Михаил Сергеев.

«The Coliseum» (Колизей). Часть 2



скачать книгу бесплатно

– А город… он большой?

– Тут хватит места всем. Желающим бежать.

– Бежать? – женщина пожала плечами. – Чтобы принять? Желающих не видно.

– О, город полон, дышит и кипит. Заметить, правда, трудно.

– А магазины?

– Звон пряжек?

Полина подкусила губу, но тут же нашлась:

– На первый взгляд уныло. Ни блеска… – она снова бросила взгляд на сквер, – ни Петрарки.

И, удивляясь спасительной догадке, смело посмотрела на мужчину.

Тот посерьезнел:

– Петрарка покинул эти улицы пару сотен лет назад, так и не оставив о себе памяти.

– Жаль…

– Мне нет.

– Странно это всё. Странный разговор, – спутница непроизвольно огляделась. – Какая-то скучная картина получается. А знаете, я подумала, что это сон. Только ка-кой-то уже не забавный, хотя… – она потрогала спутника за рукав, – но зачем я проснулась здесь? И где мой Валентин? В театре? – бодрясь догадкой, спросила Полина саму себя.

– Проснулась? Что ж, пусть так. Ведь здесь не могут помешать ни время, ни обстоятельства. И, конечно, никакой горчицы.

Женщина усмехнулась:

– И никаких газет, мужей, Самсоновых.

Мысль дальше не двигалась, а просто ждала.

Провожатый с интересом посмотрел на нее:

– Самсоновых? Мне кажется, ему сюда не надо?

– Еще бы! Полагаю и мне.

– Хм… А как ты думаешь, можно ли ходить, смотреть… дышать без привычных забот? Когда, в общем-то, для… дыхания есть всё?

– Наверное.

Ответ, скорее, был машинален.

– А жить? Во сне? Трогая, касаясь?

– Я это сделала только что. Но мне иногда кажется, заботы даются для чего-то. С целью.

– Прекрасно, дважды! – мужчина снова улыбнулся. – Осталось ответить – с какой? Не смог никто! Из тех, что за перунов. – Он на секунду задумался и с сожалением перешел на «вы»: – А теперь, простите, мне нужно торопиться…

– Вы же говорили вместе?

– О! Не беспокойтесь. Я с вами связан, слит, если хотите – ваш. Но там, в начале, я обещал не дать в обиду одну женщину…

– Меня? Одну? Опять? – такой поворот напугал Полину.

– Вы не одна. Забыли? Вы просто одиноки. Не бойтесь… вам здесь никто не причинит вреда. Ведь одиночество здесь необычно. Оно по требованию.

– Одиночество по требованию?!

– По вашему требованию.

– Я ничего не требовала и… зачем оно мне? Одиночество?

– Ну… каждый одинок всегда, во всем и постоянно. Однако здесь – по собственному требованию. Редчайший случай – пробуйте смелее.

– Да что же пробовать?!

– Отличить поступки по совести от других. И оправдать последние. Ведь поступки –результат взвешиваний. А что на весах? Забота о семье, детях, которых упомянули, достаток первой, образование вторых  – не самые плохие мысли. Наконец, забота о себе… желаний множество… небольших, приятных… неосуждаемых. И каждый день. Или больших, полезных, нужных… ради друзей, коллег. Главное, войти во вкус, и поступок оправдан.

– Семья? Забота? Что ж плохого?

– Идем во вкус? Попробуйте уравнять разбой для грабежа и заработок для достатка.

Смерть за родину от врага и смерть на эшафоте от присяжных. Убийства из ненависти и ради свобод… повторю – больших, полезных, нужных. С ходу не получится. Придется погрустить. Ведь одинаковость увидеть сложно.

– Вы будто оправдываете… уже.

– Оправдание?.. любимое слово предателей. Хотя есть вариации. Вот женщины порой оправдывают рождение черного ребенка большим количеством съеденного шоколада. Простите, свободой отношений, – спутник усмехнулся. – У сильного пола оправдания попроще.

Полина опешила, однако тут же взяла себя в руки:

– Но поступок по совести – тоже взвешивание, сами сказали.

– Так и есть. И не поверите – совесть может перевесить. Однако, легче нет ее на свете. Редчайший случай. Остальное всё весомей, тяжелее. Простите – нужнее и полезней. Голь на выдумки хитра, кажется так? Решаем просто и легко. Вот, к примеру, благородство – оно порой вредит, разбой же – через раз полезен. Как уравнять их? В чём? Беритесь!

– Да что ж она тогда такое – совесть? Если забота о семье, там, людях, справедливости… становится ей чужда?

– Простите, женщина та – ждет. Вы держите меня в ущерб.

– Ну, пусть она потерпит, а не я! Сами же обещали – никто не может помешать…

– На слове пойман… будь по-вашему – считаем перевесило то, нужное.

Полина вспыхнула и поджала губы. Скажите, – после глубокого вдоха спросила женщина, – а узники совести… кто тогда они?

– Не было с начала времен, – ответил мужчина. – Несовместимы. Как совесть гения и ложь ради успеха! Талантливый обман и доброта как цель.

– А как же… «блаженны миротворцы»? Так, по-моему, в Библии?

– Миротворцы, а не освободители. Избавлять одних от гнета других – дело совести тех, «других». И коль идете вы на преступление ради чьей-то свободы – причем здесь совесть? Ведь та «свобода» выдумана жанром – всё той же, «новой» постановки. Освободители становятся убийцами. Всегда и непременно. У них в руке нож… для «угнетателей» рабов, а в голове ненависть к тем самым угнетателям. Из тех же. Которых считают, как бы помягче выразиться… «неразумными», а себя исключительными и «в праве» угнетать. Помните Достоевского? «…или право имею»? Борьба за справедливость благородна внешне, но способы и кровь в ней неразлучны.

– Так что же? Отказаться?! – Что-то в Полине сопротивлялось. – От всего такого?

– Отречься от крови.

– Да разве я за то?! И люди так не думают!

– Увы, за то. Но верно – так не думают. У телевизора, у плитки шоколада, на курорте и… даже, помнится, когда-то на голгофе. Везде оправдывали пули для злодеев.

– Да ведь ублюдки!

– И по-христиански! – мужчина утвердительно кивнул

Полина потупилась.

– Ну, вот и первый шаг от шоколада, – натянутая улыбка спутника не объясняла ничего. – Пожалуйте туда, – он кивнул на старинный дом в глубине переулка. – А мне все-таки пора, простите. – И развел руками.

– Но у меня столько вопросов!

– Я в них тону и сам. И забываю слова… из песни.

– Какие еще слова?

– «Самое главное – сказку не спугнуть». И ждет меня осень в Иркутске – далеко не «…цветущий, в акациях город…».

– Ну почему же?.. – Полина сглотнула. – Есть и такие слова:


 
Ты спой мне без грусти
Ах, осень в Иркутске.
О том, как любили,
Любимыми были1515
  См. Валери Кудряшов «Иркутская осень».


[Закрыть]

 

– Любимыми были… любимых манили… не дрогнув, любимых легко мы забыли… – кажется, так дальше?

– Вы жестоки…

– Говорю же – забываю. А искать ответы давайте вместе. Надеюсь, вы поможете и с долгами мне? Ну, при случае?

Мужчина как-то торопливо, словно боясь продолжения расспросов, повернулся и пошел к дверям скошенного угла того самого старинного дома. Полотно скрипнуло, незнакомец замер, с опаской посмотрел на него и… неожиданно обернулся:

– Но помните! Тринадцатый месяц начался! А смерть в России к счастью, лишь пролог!

Полотно недовольно скрипнуло во второй раз, оставляя нашу героиню одной. Полина растерянно подошла к дому. Двери оказались нарисованными. Наверху висела табличка: «Графский проезд» – место, где снимались «Неуловимые мстители».1616
  Фильм Эдмонда Кеосаяна.


[Закрыть]

«Кто они? Эти «неуловимые»? – грустно подумала женщина и только тут обратила внимание на небо – непривычно зеленый купол, уже темнеющий с одной стороны, опускал на город сумерки. Опустошение, нахлынув, погасило мысли.


«Графский проезд» – прочитала еще раз Полина и посмотрела вглубь мостовой меж двух старых домов с полукружием окон из плохо тесаного камня. Шелест платанов в сквере за спиной – вот, пожалуй, и всё, что оставалось с ней от мира ее прошлого.

«Что ж, надо идти…», – это она уже понимала. Шелест утих. Женщина побрела вдоль стены. Миновав унылый проем разлапистой арки, уводящий во двор, Полина вышла на второй угол дома – такой же скошенный, как и тот, позади, в котором скрылся ее загадочный спутник. Подумав, она перешла через мостовую к старой гостинице, судя по высоте окон.

Вдруг нарастающий гул мотора заставил ее обернуться – темнеющий полукруг арки, казалось, задрожал от рева в глубине. В то же мгновение серый кабриолет буквально вынырнул оттуда, резко свернул в ее сторону, огибая угол, резина завизжала с утроенной силой, и человек, цеплявшийся за тканевую крышу, вместе с ней отлетел на стену. Распластанное тело, потеряв инерцию, размякло и медленно сползло на тротуар. Верх авто, кувыркаясь, покатился в сторону. Через мгновение «ужас», обдав волной теплого воздуха, пронесся мимо. За рулем никого не было – это Полина успела заметить, вжимаясь в холод камня.

Тканевая «накидка», что маскировала «бесчеловечность» первого сиденья, все еще покачивалась на земле, обнажив хрупкий скелет растяжек. Тела же нигде не было. Полина ощупала себя, испуганно огляделась и сделала несколько шагов обратно, стараясь заглянуть в арку. Но и там было пусто. Вдруг в глубине послышалось глухое шипение, которое, прерываясь, уступало бормотанию, снова оживая. Женщина осторожно ступила в полумрак и увидела просвет дворика внутри. Секунду помедлив, она шагнула вперед.

Пристроенные лестницы и площадки с бельевыми веревками у квартир источали дух прошлого, напоминая дворики старой Одессы. Посреди двора, на табурете, стоял патефон, игла которого «царапала» изгибистый винил. Звук шел оттуда. Полина подошла ближе, и шипение сменилось низким, с подвыванием голосом:


 
Какой-то странный город за окнами лежит,
Видений нить живая пугается, дрожит.
И тает паутинка в тумане голубом,
Меняя образ дивный на сумрак за окном.
О сон! Куда уносишь ты бренность бытия?
Кому ты жизнь пророчишь? Оставь, она – моя.
Постой, верни виденья, открой мне – что они?
Не уноси забвенья, любви не примани.
 

До нее дошел смысл только последних строк. Замерев в недоумении, она продолжала стоять молча. «Подвывание», то усиливаясь, то пропадая в посторонних шумах из-за ветхости винила, превращало конец каждой строфы в шелест, будто кто-то мял тонкую восковую бумагу. Но вот раздался щелчок, игла соскочила, и патефон зашипел. Это продолжалось около минуты, затем «подвывание» вернулось:

– Какой-то странный город за окнами лежит…

И вдруг позади она услышала крик:

– Полина!

Холодный пот обдал спину. Голос Елены вырвался от-куда-то из арки, заставив сердце заколотиться. Женщина обернулась и увидела… подругу. Яшмовые стены позади, блики водопада дополняли сюрреализм картины. Она что есть мочи закричала:

– Ленка! Сюда!

Полина бросилась вперед, но… проход уже чернел пустотой. Эхо собственного голоса она узнала не сразу, потому как крикнула совсем другое.

– Не нужно сожалеть об ошибках, – донеслось из глубины. – Напрасно ожидая, будто сожаление когда-то перевесит их притягательность.

Голос угасал с каждым словом, и последнее было сказано почти шепотом. Будто невидимый источник отдалялся. Он таял вместе с уверенностью, слышала ли Полина что-то вообще.

Оглядев двор еще раз, мать, жена и подруга медленно побрела прочь, оставляя позади не только лестницы и бельевые веревки, но и старую пластинку – заботы о близких, пустые разговоры с подругами и даже шубку из альпийской козы. Полина уже понимала, что там, откуда она пришла, все идет по-прежнему, одинаково. Чередуя утренний кофе, хлопок двери за сыном, работу, на которой не все ладилось. Звонки, сериалы и суету среди вешалок бутиков. Всё это «прежнее» оставалось в сумраке проходной арки, угол которой, породив те самые обстоятельства, избавил ее от последствий. Жизнь почему-то временно давала ей передышку.

«Ши-ши-ши-ши…» – звук винила быстро стихал и, наконец, угас.

Остановившись у дома с покатой крышей, наполовину скрывающей окна второго этажа, перед мостом над речушкой, она увидела табличку с медной патиной: «Старая царская таможня».

– Зачем я тебе? – прошептала женщина и потянула ручку двери – та поддалась.

ЗЕРКАЛО

«Медвежий угол, – назидательно произнес рослый сорокалетний мужчина с округлым и румяным лицом, больше похожий на игрока в баскетбол, чем на профессионального охотника. Он обращался к Бочкареву и Самсонову. – Ходите только вдвоем – нынче их много что-то».

Леонид Кузьмич Амосов, управляющий строительным трестом на севере области, вмещающей три Франции, был спокоен всегда. Здесь, в девяти сотнях километров к северу от Иркутска, у верховьев Нижней Тунгуски, охотился еще его отец Кузьма Аверьяныч – коренной сибиряк, не мобилизованный по брони на фронт в сорок первом. Армия нуждалась не только в снарядах, но и в мясе, рыбе и прочих дарах матушки тайги. Благо, владения последней простирались на три тысячи километров на запад и столько же на восток. Причем, до ближайшей деревни было дней десять ходу: через непроходимые болота, неглубокие речушки по распадкам голубеющих в утренних туманах сопок, покрытых кедрачом да березой – самой верной российским просторам и самой выносливой, как и живущие на них люди. Тайга, эта зеленоглазая царица Сибири, с радостью привечала на своих бесчисленных тропах геологов, охотников и прочий бродячий люд, рассчитывая на новых искателей приключений, влекомых ее щедростью и красотой.

Именно у брошенных геологами пару лет назад трех новеньких «камазов» и остановился, рыкнув, вездеход с нашими героями, которые с удивлением смотрели на автомобили, груженые покрышками.

Леонид Кузьмич на этом чуде техники, гусеницы которого избороздили пол Эвенкии, забрасывал к базовому зимовью, что в двадцати верстах отсюда, припасы на время предстоящей соболиной охоты и зазвал друзей побродить с ружьишком, подышать свободой ни где-то под Парижем, а здесь. Не придуманной, а живой, широкой и честной, как душа этих просторов. Пока с напарником они починят крышу и подготовят «базу» к основному заезду через две недели.

– По «зимнику»1717
  Подобие дороги в Сибири, проходимой только зимой.


[Закрыть]
в позапрошлый год заблудились. На Ванавару тянули, – напарник, водитель-универсал, кивнул на «камазы». – Людей вертолетом вывезли, а стекла медведь покрошил – искал сгущенку.

– Чего же потом не забрали?

– Богато живут, – тот махнул рукой. – Пойду, масло проверю.

И направился к вездеходу.

Амосов тем временем осматривал кабину дальнего грузовика.

Они видели сегодня несколько зимовий с выдранными окнами. По традиции, уходя, охотник должен оставить припас для какого-нибудь бедолаги, его последнюю надежду. «Бедолагой» в одночасье можешь стать сам – бурные объятия рек давно перестали считать унесенные рюкзаки, снасти и ружья. Этот-то припас и влечет хозяина тайги. Ну, а если доведется сыскать сгущенку, удовольствию «косолапова» можно только позавидовать.

– Дальний вообще в полном порядке, кабина цела – заводи и вперед, – Амосов подошел к друзьям. – Ладно, переночевать есть где, – он кивнул на избушку у небольшой речки внизу. – А завтра – назад, двадцать километров на юг, до поворота на базу, помните, где зарубки?

«Не проскочим»! – отвечал Самсонов, улыбаясь, и посмотрел на Бочкарева, который был почему-то серьезен.

– Ну, ну.

Через несколько минут напарник, вытирая руки от смазки, весело бросил: готово!

– Так только вдвоем! – крикнул Амосов, хлопая дверцей кабины.

Гусеницы лязгнули, рев двигателя начал удаляться и, наконец, затих меж сосен.

– С двумя ружьями, думаю, не страшно, – бросил вслед Бочкарев.

– Не скажи, медведь, если захочет, обязательно «скрадет». Мне Серега рассказывал. Человек в лесу беззащитен без собаки. Нюх не тот… Ладно, пойдем, кинем вещи в зимовье, да прощупаем вокруг – может, рябчика какого на вертеле сварганим. А то вечереет. И дровишек подсобрать надо бы.

– Слушай, Амосов-то оборотистый мужик – и вездеход, и должность… сам себе хозяин. Хватка, одно слово! – восхищенно покачал головой Виктор.

– А то! Потомок Ермака! Пошли, что ли.

Они вместе направились к низенькой избушке в десятке метров от переката – ме?ста, где речка мелела, раздаваясь вширь. Собрав на поляне сухие веток для печки и бросив рюкзаки, они с ружьями двинулись вглубь леса. Самсонов уверенно ступал впереди. После пяти минут ходьбы он остановился.

– Что-то не нравится мне здесь – слышь, тишина какая.

– А какая должна быть? – Виктор, понимавший в альпинизме гораздо больше, нежели в охоте, замер у кустов позади.

– Мертвая. Птички не поют, – Самсонов глянул на вершины деревьев. – Ты вслушайся. Полная тишина.

– И что это значит? Без жаркого? Глухаря заварим, чего жадничать?

Они подстрелили птицу еще утром, по дороге сюда.

– А может, рядом кто ходит. Птицы тогда смолкают. Пережидают.

– Ты брось нагнетать-то. И так не по себе.

– Да ничё, просто темнеет, а то можно бы и дальше пройти. Вон ольхи да березы сколько – самый корм рябчику.

– Ешь ананасы, рябчиков жуй – день твой последний приходит, буржуй, – пытаясь бодриться, ответил Бочкарев. – Пусть жирует птаха.

– Хай живе, так и быть, давай обратно. Чай еще закипятить надо.

Самсонов снова двинулся первым. По мере приближения к реке настроение поднималось. Они весело обсуждали впечатления уходящего дня.

– Послушай, а напарник-то ловок на руки – сколько глухарей набил! Мы только за ружья, а он уже рычаги бросит и бах!.. бах!

– Да, и копылух1818
  Самка глухаря (сибирский обиход ).


[Закрыть]
полкузова. А у них мясо не-е-ежное, тает! «Рукастый» дядька. Редкий экземпляр.

– А гусеницу как чинил? Да… с таким в тайге не пропадешь!

– Гусеница что. Вот фрикцион полетит! Амосов его шофером лет десять держит. Вместе и охотятся. И глаз – алмаз. Рассказывал, как-то по снегу уже на лыжах идут, видят – в километре по склону мужик на их участке промышляет. Гребет себе хоть бы хны. А за это в тайге можно поплатиться. Я слышал, лет пять назад пара молодцев то ли выходили откуда, то ли зачем еще – зимовья грабили да жгли. Так одного нашли к дереву привязанным. Чуть не помер от голода. А второго ищут до сих пор.

– Нашел что вспомнить!

– Так вот, они было к этому мужику, а напарник-то и говорит: постой, мол, что-то не то. Пригляделись, а тот к колоде подошел да под нее поднырнул, а не перелез. И дальше почапал. Медведем оказался.

– А его они не трогают?

– Да почему! Только готовиться надо, дело-то серьезное. Мишка лошадь на скаку догоняет.

– Да ну!

– Точно. Амосов рассказывал, в детстве видел. Как пожар верхом пойдет, вся живность спасается, а бегут, случается, вместе. Оттуда и знает. Сильный зверь. Я пару лет назад смотрел передачу, как один пижон, из бизнесменов, на медведя с рогатиной ходил, а для куража просил друзей снимать на камеру.

– Богата Русь дураками.

– Да успел-то пару раз. Вот съемку последнюю и показывали. Дикий момент: голос за кадром – мол, смотрите, человек всё еще на ногах, вроде еще стоит – видно нечетко, а у него уже полголовы нет. Один взмах лапы. Похоронили.

И вдруг остановился.

– Витька, поглянь! – он махнул спутнику рукой, всматриваясь в землю. – Иди сюда.

Бочкарев, озираясь, приблизился.

– По твоему сапогу лапа, сверху.

Бочкарев наклонился:

– Ты смотри, как человечья нога! С пяткой!

– Если бы не когти. Медведь, – муж Людмилы потянул с плеча двустволку. – Надо же, минут через пять за нами. Ну-ка, давай прибавим шагу!

Друзья спешно, всматриваясь в каждую темнеющую корягу, двинулись вперед. Кусты уже казались зарослями, слова забылись, а за поваленными деревьями что-то мерещилось. Настроение упало. И только крыша избушки, мелькнув меж деревьев за речушкой, заставила Бочкарева выдохнуть:

– А у меня бутылка «Наполеона» с собой!

– Да уж, как раз ее минута, – заметил Самсонов, закидывая ружье за спину. – Только смутим охотников – никому в голову не придет тащить такое в лес. Каждый грамм на счету – у них-то вездеходов нет, как у Амосова. Это кола и презервативы – сопутствующие товары, – он хихикнул. – В газетном киоске как-то спросил, почему газет нет, а эти… на полках. Тетка так и ответила – мол, сопутствующие товары.

– А бутылка не сопутствующий?

– Не… тут другим смутим… увидят надпись – подумают, шпионы побывали! Слышал анекдот? – в голосе появились веселые нотки.

– Нет.

– Забросили американцы шпиона в Сибирь, а тот тут же провалился. Ну, второго готовили год по усиленной программе – а он туда же! Третьего выдрессировали по высшему классу – местные диалекты выучил. Приземляется, парашютик прикопал, бушлат да штаны с сапогами натянул, вышел на проселочную дорогу, сел на пенек нога на ногу да закурил самокрутку, – Самсонов обернулся и подмигнул Виктору. – Идет мимо старуха. «Здравствуй, американский шпион», – говорит. «Да ты что, бабка, я же с соседнего леспромхоза – в магазин за бутылкой ходил» – Ох, сынок, – отвечает та. – Сколь лет в Сибири живу, ни разу негра не видела!»

Хохот друзей услышала бы даже рыба, водись она на мелководье. Они осторожно, чтобы не черпануть сапогами воду, двинулись по голышам. Через минуту речка осталась позади, а дым из трубы зимовья манил уютом и теплом. Перед самой дверью Самсонов остановился и глянул на ту сторону переката:

– Значит, говоришь, чуть на ужин мишке не попались?

– Да уж… – Виктор тоже глянул на темнеющий лес.

– Но! – друг поднял указательный палец. – И даже это!.. не помешает нам выпить!

– Согласен! – заулыбался Бочкарев.

– А знаешь, что ворону без горлышка бутылки в котле не сварить?

– А зачем ее варить-то?! Кто ж ворону ест?

– Во, во! – Самсонов гоготнул. – А я лет пять назад, когда меня «раскатали» на ворону, постеснялся это спросить. Думаю, может, когда и варят, да выглядеть дураком не хотел. Попал! Дня три подкалывали!

Оба снова рассмеялись.

Через два часа глухарь был готов, печурка, радуясь гостям, трещала. Блики таинственно играли по стенам, свеча на потемневшем от времени столе освещала не самую последнюю по лесным меркам закуску.

Бутылка «Наполеона» была пуста уже наполовину.

– Послушай, а Ванавара – там же рядом Тунгусский метеорит? – глаза привыкли к темноте, и Бочкарев с интересом осматривал избушку.

– Ага. Рукой подать. И репер профессора Кулика на единственной улице стоит – цепями огорожен.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное