Михаил Глинка.

Маневры памяти (сборник)



скачать книгу бесплатно

Оставшиеся без детей Мария Алексеевна и Александр Андреевич усыновили после войны племянника Марии Алексеевны – Георгия Короткова (р. 1932), потерявшего во время войны обоих родителей, и Георгий теперь жил в семье своей тети на Литейном, 12 и с седьмого класса ухаживал за моей единственной родной сестрой Надеждой Глинкой. Их школы – мужская № 203 и женская № 189 (бывшие гимназии Анненшуле, номера этих школ теперь другие) стояли рядом, разделенные лишь зданием бывшей Аннен-кирхи (Кирочная, д. 8, в то время кинотеатр «Спартак»).

В 1956 году Жора, тогда курсант кораблестроительного факультета ВВМИУ им. Дзержинского, и моя сестрица поженились, и на их свадьбе я впервые увидел Александра Андреевича и Марию Алексеевну Черепенниковых. Мария Алексеевна (тетя Маня) до конца жизни так и не могла поверить, что сын ее погиб. Она ждала его всю свою жизнь, кого умиляя, а кого и пугая своей уверенностью, что он скоро вернется, и, порой, рассказами о том, где он сейчас живет и почему так долго не подает о себе вестей.

Александр Андреевич Черепенников (дядя Саша) был замечательным интеллигентом старого русского типа, всегда спокойным, дружелюбным, скромным, превосходно владеющим языком, да не одним, и знающим все и вся. Он рассказывал, что когда строился их дом (Литейный № 12), то ему, в это время еще мальчику, иногда удавалось попасть на строительные леса, и он по ним бегал, а потом, уже в квартире, ездил по анфиладе комнат (третий этаж) на велосипеде. В 1930-е годы его, уже ученого с именем, собирались высылать из Ленинграда, как потомка состоятельных родителей, но по какой-то причине это не состоялось. Возможно, причиной такой милости была ценность его как специалиста по разведке газовых месторождений.


И снова Егор. Сразу после училища он служил сначала во Владивостоке, затем в Ленинграде, а потом даже и в Польше (Щецин), которая тогда была с нами в дружбе, и военпредом, судя по всему, был первоклассным. Вот парадокс! Все, что есть теория, символика, абстракция, умозрительность – ноль! Как только предметность, практика, зрительное, осязательное общение с чем-то конкретным – будь то металл, дерево, резина, пластик, ткань, любые жидкости, краски, гели, газы – Егор как у себя дома. Есть такой пример в мемуарах А. Н. Крылова, нашего великого кораблестроителя – там, на заре своей деятельности Крылов встречает кораблестроителя-практика, который не конструкцию создает сообразно расчетам, а – ход обратный – правильность расчетов проверяет на своей уже построенной интуитивно конструкции. Наш Егор был определенно из людей этой породы. Что же касается продвижения по службе, то Егора, возможно, за его паталогическую скромность, неспособность к интригам и незлобивый характер обходили все кому не лень…

Как-то, заехав к сестре, я стал свидетелем того, что Егор вернулся с работы не тогда, когда его ожидала моя сестра, а на час-полтора позже. Вопросов сестры (она просто кипела) не помню. Помню ответ Егора:

– Я что же – по-твоему, по Невскому гулял!?

Невский! Гулять по Невскому! Должно быть, это была та, в его сознании граничащая с развратом, предельная вольность, которую он способен был себе лишь вообразить.

Но то крепостное право, в котором этот доброволец прожил около полувека, иногда все же освещалось благотворным разумом. Когда по прошествии нескольких лет работы в военной приемке на родине для Егора наконец сыскалась должность военпреда за границей (Польша, уже упомянутый Щецин), то тут же моя сестра получила анонимный донос. Мол, у ее мужа тайная связь, он с этой женщиной связан давно и т. д. И ей, то есть моей сестре (середина 1980-х), может помочь только обращение в политотдел…

– Жора, – сказала моя мудрая сестра, – под тебя, то есть под нас, кто-то копает. Не вздумай никому ничего об этом говорить.

И через месяц они уехали на два года в Польшу. Полгода спустя их, как и в Ленинграде, уже окружало несколько дружеских, теперь уже польских, семей, переписка с которыми стала пожизненной.

Однажды на их польскую верфь ожидался приезд нашего адмирала, одного из главных по кораблестроению (фамилия выскочила из памяти). Наши офицеры, их на верфи было несколько, и для каждого из них этот день был немаловажным, встречали гостя отглажены, надраены, а кто и в парадной форме. Адмирал ходил по верфи, говорил скупо, спрашивал мало, но смотрел так, что становилось понятно, во-первых, он все видит, а во-вторых, ему нравится совсем не все. Адмирал стоял на лесах одного из строящихся кораблей, когда с верхнего яруса лесов скатился, чуть не задев его, кто-то в комбинезоне и пятнах сурика. Не останавливаясь, комбинезон хотел бежать дальше…

– Стоп, – сказал адмирал. – Фамилия?

– Капитан третьего ранга Коротков, – за Егора ответил кто-то из сопровождающих.

– Повысить, – тихо сказал адмирал и молча посмотрел на приодевшихся ради него офицеров.

Так Егор совершенно неожиданно стал капитаном второго ранга.


Старушки на лестнице того огромного дома на Охте (Большеохтинский, 10), где Егор с моей сестрой доживали свой век, говорили с Егором особенными голосами. И не только о том, как что мариновать и как солить. Ему отдавали на хранение запасные ключи от квартир, просили совета, как удачней превратить лоджию в летнюю комнатку, а то и просто звонили в дверь, когда срочно или даже совсем не срочно были нужны плоскогубцы, дрель, стеклорез. Чаще же всего – его руки, его сметливость, его улыбка. Представить себе, что Егор когда-либо ожидал благодарности, значило просто его не знать. Заботясь обо всех рядом раньше, чем о себе, – а особенно о старых, больных, одиноких (как-то сразу чуя, у кого что не ладно), о детях, о животных, – у Егора почти никогда не было времени на себя самого…

Однажды на даче, когда он, ступая по жердочкам, как эквилибрист, забрался на стропила своего королевского парника, чтобы то ли заклеить, то ли покрыть чем-то образовавшуюся в полиэтилене щель, соседка (парник Егора стоял у самого забора) вдруг включила насос и стала обливать Егора через забор водой из шланга.

– Люся! Люся! – закричал Егор. – Ты что?! Что с тобой?

Кричал-то он кричал, да только как-то тихо… Скорей, изумленно вопрошал. Не умел он кричать. И соседка, она была вдовой бывшего начальника Егора, вовсе не перестала делать того, что делала. Вода хлестала. А Егор был в одежде. И день был совсем не теплый. И Егору по мокрой скользкой пленке было никак с парника не слезть. И соседка почему-то плакала.

– Ну, Люся, – уже совсем другим голосом говорил скрючившийся на парнике мокрый Егор. – Ну, что ты? Что у тебя случилось?

Она приезжала на дачу каждый день и вечером уезжала в город, чтобы утром следующего дня, потратив два часа на дорогу, приехать снова…


А еще, конечно, нельзя не сказать о растениях, посаженных Егором. Они росли в его парнике, да и на всем участке так, как ни у кого из соседей, словно понимая, как им повезло. К Егору приходили, как только он появлялся у своих парников, не только соседи, а еще и виляющие хвостами соседские собачки. Он им всегда что-нибудь привозил. Уезжая на несколько дней, а то и на месяц, я оставлял Егору свою кошку. Для Луши, естественно, это оборачивалось курортом. Атмосфера книг Габриэля Маркеса – это немного о дачном мире, точнее же, об индивидуальном мире мужа моей сестры. Во всяком случае, тут не обходилось без штрихов какой-то мистики. В садово-огородной империи нашего северо-запада, в жилые пятна которой три сезона из четырех мигрирует множество наших сограждан, превращающихся здесь в существа совсем иные, нежели те, кем были они в городе, мистики вообще хоть отбавляй.

Месяца через три после смерти Егора я стал свидетелем того, как моя сестра вынимает чайные чашки из стиральной машины. Я обомлел. Но оказалось, что машина отключена, и чашки теперь там просто хранились. И ни моя сестра, ни ее сорокалетний сын пользоваться стиральной машиной не умеют.

VIII

Абсолютно вылетело из памяти, в каком месте Замка размещался наш класс, когда мы были на втором курсе. Кажется все же, что было это рядом с так называемым фойе старого клуба, то есть уже в той части Замка, что выходит своими окнами на Фонтанку. Детализация эта, впрочем, совершенно второстепенна…

Крутой поворот в нашей жизни приближался, но мы этого еще не знали, и третий курс наш прошел все еще в Инженерном замке. Наверно, мы уже были… точнее, мы уже стали готовы… еще точнее, уже подошли к сознательному и отчетливому ответу на главный вопрос – ту ли дорогу на всю жизнь выбираем.

Впрочем, от нашего ответа тогда уже мало что зависело.


С пятьдесят четвертого по пятьдесят седьмой год восточная часть Инженерного замка, обращенная к Фонтанке, и южная, фасадная, вместе с растреллиевым конным Петром и аллеей, зовущейся почему-то Кленовой (на самом-то деле, она каштановая), были уже полностью приведены в послевоенный порядок, а кое-что внутри Замка – и в дворцовый блеск. И, может быть, по этой самой причине, а еще по загадочному попустительству командования военно-морских учебных заведений (вмузов) именно с того самого времени Замок становится если и не главным центром, то уж одним из главных танцевально-привлекательных ориентиров для питерских девушек самого разного образа мыслей, не говоря уже о заниженной социальной ответственности. Да и то сказать – в пятьдесят пятом – пятьдесят седьмом, и при этом фактически еженедельно, закатывались тут такие вечера, что, чуть было не сказал, балы… Хотя какие балы? – скорее, самые настоящие сеансы джазового изыска, которые для спокойствия кого-то наверху именовались словами «танцевальные вечера», что в рассуждении хлопотного для городской комендатуры окончания субботнего дня было чрезвычайно успокоительно-уместным. Это ж не водку жрать в удаленных от центра города общежитиях, а сообща слушать оркестр. Ну и потанцевать, конечно, здесь же, то есть в ста метрах от городской комендатуры… Да о чем речь, товарищи, все под контролем, и командование училища абсолютно в курсе происходящего. И у нас тут не какой-нибудь Мраморный зал, где творится неизвестно что…[9]9
  В 1950-е танцевальный Мраморный зал на Васильевском острове пользовался славой заведения, где по не вполне понятным причинам в контроле как над музыкальным репертуаром, так и над моторикой телодвижений в танцах посетителями этого клуба допускаемы были такие вольности, которые в других местах скопления танцующей молодежи жестко пресекались.
  – А нам-то что было делать? – много лет спустя спросил автора знакомый майор милиции. – Посуди сам. Если вызывают и говорят – обнаружены улики.
  – А какие? – спрашиваю.
  – Да вот, мол, в некоторых женских пальто обнаружены трусики в карманах. Не у всех, конечно…
  – Ну, и что? – говорю.
  – Как что? Там иностранцы бывают. Так что разбирайтесь.
  Ну, и приходилось. Да глупость все это… Шизофрения своего рода. Но время было такое.
  Доверительность майора и обращение его к автору примечания «на ты» объясняется тем, что майор (а затем и подполковник) милиции Ю. Г. Панферов был выпускником Нахимовского училища и они с автором знали друг друга с двенадцати лет.


[Закрыть]
Не исключено, что именно репутация Мраморного зала, несомненно казавшаяся тем, кто занимался в городе утрамбовкой идеологической мостовой, местами довольно шаткой (все эти узкие брючки, прически «ирокез», доходящий до акробатики рок-энд-ролл и т. п.), в какой-то мере способствовала той атмосфере попутного ветерка, что возникла при появлении, если не сказать открытии, танцевальных сезонов в Инженерном замке. Полная легальность этих вечеров, ни намека на спиртное, военная организация, где чуть что не так – под рукой не какие-то неизвестно из кого набранные «комсомольские патрули», а собственные же курсанты, к тому же рукой подать до военной комендатуры, отлаженные (мало ли что?) линии связи, четкая дежурная служба – чего еще желать? И в Инженерном замке, в его обращенной к Фонтанке музейно отреставрированной половине, как-то без лишнего шума и даже простого оповещения, без афиш и претензий на новшество возникло нечто, заурядно именовавшееся «вечерами отдыха». Для тех, кто должен был за всем новеньким, и в особенности пахнущим идеологией, наблюдать, а затем по всем пунктам отчитаться, проблем, видимо, не возникло.

– Еще одна военно-морская танцплощадка? Где?

– В Замке.

– Проехали…

И уже на одном из первых вечеров – тут бы не ошибиться в датировке – возможно, с этого и началось, и то была первая проба несколько иной, чем повсюду в городе, джазовой струи. И помнится, что когда без всякой помпы на сцену огромного, заполненного нашими синими воротниками и самыми разными платьицами зала вышел худощавый человек с саксофоном, вся толпа затихла. Человек был одет в заношенный и обмятый по его в нескольких местах словно складывающейся фигуре невиданно замечательный и специализированно тесный пиджак. Связанный с хозяином узкой спецлямкой музыкальный инструмент его двумя своими немыслимыми изгибами был до странности похож на хозяина. А тот, ответно, на свой инструмент. Саксофонисту очевидно не было еще и пятидесяти, но лицо его, нераспознаваемое и значительное, уже целиком состояло из бугров и складок. Это был утесовец Орест Кандат – абсолютно знаковая фигура в истории питерского джаза середины пятидесятых. От страстной борьбы и полного соития этих двух действующих лиц – человека и саксофона – под их же музыку было не оторвать глаз. Через две-три сольных мелодии вышла к микрофону и солистка – молоденькая, но уже все более знаменитая Нонна Суханова… Колоратура ее репертуара слегка отдавала негритянской, слова были трогательно питерскими…

 
«…Кап-кап-кап-кап… Каплет дождик,
Не уходит паренек…»
 

Почти вся западная сторона Замка, то есть выходящая на Садовую улицу, включая церковь, оставалась в это время еще чуть ли не в блокадной фазе своего состояния. В большей части этой стороны Замка центрального отопления тогда еще не было, и учебное помещение нашего взвода (или класса) в первую зиму (1954–55) помещалось именно здесь.[10]10
  Слова «взвод» и «класс» означали одно и то же, но экзамен по высшей математике сдавал класс, а, скажем, стоя в оцеплении, тот же класс уже назывался взводом.


[Закрыть]
Тут была круглая, смахивающая на домашнюю, печка, истопить которую еще до начала занятий было обязанностью дежурного. Для доставки дров, как уверенно подтвердили через пятьдесят лет двое моих однокурсников, у нас была веревка. Так как оба стали впоследствии лауреатами, к их словам, вероятно, стоит отнестись с доверием, хотя откуда, из какого подвала мы тогда носили дрова – вот избирательность памяти! – не помнили даже они… Зато мы все трое, при этом с некоторым изумлением по поводу полного нашего равнодушия в те годы к самому этому факту, вспомнили другое – от тех покоев второго этажа, в которых за полтора века до нашего появления в Замке был убит Павел I, нас в том учебном году отделял только потолок.

IX

А теперь опять к нашему пребыванию в Замке, но уже на третьем курсе. Наши окна теперь не на Садовую, а на Фонтанку. И, словно это было вчера, передо мной огромный чистый лист ватманской бумаги, приколотый к чертежной доске.

Лист этот совершенно новый, свежий, но для того, чтобы он стал пригодным для чертежа, его еще предстоит готовить. Потому что, оказывается, он хоть и плоский, но все же не безупречно. Эти неровности не назовешь пузырями, они едва ощутимы, но каждый миллиметр неточности здесь – это начало набегающих ошибок, которые, как нам внушили, подстерегают везде – от определения степени выгнутости шпангоута до брака в обрезке листа обшивки. И так далее, для всех без исключения элементов корпусного набора… А при переводе в металл ошибки эти будут лишь нарастать. И во столько раз, во сколько реальный элемент крупнее, чем изображенный на чертеже. А потому в чем главная задача чертежа?

А тут вдоль Фонтанки гуляет народ. И девушки. Как совершенно отдельная часть народа.

Наш класс с чертежными досками был на первом этаже, над землей очень высоком (в Замке есть еще и цокольный этаж), и окна наши были самыми северными из выходящих на Фонтанку, если для окон может быть употреблен такой ориентир. Из этих окон сегодня было бы удобней всего наблюдать за спинами тех, кто свешивается через гранит парапета на разветвлении Фонтанки и Мойки, чтобы увидеть в нескольких метрах под собой бронзовую птичку – «Чижика-пыжика».

Но в те годы птички этой еще не было. Зато были исправно гуляющие вдоль Фонтанки уже упомянутые девушки, и Замок со стороны Фонтанки еще не был обнесен той нынешней метровой оградкой, которая хоть и легко преодолима, но, как всякая ограда, дает тебе варианты ответа на еще не заданный даже вопрос.

И опять туда, на шестьдесят лет назад… К чертежной доске приколот твой рабочий лист, и хотя он уже и не первый, но первый из тех, который ты по-настоящему, то есть профессионально, готовишь. И перво-наперво ты должен уметь упредить возможный сбой точности, исходящий от особенностей самой ватманской бумаги… Хотя опять эта Фонтанка и опять девушки, а если посмотреть из окна влево, то уже одевшийся зеленью Летний сад, и прямо чуть не под окнами весенний стук весел, особенно гулкий под мостами. Этих наших мостов два – один большой через Фонтанку, другой поменьше и под прямым углом к первому. Он – через Мойку, которая, собственно, под этим мостом от Фонтанки и рождается. Оба видны из окон нашего класса, как на ладони.

Гулять-гулять… Скоро экзамены, экзамены… Чертеж-чертеж…

Способ приведения чертежного листа в готовность на редкость прост. Уже приколотый к доске лист надо просто опрыскать водой, да так, чтобы он промок весь и целиком. Целиком! И насквозь! Но он такой белоснежный! Что-то боязно… Должно быть, мы оглядывались друг на друга. Но кое у кого листы на их досках уже не блистали недавней белизной. А вода в бачке, заготовленная дежурными, и довольно чистый стакан стояли на подоконнике… Вас никогда не тянуло испробовать себя в качестве пульверизатора? От воды лист сначала пошел серыми пятнами, но уже вскоре потемнел целиком. Теперь надо было ждать до следующего дня. И наверняка даже засыпая (спальные кубрики нашего курса были под самой крышей той стороны Замка, что глядит на Фонтанку), я думал о сохнущем ватмане моего первого кораблестроительного чертежа.

X

А на следующий день мой лист хоть и не до конца просох, но уже натянулся, как на барабане. И, став безупречно ровным, побелел почти до вчерашней белизны… О чем это мне пришло в голову писать, да еще через шестьдесят лет? Что вспоминаю? Термины? Обстоятельства? Ощущения? Но вот ушла уже целая страница лишь на описание предварительной подготовки ватмана, а дальше-то, дальше? И когда, наконец, появится тончайшая сетка параллельных линий, означающих пространство корпуса проектируемой мной подводной лодки? Впрочем, совершенно, как оказалось, виртуальной. Потому что никакого кораблестроительного будущего в моей жизни, как и в жизни ровно половины моих однокурсников, не случилось. Но в те дни окончания третьего курса оно представлялось нам предельно реальным, и на высохших и оттого безупречно прильнувших к чертежным доскам листах каждому из нас предстояло вычертить генетическую паутину стального скелета первого проектируемого тобой корабля. И у всех – такое, повторю, тогда было задание – то были скелеты подводных лодок. Это было время, когда стало казаться, что Хрущев склонен отводить подводному флоту, вооруженному ракетами,[11]11
  Размышления о той роли, которую не мог не сыграть в этом увлечении Н. С. Хрущева его сын-ракетчик, смотри в материале настоящей книжки под названием «Ракеты и кризисы».


[Закрыть]
какую-то почти мистическую роль. Слова о таинственной «кузькиной матери», которой Никита Сергеевич не менее чем дважды (1959 и 1960) грозил Штатам, усиленные выразительнейшим снимком (что, вообще говоря, лишь фотомонтаж), где он якобы бьет по трибуне ООН стащенным с ноги башмаком, были тогда еще впереди. Но тем корпусам будущих подводных лодок, что мы, отмеряя расчетные миллиметры, чертили на наших чертежных досках в Инженерном замке, воспаленное воображение тогдашнего лица № 1 уже отводило, надо думать, роль довольно конкретную. Понятно, что мы выбирали (впрочем, вероятно, нам просто раздавали – кому что выпадет) задания копировать чертежными средствами скелеты лодок, уже плавающих. Сейчас, как ни стараюсь, не могу вспомнить, но, кажется, мне выпало потратить довольно много цветной туши, чтобы воспроизвести схему скелета самого массового из тогдашних лодочных корпусов – проекта 613. И при помощи стальной двухметровой линейки я наносил на идеально приготовленные для этого идеально плоские листы ватмана идеально параллельные линии идеально выверенной толщины, из которых затем создавалось особенное плоское пространство для идеального хранения замысленного объема моей лодки.

И опять вдоль Фонтанки с какой-то никому непонятной целью прогуливаются девушки… И почему-то делать им совершенно нечего.


А созданную уже в моем воображении лодку надо было не столько по частям, сколько по обводам, говорящим более всего о рыбьем ее будущем, расположить, точнее же, пустить в аквариум своего чертежа. И для того предстояло несколько десятков раз изгибать лежащую на ватмане рейку. Гнуть ее, повторю, надо было прямо здесь, на плоскости ватмана, где цифры расчета превращались в миллиметры и фиксировались рифлеными носиками тяжелых чугунных «крыс». Руки! Тщательно ли вымыты руки? Ты работаешь, гладя, трогая, сгибая, передвигая и прижимая рейки чугунными «крысами»! Руки! Величиной эти «крысы» с солдатскую фляжку, и весят они не меньше, чем килограммов по пять. Затем, внимательно осмотрев рейсфедер, нет ли на нем засохших остатков туши другого цвета, волоска, пушинки, надо было тонким перышком наполнить его, ни в коем случае не переполнив, и на черновом обрывке такой же бумаги, что и бумага чистового листа, отрегулировать круглой гаечкой рейсфедера толщину линии. И только после этого, удобно встав над листом и еще раз убедившись, что носики «крыс» нигде не вылезают за рейку и не прервут плавного движения рейсфедера, глубоко вздохнуть. А затем, задержав дыхание, провести безупречно плавную линию одинаковой, калиброванной толщины. Остановка. Тушь сохнет.

И еще линия. Подождать. И еще. Головой ты, конечно, понимаешь, что этот опыт по нанесению цветных линий рассчитанной кривизны, как разнообразных сведений о корпусе проектируемой лодки, – всего лишь проба. И тебе совершенно ясно, что чертеж твой, теперь уже очень похожий на схему скелета освежеванного кита или остов дирижабля, никаким рабочим документом ни для кого еще ничем стать не может… А вдруг? Вдруг станет??

И как засушенные в книге цветы порой влекут нас к попыткам угадать обводы тайн чужого прошлого, так генетический чертеж военной подводной лодки как будто сам призывал предположить, что же ей, этой лодке – если вдруг ее построят, – что же ей предстоит?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10