Михаил Волконский.

Мне жаль тебя, герцог!



скачать книгу бесплатно

– Отчего же? – спросил Миних, делая наивное лицо.

– Оттого, что нет хуже, когда женщина вообразит себя самостоятельной: она непременно наделает глупостей!

– Глупости вообще свойственны женщинам, – улыбнулся Миних, – и крайне мило, когда они их делают! Иногда они выдумывают такое, что мужчине и в голову совершенно не придет! – Миних в ту минуту вспомнил, как сам ехал в карете с маской и то, как она была мила. Эта маска неотвязчиво вспоминалась ему, и он все чаще и чаще мысленно возвращался к ней. – Да! Это мило, когда они делают глупости! – сказал он еще раз.

– Но не тогда, когда они стоят на высоте престола! – заметил Бирон тоном исторического лица, произносящего историческую фразу.

– Ну принцессе еще далеко до престола! – возразил Миних. – Ведь она всего лишь мать императора!

– Тем щекотливее ее положение! И вот что, фельдмаршал, я попрошу вас: так как наши интересы взаимно связаны, возьмите на себя заботу о принцессе Анне Леопольдовне! Мне невозможно постоянно быть возле нее, потому что, во-первых, этого мне не позволяют заботы о государственных делах и управлению государством, а во-вторых, принцесса тяготится мной, в отношении же вас совершенно другое дело: вы в свойстве с ее любимицей Юлианой, сами, несмотря на свои годы, весьма обходительны с женщинами, словом, ваше общество, кроме удовольствия, ничего не доставит принцессе!

– Итак, вы желаете, чтобы я каждый день бывал в Зимнем дворце у принцессы? – спросил Миних.

33
В поисках гадалки

Гадалку, побывавшую у Анны Леопольдовны, искали теперь в Петербурге с трех разных сторон.

Во-первых, Анна Леопольдовна, получившая возможность убедиться на деле, и так быстро, что советы этой гадалки прямо чудодейственны и ее слова оправдываются как по волшебству, пожелала увидеть ее еще раз, чтобы поговорить с ней и узнать, не посоветует ли она еще что-нибудь. Во-вторых, по следам гадалки устремился с ретивостью ищейки старый Иоганн, совершенно верно угадывая тут опасность для своего господина, а следовательно (и это было главное), и для себя тоже. В-третьих, гадалкой заинтересовался совершенно неожиданно старик Миних, но вовсе не потому, что связал решимость, выказанную Анной Леопольдовной, с визитом к ней гадалки, а потому, что ему захотелось найти ту занимательную маску со звонким веселым голосом, которая так оригинально забралась к нему в карету.

Первым делом они попытались, конечно, допытаться у близких, а Миних у своих гайдуков, которые клялись и божились, что никакой барыни не видели и вообще никого к карете не подпускали (очевидно, Митька так умел устраивать свои дела, что его не выдавали). Гайдуки корчили из себя дураков, а Миних, отчаявшись в них, отступился, тем более что особенно было ему настаивать и неудобно из опасения разгласки, которая могла произойти из излишних разговоров и расспросов. Кроме того, у него был иной путь добраться до маски – кофейня Гидля, где, как ему было известно, требовалось спрашивать о гадалке.

Герцог подвез его в своей карете домой, и, как только ранние сумерки сгустились, одев туманной дымкой Петербург, Миних, в низкой шляпе, закутанный в простой суконный плащ, вышел пешком и направился самой короткой дорогой к выходившим на Мойку задворкам домов Миллионной улицы.

Ход в кофейню Гидля с задней стороны был, по-видимому, ему очень знаком – он без ошибки повернул в ворота, миновал аллейку деревьев и вошел в знакомую ему дверь. Встретивший его слуга провел его в отдельную комнату и, когда он сел к столу, остановился перед ним в вопросительной позе.

– Позовите хозяйку! – сказал Миних.

– Она, – начал было слуга, – она…

– Сейчас же позвать сюда ко мне хозяйку! – крикнул Миних и ударил по столу кулаком.

Слуга вздрогнул и опрометью кинулся исполнять приказание.

Через несколько минут появилась хозяйка в сопровождении слуги.

– Пошел вон! – приказал слуге Миних, и тот выскочил опять, словно им зарядили и выстрелили из пистолета, но, закрыв дверь, он прильнул к замочной скважине.

– Господин фельдмаршал, будьте здоровы! – сказала хозяйка, приседая перед Минихом.

– И ты тоже! – ответил Миних. – Послушайте, у меня есть к вам дело! Мне нужна гадалка, госпожа Дюкар; вам не известно, где она живет?

– Ах, эта гадалка! – воскликнула хозяйка и в отчаянии всплеснула руками. – Вот уж все пристают ко мне с ней, а я ничего о ней не знаю. Тут был какой-то человек, говорил насчет гадалки, а я ничего не знаю, – и она рассказала, как было дело.

Миних нетерпеливо выслушал и сказал:

– Но я не поверю, чтобы вам была неизвестна эта гадалка.

И вдруг его голос оборвался, и он остановился, почувствовав, что делает, может быть, непростительную ошибку, которая способна породить большие неприятности. Он понял, что в своей необдуманной горячности зашел слишком далеко и что из простой истории розыска хорошенькой маски сейчас поставлена на карту его собственная карьера. Ему пришло в голову соображение, что, очевидно, гадалку разыскивают клевреты Бирона и что, выказав хозяйке кофейни свой особый интерес к этой таинственной француженке, он выдал ей себя с головой…

– Впрочем, к черту эту гадалку! – воскликнул он. – Мне до нее нет решительно никакого дела! Мне нужна та хорошенькая маска, которая знает эту гадалку и которая интриговала меня третьего дня вечером.

Хозяйка опять почтительно присела и покачала головой.

– Не понимаю, о какой маске может говорить господин фельдмаршал, когда никаких маскарадов по причине кончины государыни нет.

– Черт возьми! – воскликнул Миних и так хлопнул по столу ладонью, что стоявший на нем подсвечник подпрыгнул. Почем я знаю, как это все случилось! Ну одним словом…

Миних видел, что все более и более запутывается и затеянная им авантюра слагается необычайно глупо. Оставался только один способ покончить со всем этим – откупиться. Поэтому Миних вынул наполненный деньгами кошелек и бросил его на стол.

– Так как тут замешана женщина, – сказал он, – то все это должно остаться в тайне! Вот вам деньги за молчание; но если вы поможете мне найти хорошенькую маску, о которой знает эта госпожа Дюкар, то получите еще столько же!

Миних встал и ушел, а хозяйка еще почтительнее, чем прежде, присела ему вслед, взяла кошелек, взвесила его в руке, спрятала в карман фартука и отправилась в общий зал к своему месту за стойкой.

В то же время смотревший в скважину слуга кинулся в зеленую комнату, где сидела Грунька в ожидании Жемчугова, условившегося с ней, что он сегодня придет к ней сюда в известную ей зеленую комнату еще засветло. Но вот уже было темно, а Митька не являлся.

– Что? Он не приходил еще? – спросил слуга, высовываясь в дверь.

– Да нет же! – нетерпеливо ответила Грунька. – Я и сама не могу понять, куда он запропастился!

– А он наверное придет?

– Да как же не наверное, если он велел мне ждать его здесь, чтоб ему было пусто! А что случилось? Что такое?

– Тут такие дела, – сказал слуга, – что непременно его сейчас надо.

– Да что такое? – повторила Грунька.

Слуга видел, что Грунька была тут один раз с Жемчуговым, и потому пустил ее сегодня в зеленую комнату ожидать его, но вовсе не знал, кто такая Грунька, и, конечно, не мог ей рассказать, что происходило между хозяйкой и Минихом и что он подсмотрел и подслушал через замочную скважину. Поэтому он вместо ответа только махнул рукой и убежал.

Грунька снова осталась одна в ожидании Жемчугова, но это ожидание было напрасным: Митька не пришел, и было очевидно, что с ним что-то случилось.

34
Гремин действует

Митька Жемчугов, переехав к Гремину, повел свойственный ему образ жизни, то есть чрезвычайно безалаберный, с совершенно неопределенными часами сна, еды, а главное – ухода из дома и возвращения домой.

Гремин понимал, что Митька действует, и очень желал «действовать» тоже. Он требовал от Жемчугова, чтобы тот указал ему, что надо делать, и наконец изобрел себе занятие, которое и Митька одобрил: Василий Гаврилович решил заняться наблюдением общественного настроения по трактирам и публичным местам.

– Смотри! – сказал ему Митька. – Наблюдать, если хочешь, наблюдай, но сам ничего не болтай.

Занятие это оказалось как раз по Гремину. Он и поесть и выпить любил, одного только не любил – ходить пешком. Но в данном случае без этого вполне можно было обойтись, приняв во внимание, что у Василия Гавриловича были собственные лошади и прекрасная колымага.

Гремин уже второй день ездил по трактирам и «наблюдал», как вдруг, заехав в трактир при верфях, застал там Митьку, спавшего у стола беспробудным сном. Он, обрадовавшись, попробовал растолкать его, но не тут-то было – Митька не просыпался!

Гремин забеспокоился и заторопился. Он объяснил трактирщику, что это – его приятель и что он сейчас же возьмет его к себе в колымагу, а затем, перейдя немедленно от слов к делу, дал на чай половым и при их помощи вынес Митьку на улицу, после чего повез его домой и там уложил Митьку в постель в жарко натопленной комнате.

Жемчугов грузно ушел всем своим телом в перину, дышал ровно, спал тихо, без храпа и не просыпался.

Василий Гаврилович оставил его в покое, велел только к изголовью поставить квасу и огуречного рассола – самое лучшее питье с похмелья, после выпивки.

Прошел вечер, прошла ночь, а Митька не просыпался и не проснулся на другое утро.

Гремин пробовал будить его, но это не привело ни к чему. Митька, когда его приподнимали, открывал мутные глаза, но тут же его веки снова слипались и он, как сноп, валился опять.

Василий Гаврилович забеспокоился. В немцев-докторов он не верил и их науки не признавал, а потому на предложение дворецкого Григория сходить за лекарем сказал:

– Что ты? Господь с тобой! Умирать ему еще рано, а уж если пришел его час, так лучше без докторов так кончится… Нет, сходи-ка лучше за знахаркой!

Знахарка была призвана и заявила, что у Жемчугова порча, что его надо три раза окурить ладаном, но что это очень трудно и будет стоить целую полтину.

Гремин обещал ей полтину, и она курила ладаном, однако Митька не проснулся. Тогда знахарка сказала, что он очнется и выздоровеет, а ежели ему суждено не очнуться, то он не очнется и умрет.

Василий Гаврилович успокоился, что все зависящее от него было сделано для Митьки и стал терпеливо ждать, когда тот очнется.

Только поздно вечером Митька, весь потный от жары, стоявшей в комнате (о чем все время особенно старался Гремин), поднялся на постели и выпил залпом большую кружку кваса.

– Эй! – крикнул он. – Нельзя ли еще кваску?

Гремин, ходивший вокруг по комнатам, услышал голос Митьки и прибежал.

– Что, ты очнулся? – спросил он.

Митька, выпив кваса, пришел, кажется, в себя, но не совсем понимал, что с ним, собственно, случилось и где он теперь.

– Ты как сюда попал? – спросил он Василия Гавриловича, тараща на него глаза.

– Как я попал? – ответил тот. – Да ведь ты же у меня, то есть дома! А вот как это ты в трактире насвистался?

– Так это ты меня домой привез?

– Ну да, я тебя нашел спящим в трактире.

– Ишь, поганый поляк!

– Какой поляк?

– Ну уж погоди, доберусь я до него! Ну брат, – обратился он к Гремину, – из большой беды ты меня выручил! Могло быть очень скверно!

Митька, конечно, уже успел сообразить, что Венюжинский подбросил ему в вино сонного порошка, и понял, что, не увези его Василий Гаврилович вовремя из трактира, быть бы ему теперь в лапах бироновских молодцов.

– Да как же угораздило тебя так насвистаться? – спросил Гремин.

– Ах, не в этом дело! Значит, я спал весь день сегодня?

– Да не только сегодня, но и вчера.

– Что-о-о? – воскликнул Митька. – Сегодня, значит, не сегодня, то есть не вчера, тьфу ты! Запутался… Погоди, который час?

– Да уж час поздний! Уже на перекрестках рогатки поставили.

– Да не может быть! – испуганным голосом проговорил Митька. – Ведь, значит, сегодня я Груньке велел дожидаться!

– Ну уж теперь она все равно не дождалась тебя!

– Ах, какое свинство! Какое свинство! – несколько раз повторил Митька. – Ну уж погоди, только бы мне найти этого поляка!

– Какого поляка? Что ты все о каком-то поляке говоришь? У меня тоже поляк навернулся; я одного привез сегодня днем.

– Откуда?

– Да так, почти на улице подобрал. Он стоял и горько плакал. Мне стало жалко его… Он говорит, что он благородный.

– А как его фамилия?

– Венюжинский.

– А имя?

– Станислав.

– Так ведь это – он!

– Кто он?

– Мой поляк!

– Да нет, это мой поляк!

– Ну наплевать, Васька! Это – наш поляк! Где он у тебя?

– Он у меня в угловой по ту сторону дома спит. Он на наливку сильно налег.

– Ну держись теперь у меня, пан Венюжинский! Долг платежом красен! – сказал Митька.

35
Женское сердце

Грунька, напрасно прождав Митьку у Гидля, вернулась домой вся в слезах.

– Ну ради бога, что с тобой? – стала расспрашивать ее Селина, ожидавшая ее возвращения.

Грунька стала у нее уже не на положении горничной, а доверенного лица. Да иначе и быть не могло после тех действительно важных услуг, которые она оказала француженке. Без нее последняя была как потерянная, в совершенно незнакомом ей Петербурге, при помощи же Груньки она проникла во дворец, видела свою соперницу и смогла повлиять на нее. О переезде принцессы в Зимний дворец ей тоже стало известно, и она с самодовольством узнала, что это – дело ее рук, и что бы там ни было, а каша заварилась.

Селина де Пюжи была прежде всего, конечно, авантюристка в душе, и для нее являлось самым разлюбезным впутаться в интригу, да не просто любовную, а с политической окраской.

О, ради этого она могла раскинуть сети и рискнуть всем, даже жизнью! По религии она была католичка, а по складу своего характера суеверна, и внезапное, неожиданное появление помощи в виде Груньки рассматривала не иначе, как проявление Высшего Промысла, благоприятствовавшего ее любви. Эту свою чисто телесную, то есть, по-русски, похотливую любовь к графу Линару она называла «святою», совершенно искренне воображая, что святость тут заключается в том, что она не изменяет с другими мужчинами красавцу-графу.

Таким образом, видя в Груньке проявление особенного благоволения свыше к своей персоне, Селина де Пюжи обходилась, конечно, с ней не так, как с горничной.

Да и веселее ей было болтать с Грунькой на равной ноге, тем более что та была ей кладом во всех отношениях и умела даже довольно недурно объясняться по-французски.

Селина ждала возвращения Груньки в надежде узнать от нее какие-нибудь новые подробности и, когда увидела ее в слезах, сейчас же вообразила, что случилось что-нибудь неприятное для нее самой.

– Поди сюда! Скажи, что произошло? Какое-нибудь несчастье? Да? – говорила она Груньке, снимая с нее плащ.

– Никакого несчастья не произошло! – недовольно ответила Грунька.

– Ага! Понимаю! Вероятно, твой красавец-сержант не пришел?

Она, конечно, уже раньше успела расспросить Груньку, есть ли у той человек, которого она любит. А Грунька не могла удержаться, чтобы не сказать, что, конечно, есть, и Селина стала спрашивать ее, какой он собой: красивый, сильный, здоровый? Грунька расписала Митьку как могла и на вопрос, кто же он, ответила, что он благородный.

Селине почему-то представлялось, что возлюбленный Груньки непременно должен быть сержантом, и она его теперь называла не иначе, как «красавец-сержант». Звучало это по-французски очень красиво: le beau-sergent, и Грунька, чтобы избавиться от лишних рассказов и подробностей, не разубеждала Селину: сержант так сержант, не все ли ей было равно!

– Ну так твой красавец-сержант не пришел? Угадала я? Правда?

– Ну и правда! – всхлипнула Грунька. – Ну уж достанется ему, чертовой кукле! – добавила она по-русски.

– Что ты говоришь, а? – переспросила Селина. – Ты, кажется, сердишься на него? Но ведь ты знаешь мужчин; они такие ветреники! Ну он, может быть, развлекся чем-нибудь.

– Не таков он, чтобы развлекаться!

– Ну он пил с товарищами и выпил лишнее. Мужчина ведь не может не пить!

«Этой прорве, – подумала Грунька о Митьке, – сколько ни лей – не напьется!» – и сказала:

– Нет, напиться он никак не может!

– Вот и граф Линар тоже, – подхватила Селина, – сколько он может пить, сколько он может пить, о, небо! Но ведь может быть, его задержало какое-нибудь дело?

– Конечно, это может быть! – согласилась Грунька. – Но тогда бы он, наверное, дал о себе знать!

– Ты боишься, что с ним что-нибудь случалось? Но что же может случиться с таким храбрым и сильным человеком, как твой красавец-сержант?

– По нынешним временам все может быть! – проговорила Грунька.

И вдруг ей представилось, что Митька захвачен людьми Бирона и что дело от этого может принять очень серьезный поворот.

Первое, что подумала она, когда ей это пришло в голову, найти поскорее способ, каким образом помочь Митьке, если над ним что-нибудь стряслось. К сожалению, у нее для этого не было никакой возможности. Она даже не знала, к кому обратиться, так как деловые связи Митьки были ей совершенно неясны, а того, что она знала, было слишком недостаточно.

Однако она видала на деле, что он может многое, что стоило ему захотеть переодеться конюхом Миниха, и ему удалось выполнить эту роль.

Но не к конюхам же Миниха было ей обращаться за помощью!

– Знаешь что? Может, послать к нему? – сказала Селина.

– Теперь уж поздно! – сказала Грунька. – На перекрестках поставлены рогатки, и уже без пропуска никому не пройти.

– Какие у вас здесь странные порядки! – сказала Селина. – Я бы дорого дала, чтобы тебя чем-нибудь утешить. То есть явись, кажется, сейчас твой сержант, я бы дня него сделала все, что бы он ни захотел!

В это время в стекло ударилась горсть песка с шумом, заставившим женщин вздрогнуть.

Селина побледнела и трясущимися губами произнесла:

– Боже мой, что это?

– Это – он! – сказала Грунька.

– Кто – он?

– Ну конечно мой Митька! Я пойду отворять ему дверь… уж это у нас с ним было так условленно, в окно песком кидать!

Она побежала и действительно не ошиблась: Митька явился, несмотря на поздний час, едва успев очнуться.

Ему немедленно страшно досталось от Груньки, но вместе с тем она, радостная, привела его прямо к Селине, и Митька, познакомившись с нею, сказал, что пришел не даром, а с делом, с одной просьбой. Селина де Пюжи должна была признаться, что Митька действительно «красавец».

36
Явь во сне

Пан Станислав Венюжинский, получив от Иоганна не допускающее возражений приказание, да еще сопровождаемое весьма серьезной угрозой, потерял всякое равновесие духа и вышел на улицу сам не свой.

Он отлично знал, что слово старого Иоганна – не шутка и что можно было бы как-нибудь избежать гнева герцога, но злость его «старой собаки» неукротима и Иоганн – не такой человек, чтобы говорить что-нибудь на ветер. Уж раз сказал он, что за неисполнением приказания последует Сибирь, то действительно она и последует, если Станислав не найдет упущенного им человека, знающего адрес этой проклятой гадалки, госпожи Дюкар.

А как найти его? Что может предпринять бедный, затерянный в Петербурге и притом благородный и, конечно, красивый и храбрый шляхтич Станислав Венюжинский?

Он себе казался и храбрым, и благородным, но совершенно беспомощным, каким-то бедным и затерянным.

Он не знал даже, как приступить к розыскам, с чего начать. Оставалось бродить наудачу, надеясь, что авось и попадется ему этот человек. И Станислав пошел бродить по Петербургу, куда глаза глядят.

Сначала ему хотелось просто остаться во дворце и ждать там счастья, потому что было, в сущности, все равно, бродить ли по городу или сидеть дома одиноким: ведь только чудо могло вывести его из затруднительного положения. Но Венюжинский все-таки хотел показать, что он деятелен, и поэтому он вышел.

Прогуляв некоторое время по осенней сырости и устав от ходьбы, он остановился и стал соображать.

«Ну чего я, бедный Стасю, – думал он, – хожу так и мучаю себя, ужасно мучаю? Все равно я своего злодея не найду, и повезут меня, бедного, в Сибирь. Так лучше же мне скрыться и вовсе не возвращаться больше, а постараться наняться к какому-нибудь пану в отъезд и уехать с ним на родную сторону, ну их, в самом деле! Что же они, право!.. Повезут меня в Сибирь, и пропаду я, благородный и храбрый, ни за грош!.. А если бы не это, то какой бы из меня мог знатный пан выйти!»

И ему стало так жаль себя, так жаль, что, стоя посреди улицы, он заплакал горькими слезами.

В таком виде нашел его Василий Гремин и крайне удивился, что вдруг мужчина, совсем взрослый, стоит среди улицы и плачет. Поэтому Гремин остановился, вылез из колымаги и стал спрашивать Станислава, что с ним.

Венюжинский с утра ничего не ел, совершенно ослабел от усталости и волнения и совсем расчувствовался, когда посторонний человек принял в нем участие. Ему это показалось настолько трогательным, что он окончательно взвыл во весь голос и, плача, стал объяснять, что он – сирота, бездомный, но благородный шляхтич, обманом завлеченный в Петербург и не имеющий здесь пристанища. Он тут же рассказал целую историю про себя, главным образом потому, что все у него выходило очень хорошо и чувствительно.

Добродушный Василий Гаврилович принял за правду каждое его слово и, ощутив несказанную жалость к несчастному, привез его к себе домой.

Здесь, пока Митька спал, Гремин с Венюжинским сидели в столовой, и Станислав, налегая на наливку, рассказывал уже такие небылицы, в смысле своих приключений, что даже распустивший с полным доверием свои уши Василий Гаврилович усомнился в истинности его рассказа, но сидел и думал:

«Да если хоть часть из того, что он тут рассказал, – правда, то и этого вполне достаточно».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23