, которые внушил ему верный Лука Сабур… Ему хотелось даже подтрунить над близорукостью и доверчивостью своего верного холопа, который мог верить каким-то слухам, собранным от старых баб по торгам и базарам. Но Лука не показывался… Боярич справлялся неоднократно о Луке, но слышал постоянно один и тот же ответ:

– Как опомнясь, по вечеру, с подворья ушел, так с той поры и глаз сюда не казал.

Тем более был боярич удивлен, проснувшись утром в воскресенье, когда на его обычный утренний зов: «Эй, кто там? Умываться!» – в ногах его постели явился Лука Сабур.

– Где ты пропадал?.. Отколе взялся? – весело окликнул его боярич.

Но в ответ на этот оклик Лука проговорил отрывисто и торопливо, понижая голос:

– По твоему приказу, все разузнал… Все разведал…

– Разведал, кто эта бабица, и кто те молодцы, что по ночам в стрелецкие слободы на карих да на серых конях приезжают стрельцов мутить? – спросил боярич довольно равнодушно, опираясь локтем на изголовье и готовясь слушать доклад Луки.

– Иван да Петр Толстые, из дворян; да дворянин же Милославский Александр. А бабица – из придворной служни, при тетках государевых состоит. И кони те ихние, из царской же конюшни, с Житного двора.

– Да что ты? Никак ума рехнулся? Статочное ли дело, чтобы кто из дворца да в слободы мутить стрельцов ездил?

– Это не моего ума дело… Что говорю, то верно знаю! Видел и выследил, где эти люди и притон держат, где и собираются, – утвердительно и смело настаивал Лука.

– Чего доброго, не в Большом ли дворце? – насмешливо спросил боярич.

– Нет, не в Большом дворце, а в хоромах князя Ивана Хованского, что на Сивцевом Вражке.

– Да я же князя Ивана два дня сряду в палатах Матвеева и во дворце видел. Он был там почти безвыездно.

– Опять-таки я этого ничего не знаю, и сказ у меня один: недалеко до греха… Уезжай отсель с батюшкой своим, коли вам обоим жизнь дорога и мила!

Боярич поднялся с подушек, присел на край постели и стал внимательно вглядываться в лицо Луки Сабура.

– Всем, всем вам, боярам, смерть грозит, гибель неминучая, – продолжал мрачно Лука, наклоняясь к бояричу. – Десятый из вас головы на плечах не сносит. Стрельцы с пьяных глаз об этом во весь голос вопят. Будут, мол, бояре у праздника!.. Уезжай же, ради Бога!

И Лука вдруг бухнулся в ноги к бояричу и стал ему кланяться. И когда он взглядывал на боярича, тот видел в глазах его слезы.

Федор Петрович сначала опешил. На мгновенье в его тревожно настроенном воображении мелькнули страшные картины кровавой смуты… Но эти картины были так не согласны с действительностью, в которой все улыбалось ему, все сулило блестящую будущность. Притом все теперь, после приезда боярина Матвеева, казалось вполне спокойным и умиротворенным, что бояричу показалось даже стыдно поддаться мрачным внушениям холопа; и он поспешил отогнать от себя всякие черные мысли.

– Не верю я твоим вестям! – проговорил он почти с досадою. – Сдается мне, что на стрелецких кружалах тебе тоже голову вскружило… И не пугаюсь я стрелецких угроз: они нам не страшны… Стоит только нам захотеть, да собрать своих холопов, так тогда не мы от них, а они от нас побегут!.. Страшен, брат, сон, да милостив и Бог!.. Давай мне обуваться.

Лука поднялся с колен и ни слова не промолвил больше. Лицо его, простое и рябоватое, приняло свое обычно-спокойное выражение, и только в глазах залегла какая-то тень, какая-то тоскливая забота, которая, видимо, не сходила с души его… Молча исполнил он приказание боярича, молча присутствовал при его умывании и одевании, молча проводил его в покои старого боярина… Но внутренний голос говорил ему, что нельзя оставить это страшное дело втуне.

6

– Что же теперь делать? Как теперь быть? – стал раздумывать слуга. – Ведь времени терять нельзя! Враг близок, и гибель близка! Не хочет он меня слушать – послушают другие, постарше его!

И мысль верного слуги остановилась на именитом боярине Матвееве, имя которого было у всех на устах, было достоянием общей молвы народной.

– Он царю – ближний, царице – свой человек… Его, небось, послушают… Лишь бы мне добиться, поговорить с ним с очей на очи. Я бы все ему рассказал, что знаю, что сам своими глазами видел… А уж ежели не примет меня боярин, либо выслушать не захочет, тогда пойду в Приказ тайных дел, да объявлю за собою «слово государево». Хоть и на дыбе быть, а правду всю наружу вывести надо!

И вот, тщательно обдумав свой план действий, Сабур решил немедленно приступить к делу. Незаметно ускользнул он с подворья боярского и направился в приход церкви Николы в Столпах, к дому Матвеева, который красовался на весьма видном и людном месте, между Мясницкой и Покровкой.

Около дома кучами стоял народ – пестрая и разнохарактерная толпа, преимущественно серого люда. Во дворе, за решетками, также множество народа, среди которого мелькали и фигуры стрельцов, в их серых рядовых кафтанах и ярких шапках. С улицы ко двору беспрестанно подъезжали то повозки, то всадники. Но и всадники спешивались, и сидевшие в повозках высаживались у самого въезда во двор и шли через весь двор пешком до самого крыльца боярских хором. На крыльце и у ворот приезжих гостей встречала целая орава боярских холопов, которые, не обращая на гостей никакого внимания, громко о чем-то между собою переговаривались, а по временам вступали даже в споры и перебранку.

Сабур попытался сунуться в ворота, почтительно сняв шапку перед боярскими холопами, которые заграждали все пространство между воротными столбами. Но какой-то высокий детина в синем кафтане, с желтыми оторочками мигом схватил его за шиворот и оттолкнул от ворот на улицу.

– Что пинаешь-то, хамово отродье! – огрызнулся Лука, сжимая кулаки. – Я к барину Артамону Сергеевичу за делом иду…

Громкий хохот всей холопской оравы был ему ответом.

– Ишь, рябая харя, рассопелся как! Словно к теще в гости приехал! Оборачивай оглобли!

И человека три самых дюжих ребят, весьма внушительно засучив рукава кафтанов, выдвинулись вперед и заступили дорогу Луке.

– Да вы поймите, нехристи, что я не по своему делу лезу боярина тревожить, а от господина своего, боярина Петра Михайловича Салтыкова, послан…

– А хоть бы и от ни весть-какого князя ты пришел, не смей соваться в ворота без спроса… У ворот мы господа! – отвечали ему холопы Матвеева.

– Еще ежели б он нам алтына по два на брата пожертвовал, так мы бы его до крыльца пропустили: пущай бы ему там шею наколотили…

И новый взрыв хохота покрыл это проявление холопского остроумия. Но Лука уже сообразил, что в словах холопа заключается намек на смазку, полез за мошной в голенище сапога и вынул шесть алтын.

– Нате, делите, утробы ненасытные, – пробормотал он сурово и, сунув деньги в руки одного из холопов, прорвался во двор, пока те между собою спорили и делили подачку.

Стал он подходить к крыльцу. Там то же повторилось.

– Куда лезешь?.. Чего вперед рвешься?.. Прежде отца в петлю не суйся! – встречали и осаживали его боярские холопы, несмотря на все его заявления о том, что он по делу, и не от себя пришел, а господином послан.

Когда же, наконец, он роздал еще алтын пять-шесть по разным рукам, ему дозволено было стоять у крыльца в кучке немногих других просителей из просителей и разночинцев, ожидавших возвращения боярина от обедни. В этой кучке все уже успели друг с другом перезнакомиться и поговорить, и каждый каждому рассказывал, за каким делом или с какой челобитной пришел к боярину. Один Лука молчал, угрюмо и крепко держался за балясины крыльца, чтобы толпа его не оттеснила, нахлынув вперед, когда боярин подъедет.

Наконец за решеткой двора, от церкви, показался поезд боярина. Конные вершники скакали впереди, разгоняя народ, за ними, грузно покачиваясь и громыхая на высоком ходу, медленно катилась карета боярина, за которой на запятках стояли четыре рослых гайдука в черкасских чекменях с откидными рукавами. Сам боярин, сидя в карете, приветливо раскланивался направо и налево через стекольчатые окна, улыбаясь милостиво на шумные приветствия толпы, которая бежала по обе стороны кареты, горланя во всю глотку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11