Михаил Харитонов.

Рубидий



скачать книгу бесплатно

11 ноября 1990 года. Г. Соловец.

Главный корпус НИИЧАВО. Вычислительный центр.


Саша Привалов сидел на перегоревшем вводном устройстве «Алдана»[1]1
  «Алдан» – линейка советских ЭВМ производства ереванского завода «Электрон». Считалась разработкой оборонного значения, поэтому по документам проходила под шифром. // Машина также имела неофициальные прозвища «Елдан», «Балдан», «Баян» и т. п. Легенды о трехзвездочном коньяке «Алдан», якобы выпускавшемся на том же заводе, являются типичным «технарским» фольклором и не соответствуют действительности. // В 1990 году Привалов, очевидно, работал не на «Алдане-3» образца 1961 года, а на одной из последних моделей, скорее всего – на «Алдане-21АО», известной в среде программистов и электронщиков как «армянское очко» и «асимметричный ответ». Последнее прозвище машина получила из-за того, что ее планировали использовать в системе наведения лазеров на американские спутники системы СОИ.


[Закрыть]
и пытался мыслить позитивно.

Получалось плохо: мешали остатки обывательского мышления, настоящего мага недостойные. Обывательское мышление напоминало о мелких, несущественных вещах. Например, о том, что праздничный заказ опять перехватил отдел Атеизма. Что отдел Вечной молодости закрывают, вслед за опустевшей кивринской лабораторией. Что в отделе Предсказаний и Пророчеств прорицают, будто с нового года животное масло в продаже исчезнет окончательно, даже по талонам. Что Стелла совсем захандрила, забросила ребенка и проводит вечера у какой-то непонятной подруги, которую зовет то Леной, то Аленой, а в трубку – Алешей. Что сын практически не видит отца, потому что ему не хочется приходить домой и он все чаще посылает вместо себя дубля. Что семейный бюджет в четыреста тридцать рублей – это тяжело, а дальше будет еще тяжелее. Что Соловец – это все-таки не Ленинград. Что…

– Др-р-р-р! – раздалось откуда-то сверху. – Утомил ныть! Ж-ж-ж-ж-ж! Тьфу ты, пакость! Я сказал – ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж! Ах ты ж ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж! Др-р-р-р-р-р-!

– Витька, – устало сказал Саша в пространство, – хватит материться. И без того тошно.

– Ты хоть одно матное слово сейчас слышал? – наигранно оскорбился Витька.

– Не слышал. Догадался, – сказал Привалов. – Просто мат через камноедовское заклятье не проходит.

– Не слышно – считай не было, – упрямо сказал Корнеев. – Говорю же, утомил ты меня. Я тут три часа ж-ж-ж-ж с распределением…

Привалов вздохнул. Над машинным залом находилась лаборатория Витьки Корнеева. Витька был груб. Правда, теперь грубить ему мешал магический фильтр, установленный на территории Института Камноедовым.

Ожидалось прибытие высокой комиссии из Москвы. Комиссию возглавлял профессор Шкулявичус, который терпеть не мог крепких выражений. Поэтому Камноедов наложил на Институт заклятье, из-за которого все нехорошие слова, сказанные в стенах НИИ, автоматически заменялись на жужжание, а в тяжелых случаях – на звук сверлящей дрели. Все к этому уже привыкли и не жужжали, разве что случайно. Только Витька никак не мог избавиться от привычки сквернословить.

Саша невольно посмотрел на настенные часы. Минутная стрелка телепалась около цифры «8», но никак не могла преодолеть последнее деление.

– Ты ж-ж-ж мне тут под локоть сифонишь, – завершил мысль Корнеев.

– Не читай чужих мыслей, – посоветовал Привалов. – Вообще-то в хорошем обществе не принято…

– Да ж-ж-ж твою ж-ж-ж через др-р-р-р, будет он тут мне мораль читать!.. – заорал Витька. С потолка обвалился пласт штукатурки. Саша в последний момент успел сотворить слабенькое защитное заклинание. Штукатурка рассыпалась у него над головой, обсыпав свитер белым.

– Извини, сорвался, – буркнул со своего этажа Корнеев и в качестве любезности убрал известку со свитера приятеля. – У меня тут ж-ж-ж какое-то весь день…

– У тебя всегда ж-ж-ж какое-то, – не выдержал Привалов. – И др-р-р.

– Да не ж-ж-ж, а просто ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж! Как этот ж-ж-ж др-р-р диван забрал, мне плотность поля померить нечем. Сука, козел, ж-ж-ж, ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж ему в ж-ж-ж-ж-ж-ж…

– Витька, – предложил Привалов. – Кончай с этим. Спускайся сюда. У меня тут спирт есть.

– Технический? – осведомился Корнеев.

– Очищенный, – пообещал Привалов. – Для протирки оптических осей.

Затрещало, дернуло током, и перед вводилкой шлепнулось кресло с продавленным сиденьем. Через мгновение в него трансгрессировал Витька.

В комнате тут же крепко завоняло потом. Судя по запаху, гигиенические процедуры Витька игнорировал по меньшей мере неделю. Выглядел он тоже неважнецки. Впрочем, в последнее время все выглядели неважнецки.

Саша напрягся, стиснул зубы, ущипнул себя под коленкой и сотворил дубля. Тот, кося и прихрамывая – левая нога дубля оказалась сантиметра на три короче правой, – потопал к сейфу, достал из-под горы картонных коробок с перфокартами заныканный ключ и извлек из железного ящика пузатую колбу. Вернулся, вручил сосуд хозяину, с противным пенопластовым скрипом дематериализовался.

– О, да я смотрю, ты насобачился, – одобрил Корнеев, творя стаканы. – Я ж-ж-ж помню, у тебя раньше дубли только жжжжжжжж дррр…

– Витька, – устало попросил Привалов. – Ну ты можешь не ругаться? У меня от твоего ж-ж-ж и др-р-р голова болит.

– Да я в душе не др-р-р-р! Этот Камноедов, ж-ж-ж-ж-ж, жэж-ж-ж-ж-ж-ж-ж его ж-ж-ж… Др-р-р-р-р!

– Хорош уже, – снова попросил Привалов. – У меня сосед каждое утро стены сверлит. Вот такой же звук.

– Да лана. – Корнеев скривился. – Я вообще-то не матерюсь. Просто у меня день был ж-ж-ж-ж-ж-ж. В смысле неудачный.

– Опять живая вода слабодисперсная получилась? – проявил осведомленность Привалов, разливая спирт по мензуркам, когда-то позаимствованным у Жиана Жиакомо. – Рыба дохнет?

– Хрен бы с ней, с рыбой, – вздохнул Витька. – У меня бабушка умерла.

– Соболезную, – промямлил Привалов, не очень понимая, что полагается говорить в таких случаях.

– В первый раз, что ли. – Корнеев махнул рукой. – Давай дерябнем.

Выпили. Спирт отдавал сырой осиной.

– Так чего с бабушкой? – Привалов попробовал проявить сочувствие.

– Да в порядке уже. Просто она жить не хочет.

Я уже устал ее оживлять. – Корнеев принялся зажевывать горечь гадостью.

– А почему не хочет? – ляпнул Привалов.

– А что, я хочу? Или ты хочешь? – пожал плечами Корнеев.

– Ну… – Привалов подумал, – не очень, конечно. Умирать не хочется.

– Из того, что тебе не хочется умирать, не следует, что тебе хочется жить, – наставительно заметил Корнеев. – К тому же умирать не хочет твое тело. А не хочет жить – это, как его, ж-ж-ж-ж-ж ж-ж-ж др-р-р-р… – Он щелкнул пальцами, появился дубль с толстенным словарем в руках, раскрытым на середине.

– Внутренняя сущность, она же Эго, понимаемое как чувствующий и моральный субъект, – сказал дубль, сверившись с какой-то статьей, после чего превратился в крысу, а словарь – в бабочку. Крыса съела бабочку и издохла.

– Вот как-то так. – Корнеев пнул трупик. Тот рассыпался в мельчайшую серую пыль.

– Глупость какая-то, – сказал Привалов и чихнул.

– Будь здоров, капусткин, – невесело отозвался Корнеев и трансгрессировал себе в мензурку еще грамм семьдесят.

Привалов посмотрел на него с сомнением и упреком.

– Мне надо, – объявил Корнеев и выпил спирт залпом. Закашлялся. Сотворил блюдечко с чем-то вроде мелко нарезанной редьки в постном масле. Попробовал, скривился.

– Слушай, – спросил Привалов, – я вот чего не понимаю. Раньше ты вроде нормальный закусон делал. А сейчас?

– Ну ты др-р-р, – уставился на него Корнеев. – Извини, – буркнул он, – ты ж это, программист. Суть не сечешь. Нельзя сотворить того, чего нет, понимаешь?

– Ну, – сказал Привалов, чтобы что-то сказать.

– Ни хрена ты не понимаешь… А, вот что. Сотвори треугольник. Первый угол прямой, второй сто градусов, третий сто двадцать, плоскость евклидова классическая. Быстро! – прикрикнул он.

Привалов машинально произнес заклинание объективации геометрической фигуры. В воздухе вспыхнула какая-то кракозябра, тут же скукожилась и исчезла, а на Привалова сверху упал невесть откуда взявшийся окурок.

– Э-э-э. – До Привалова наконец дошло. – Так ведь сумма углов треугольника всегда сто восемьдесят. А ты мне какие вводные дал? Не бывает таких треугольников.

– Во! Дошло до ж-ж-ж-ж-ж-ж! Таких треугольников не бывает. Значит, и сотворить ты его не можешь.

– Не могу. – Привалову почему-то стало грустно.

– Ну так и здесь та же ж-ж-ж-ж-ж. То есть причина. Если чего-то нет, этого и сотворить нельзя. Помнишь Киврина?

Привалов помнил. Федор Симеонович Киврин заведовал отделом Линейного Счастья. В восемьдесят восьмом Киврин собрал вещи, магически запечатал двери в лабораторию, со всеми попрощался и трансгрессировал – по слухам, в какой-то оклахомский университет, на преподавательскую должность, благо знал английский. Все ему отчаянно завидовали.

– И какая связь? – решил внести ясность Привалов, пытаясь прожевать неаппетитную закусь. – Киврин за длинным долларом поехал. Я бы на его месте тоже, наверное…

– Ни ж-ж-ж ты не понял. Киврин ученый, доллар у него не на первых местах, – строго сказал Корнеев. – Просто он занимался счастьем, это его тема. А никакого счастья у нас в стране не осталось. Сотворить того, чего нет, нельзя. Вот Киврин и отправился туда, где оно есть. За предметом изысканий. – Последние слова Корнеев произнес таким тоном, будто выматерился.

– А Кристобаль Хозевич? Он же остался? – не понял Привалов.

– Во-первых, – назидательно сказал Привалов, – Хунта сильнейший маг, но не ученый. Его истина не интересует. Его интересует успех. Научный тоже, но вообще-то любой. А во-вторых, ты его давно в Институте видал?

Привалов задумался. В последнее время Кристобаль Хозевич практически все время пропадал на подшефном рыбзаводе, при котором в декабре прошлого года организовал малое предприятие «Старт»[2]2
  Впервые термин «малое предприятие» появилось в Положении об организации деятельности малых предприятий (одобрено Комиссией по совершенствованию хозяйственного механизма при Совмине СССР 06.06.1989, протокол 14) и означало юридическое лицо с бесцеховой структурой и с числом работающих до 100 человек. Предполагалось, что малые предприятия будут способствовать насыщению внутреннего рынка товарами народного потребления. Реальность, как это часто бывает в России, внесла свои коррективы: малые предприятия при первой же возможности занялись импортом дефицита и экспортом сырья.


[Закрыть]
. Формально возглавляли его какие-то мутные «афганцы»[3]3
  Российский союз ветеранов Афганистана (РСВА) был организован в ноябре 1990 года. Однако слово «афганцы» появилось в лексиконе советских людей несколько раньше. В основном оно встречалось в криминальной хронике.


[Закрыть]
, приписанные к отделу Оборонной Магии. Ни одного из них Привалов никогда в жизни не видел. Тем не менее в Институте они числились: это он знал доподлинно, так как все расчеты по бухгалтерии «Старта» лежали на нем. Увы, из этих расчетов было совершенно невозможно понять, чем, собственно, «Старт» занимается. Осведомленные люди – в основном сотрудники отдела Предсказаний и Пророчеств, который в последнее время ожил и окреп благодаря сотрудничеству с газетчиками, – говорили что-то насчет «экспортно-импортных операций», но эти слова оставались для Привалова китайской грамотой. Он все надеялся выяснить что-нибудь у самого Кристобаля Хозевича, но тот в ВЦ не появлялся, присылая все бумаги со служебными ифритами[4]4
  Ифриты – разновидность джиннов. Как правило, это дубли древних персонажей кавказских и среднеазиатских национальностей. В начале девяностых ифриты широко использовались самыми разными лицами и организациями, в основном из-за их тупости, жестокости и незнания русского языка (что в известных ситуациях являлось полезным бонусом).


[Закрыть]
.

– Полгода точно не видел, – признал Саша.

– Вот! – Витька поднял палец. – Потому что смысл жизни тоже кончился. Поэтому Хунта на свой отдел положил с пробором. Или с прибором.

– Вот оно что, – уважительно сказал умудренный Привалов. – Так это как же, – до него, наконец, доперло, – теперь в стране нормальной еды больше не осталось?

– Как тебе сказать… – Корнеев дунул на грязные тарелки, превратив одну в пепельницу, а другую в плевательницу. – Жратва-то нормальная в принципе есть. Просто реальность пре… переконфигурировалась. Таким образом, что все вкусное достается конченым ж-ж-ж-ж и последним др-р-р-р.

Мы с тобой не ж-ж-ж-ж и даже не др-р-р-р. Ну то есть в чем-то, конечно, ж-ж-ж-ж и местами др-р-р-р.

Но неконченые. Поэтому и жрем вот это ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж. – Он плюнул в пепельницу. Плевок превратился в крохотного василиска и зашипел по-змеиному.

– А почему реальность переконфигурировалась? – спросил Привалов, пытаясь подвинуть взглядом ящик с перфокартами. Ящик не двигался, а вместо этого подпрыгивал на месте.

– Вектор магистатум восемь ноль шесть три четыре, – бросил Витька.

Саша посмотрел на ящик по-новому, и тот послушно пополз к выходу.

– Вот как ты так сразу вектор вычисляешь? – с завистью сказал он.

– Как-как. Каком кверху, – буркнул Корнеев. – Магию учить надо, а не ж-ж-ж-ж ж-ж-ж др-р-р-р.

Привалов в очередной раз подумал про себя, какой же он все-таки бездарь.

По официальному счету, в Институте он проработал тридцать лет без малого. Однако у институтских до последнего времени была трудовая льгота: рабочие дни не считались прожитыми, в общежизненный зачет шли только праздники и выходные, и только проведенные вне институтских стен. Этим, кстати, объяснялось необузданное трудолюбие сотрудников, а также острая нелюбовь к дням отдыха. К сожалению, льгота имела обратную сторону – пользующиеся ею граждане не только не старели, но вообще и не менялись, в том числе и в умственном отношении. Так что руководство каждый год в обязательном порядке мотало сотрудников по командировкам. Сотрудники возвращались в новых рубашках и привозили пластинки и кассеты с новой музыкой, с которой организованно боролся Камноедов. Но в целом это мало что меняло. Так что по институтскому счету Саша Привалов проработал шесть лет и считался молодым специалистом.

Льготу отменили в восемьдесят седьмом, в порядке борьбы с привилегиями. За два следующих года льготники как-то очень резко сдали. Тот же Привалов, уже свыкшийся с вечной молодостью, внезапно располнел и украсился обширной плешью, против которой не помогала никакая магия: выращенная заклинаниями шевелюра выпадала за пару дней. Корнеев, напротив, похудел и спал с лица, зато приобрел коллекцию морщин, нехорошие желтоватые тени у глаз и стеклянный взгляд, который Саша раньше видел только у больных-хроников. Впрочем, такой взгляд он встречал у институтских знакомых все чаще. Даже у институтских корифеев, живущих по личному времени.

Все это было печально, но особенно печальным было то, что за все эти годы он так и не выучился магии. Нет, кое-чего он набрался. Он мог – с трудом – сотворить дубля, который выглядел почти похожим на человека и делал почти то, что от него требовалось. Он был способен поднять взглядом тяжелый предмет – правда, сдвинуть его в нужную сторону удавалось далеко не всегда. Делать себе бутерброды с сыром он так и не научился, а чай получался только грузинский. Штудирование учебников и справочных пособий не помогало и даже наоборот. Когда он, наконец, запомнил таблицу значений вектора магистатума в разное время суток, у него перестало получаться нагревать воду взглядом. Пришлось обзавестись кипятильником.

– Опять засифонил! – зарычал Корнеев. – Ну чего ты ноешь-то? Ну вот хули ты разнылся-то, ж-ж-ж-ж-ж черепожопое?

– Вот что, Витька, – начал было оскорбившийся Привалов. Но тут кресло, в котором возлежал Корнеев, с хлюпаньем исчезло. Витька хряпнулся об пол копчиком и тут же со всей силой приложился затылком к полу. Раздалось глухое «бдыщ». От удивления Привалов сел.

Через пару секунд Корнеев приподнялся, застонал, сотворил какое-то заклинание и поднялся в воздух. Полежав на весу, он сотворил кресло, очень похожее на предыдущее, и плюхнулся в него, выбив из-под задницы фонтанчик пыли.

– Др-р-р-р-р! – сказал он, уважительно глядя на Привалова. – Я думал, ты ваще ни жжж не можешь.

– Вот и дальше так думай, – буркнул Саша. Развеивать благоприятное впечатление ему не хотелось.

– Эта… – раздалось от двери. – Тут, того, Янус не заходил?

– Не заходил, – буркнул Витька, не оборачиваясь.

– Не заходил, значить? Ежли будет, мне брякни, шер ами. По внутреннему в мой кабинетик. Брякни, милой. Брякни.

Привалов все-таки повернулся. В дверях стоял доктор наук Амвросий Амбруазович Выбегалло. Как обычно, он был в валенках, подшитых кожей, и в грязных серых портах. На голове мостилась бесформенная мохнатая шапка, составлявшая, казалось, одно целое с пегой бородой и сальными патлами. Правда, пару лет назад он сменил вонючий извозчицкий тулуп на импортную дубленку, привезенную из командировки. В ней он стал выглядеть еще отвратнее.

– А он не у себя? – зачем-то спросил Привалов.

Выбегалло приподнял мохнатую бровь, с которой свисала какая-то неаппетитная нитка.

– Че, сам не видишь? – Он показал куда-то в потолок.

Привалов поднял голову и честно попытался посмотреть через перекрытия. Иногда у него это получалось. Сейчас, однако, зрительный фокус сколлапсировал на полу женского туалета. Саша успел увидеть растопыренные синюшные ноги и застиранные трусы с желтым пятнышком, а потом через все переборки понесся пронзительный визг.

– Гы-ы-ы, – осклабился Выбегалло. – Ты это… того. Ле фам – они это не любят. Лана, бывай здоров. Аривуар, значить.

Бородатое рыло убралось. В коридоре раздались шаркающие шаги.

– Вот же ж-ж-ж-ж, – тяжело вздохнул Витька. – Ща донесет.

– Кому донесет? – не понял Саша.

– Камноедову. Что мы тут спирт пьем и в сортир к бабам подглядываем. Ну ты тоже, конечно, ж-ж-ж-ж-ж. Выбегалло тебя развел, а ты купился, как пацан. Ты чего вообще о себе вообразил? Что в директорский кабинет заглянуть можешь? Там же заклинание Ауэрса! Ты хоть знаешь, что это такое, дррррр дурацкий?

В плешивой голове Привалова вдруг тускло сверкнуло воспоминание.

– Так и на женском сортире заклинание Ауэрса, – сказал он. – Но я же увидел.

– Откуда знаешь, что Ауэрса? – заинтересовался Витька, щуря глаз. – Что, пробовал?

– Я однажды дежурил, а в мужском на этаже трубы прорвало, – признался Привалов. – Ну я решил по-быстрому зайти в женский, все равно никого нет.

– И не вошел, – сказал Корнеев. – Потому что трансгрессировать не умеешь. Нормальный полноценный маг на твоем месте… – Витька превратил колбу со спиртом в стеклянный хрен и подвесил его в воздухе над мензуркой Привалова. Со стеклянного конца закапало.

Саша решил на оскорбления не вестись. Он хотел знать.

– А потом Жиан Жиакомо сказал мне, что на всех туалетах заклинание Ауэрса, – закончил он. – Которое непреодолимо даже для магистров. И как же это меня вдруг туда занесло, да еще и в кабинку?

– Потому что ты сделал что-то идиотское до такой степени… – начал было Корнеев, потом вдруг махнул рукой. Колба снова приобрела свой прежний вид. Корнеев взял приваловскую мензурку и единым махом ее хлопнул.

– Ты, Саша, сути дела не сечешь, – наконец, сказал он. – Из ничего ничего не берется, а подобное поддерживается подобным. Заклинание Ауэрса требует уйму энергии. Где ее взять? Учитывая, что заклинание налагается как запрет?

– Из какого-нибудь запрета, – ляпнул, не подумав, Привалов и тут же устыдился своей глупости.

Витька, однако, удовлетворенно кивнул.

– Ну хоть это понимаешь. А поскольку магия существует за счет общества, то и питается это заклинание общественным запретом. На зазыриванье сисек и писек чужих баб. Понятно? – Он налил себе всклянь и выпил залпом. Сотворил очищенную луковку и горку серой соли, закусил. Громко отрыгнул в воздух.

– Ну а что, теперь в туалет к бабам входить можно, что ли? – не понял Саша.

– Ты меня вообще слушаешь? – с какой-то неожиданно живой злобой сказал Корнеев. – Тебе же говорят: запрет кончился. Потому что разрешили порнуху и ж-ж-ж-ж… проституток в смысле. Так что на туалетах Ауэрс больше не действует. Ну, почти. А вот соваться к начальству и смотреть, что оно там у себя делает – как было нельзя, так и сейчас нельзя. Сейчас даже больше нельзя. Так что там заклинание железобетонное. Дошло?

– Дошло. – Саша опустил голову, понимая, как же он туп.

– Извините, что беспокою. – У двери образовался Эдик Амперян. – Саша, вы не могли бы посчитать мне коэффициенты?

– У меня вводилка перегорела, – сказал Привалов.

– Я могу трансгрессировать данные непосредственно в память машины, но мне нужно побыстрее, – еще вежливее сказал Амперян.

Саше не хотелось давать машинное время Эдику. Все знали, что он через каких-то нью-йоркских родственников взял заказ у американского военного ведомства и теперь просчитывает наиболее удачные траектории американских ракет. Но отказать Эдику было неудобно. Привалов слез с вводилки и уступил место Амперяну.

– Кстати, вы слышали, что Янус Полуэктович исчез? – сказал Эдик, колдуя над пультом.

– А-Янус или У-Янус? – уточнил Привалов.

– Насколько мне известно, оба.

– Полетел куда-нибудь, – предположил Саша. – В Москву.

– В том-то все и дело, – вздохнул Эдик. – В Москве его ждут. Очень серьезные люди. Они беспокоятся. В общем, если он появится – дайте мне знать.

– Ну вот почему он это делает, а мы ему помогаем? – вздохнул Саша, когда Эдик получил распечатки и ушел, не забыв прикрыть за собой дверь. – Эти ракеты на нас же и полетят.

– Не полетят, – уверенно сказал Витька. – На такое жжж, как мы, ракеты тратить не будут.

– А зачем тогда Эдику траектории заказывать? – не понял Саша.

– Убедиться, что мы именно такое ж-ж-ж, – объяснил Корнеев. – Еще спирт есть?

– Может, хватит? – без энтузиазма сказал Привалов.

– Не хватит. Что-то меня не берет, – ответил Витька, прислушавшись к своему внутреннему состоянию. – Вроде пью, а ни в одном глазу.

Скрипнула дверь, показался горбатый нос Романа Ойры-Ойры.

– Эва! Скучно у вас! Пошли ко мне, кино смотреть будем, музыку танцевать! Деньги ваши – веселье наше!

– Гуляй, Ромочка, – махнул рукой Корнеев. – У нас денег нет.

– «Смоковница»[5]5
  «Греческая смоковница» – немецкий эротический фильм 1976 года, о блудливой немецкой студентке, отправившейся в Грецию за приключениями. По нынешним временам проходил бы по категории «эротика», по тем – считался порнографией, а его показ мог быть причиной заведения уголовного дела. Разумеется, это не касалось видеосалонов, крышуемых комсомолом.


[Закрыть]
есть, в хорошем качестве, – зазывно улыбнулся Роман. – Полная версия, такая только в Москве и у меня.

– Денег нет, извини, – повторил Корнеев.

– Скучные вы люди, – сказал Ойра-Ойра и исчез.

– Балабол, – сказал Саша.

– Балабол-то он балабол, а свою тридцатку в день имеет, – процедил Корнеев.

Саша поморщился. Коммерческие таланты Ойры-Ойры были скромными, но существенно превышали приваловские. В частности, Ойра-Ойра, пользуясь происхождением, выбил из Камноедова музыкальную льготу.

С современной музыкой Модест Матвеевич боролся не только административными мерами, но и магически. После скандала с Саваофом Бааловичем Одиным, который опознал в композиции группы «Иси-Диси» песнопения вавилонских жрецов-кастратов, любая музыка, написанная буржуазными композиторами после 1896 года, была заклята Камноедовым лично. Всякие «моден-токинги», «битлы» и прочая буржуазная нечисть при попытке ее послушать в стенах Института превращалась или в «Реквием», или в Свадебный марш Мендельсона. Когда появились видаки, Камноедов наложил на видео магическое плетение, которое меняло всю эротику на сцены осеменения крупного рогатого скота в подшефном совхозе. Однако хитрый Ойра-Ойра однажды заявился к Камноедову с требованием разрешить прослушивание музыки в его лаборатории с тем обоснованием, что он-де, как выяснилось, цыган, а цыган без музыки не может. На рычание Камноедова он предъявил чрезвычайно красивую бумагу от всесоюзного общества «Романипэ», а также передал на словах, что создание трудностей национальным меньшинствам может быть понято очень неправильно. По каковому вопросу посоветовал обратиться в отдел Предсказаний и Пророчеств. Модест Матвеевич тут же и позвонил в отдел, выслушал ответ, после чего плюнул на пол – чего никогда в жизни не делал – и выписал Роману особое разрешение.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное