Михаил Буканов.

Картинки с ярмарки. Мусоргский отдыхает



скачать книгу бесплатно

© Михаил Буканов, 2017


ISBN 978-5-4485-2251-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Картинки с ярмарки. Мусоргский отдыхает

1961. Поздняя осень… (почти по Некрасову)


День был какой то не правильный. Вроде суббота как суббота, но это только внешне. Утром, около семи часов, мне позвонила старшая сестра приемного отделения больницы и попросила выйти на работу. Оба санитара видать запьянствовали, а может только собирались, но на работу выйти, по их словам, ну никак не могли. О чём и сообщили телефонным звонком старшей, а поскольку Валерка ещё и спал с ней, то ничем уж таким особенным прогул не грозил. Надо было только найти человека, который согласиться отработать за них сутки. А тут вот он, я! Сутки работы, оплата наличными в день получки и никаких делов. Учеба в «медухе» начиналась в половине девятого, так что и приступать к ней не стоило. В любимой моей песенке Окуджавы нравились мне такие слова, «А если что не так, не наше дело. Как говориться, Родина велела!» В данной ситуации я ограничиваюсь первой частью строчки. Перебьётся без меня родное медицинское училище, не желающее понять, что на те деньги, которые страна называет стипендией можно выжить, только если отказаться от вредных привычек и, в первую очередь, от привычки что то есть хотя бы два раза в день, и не ходить подобно обезьяну голышом. Холодноват у нас климат, да и народ не поймёт! В свои 17 лет я давно уже понял, что и встречают и провожают по одёжке, и по ней же протягивают ножки. Вообще то, речь идёт о взаимоотношениях, зависящих от твоей возможности и способности жить по средствам. Но и прямой смысл присутствует. Понимай как знаешь. Между собой ребята, с которыми я учился, почти и не общались. Так, перебросимся парой слов в курилке под лестницей на первом этаже, звонок, разбежались… И уж конечно никто из них не нуждался в приработке. Родители обеспечивали, одевали, да и на карманные расходы давали. А я, эгоист, всё сам да сам! Как раз сейчас с деньгами у меня была напряжёнка. В кармане пиджака звенела какая то мелочь, мелких купюр не было, а крупные у меня отродясь не водились! Рублёвая бумажка была бы для меня сейчас не плохим подарком, поскольку до стипендии надо было ещё дожить, а последние три рубля ушли, прямо как в фильме «Герцогиня герольштейнская» на заход в кафе-мороженое «Дружба», что на Кузнецком мосту, с голубоглазой брюнеткой! Звонок старшей сестры был подарком судьбы, зарплату в больничке должны были платить завтра, смена за двоих, и десятка в кармане! Живём! Ну и попахать, конечно, придётся, суббота, пьяная травма, головы разбитые, только успевай по отделениям распихивать.

А сам я во время размышлений своих прошёл скверик Ильинский, оставил позади Солянку, и уже пересекал Яузу-реку, подходя к монументальному зданию главного корпуса больницы. Хорошо строили в старину. Стоявшее на горе, окружённое вековыми деревьями огромное здание с куполами и колоннами неизвестно кем было переделано в больницу.

Может после революции места другого не нашли, а может какому нибудь Швондеру пришла в голову эта дурная идея вместе с кучей и иных, подобных, не знаю. Только этот прекрасный дворец великолепно подошёл бы для размещения музея что ли, но не больницы же. Можно было построить и попроще чего нибудь. И более приспособленное. Не так давно приятель мой, а скорее знакомец, приторговывавший потихоньку сам. издатом, дал мне прочитать подпольный сборник рассказов и повестей некоего писателя, Михаила Булгакова, совершенно мне не знакомого, и, по моему мнению, совершенно не заслуженно, а может с точки зрения власти, и заслуженно, забытого. Никогда в жизни не читал ничего подобного. А конфликт интересов профессора Преображенского и товарища Шарикова до сих пор никуда не делся. Вон они, Шариковы, гавкают вокруг, считая людьми себя, и не видя людей в окружающих. Скорее уж мирные тихие люди у них за котов канают! И подлежат как и коты немедленному прислонению к стенке. Слава богу, хоть не в реальной жизни, а в мечтах Шариковых! Но это отвлёкся я на аналогии, поскольку хоть и широк мостик через Яузу, да идущий навстречу подпитый гражданин заехал мне плечом в плечо и остановился, видно, ожидая продолжения. А я молча его обошёл, да и дальше. Не будет тебе сегодня продолжения, дядя, ну нет у меня времени, а время для меня сейчас как раз и есть деньги! Ого, почти девять, пора, пора, кто не спрятался, я не виноват, вот он я, санитар приёмного покоя на ближайшие сутки.

Первым делом-халат. Врачи носят халат с пуговицами спереди, ну а мы, санитары, с завязками сзади. В приёмном тишина, нет никого, ни больных, ни здоровых. Идёт пересменка. Терапевт и хирург, две медицинские сестры, санитарка, да я, вот и вся смена. Ко мне подходит Гера, монстроподобный сын абсолютно неизвестного мне народа. Он огромен, зарос чёрной бородищей как граф Толстой. Нос его просто подавляет как размерами, так и своей, какой то особенной жизнью. Хищно втягивающий в себя воздух, издающий трубные звуки нос существует в иной, тоже монстроподобной реальности! Может там на первом плане сам нос, а уж к нему прилагается Гера! Вывороченные губы и чёрные омуты вместо глаз завершают беглый портрет нашего Карабаса-Барабаса. Руки его, выступающие из подвёрнутых рукавов халата, поражают воображение. Густая поросль аспидно чёрных волос буквально скрывает кожу рук, образуя какой то абсолютно фантасмагорический мохнатый орнамент. Гере сменяться, и он уже махнул грамм триста, да похоже и кодеином закусил. А может и люминалом. Он пьёт как иссыхающий вторую неделю верблюд, дорвавшийся до источника. Вот только верблюд не жрёт калики-моргалики, а Гера – за милую душу! Верблюд – скотина, может и кони бросить, человеку же всё до всеобщей электрификации. «Я там тебе творогу оставил» – говорит Гера – «Жратва – прима, девчонки со второй хирургии приберегли для нас» – и тут же «Миш, у тебя башли есть? Хоть пивка попить после смены. Я отдаю ему имеющуюся у меня мелочь, и Гера, поблагодарив, идёт к выходу.

Субботний рабочий день начался. Первая «скорая» привозит парня лет двадцати пяти. Он бережно нянчит руку, перевязаннуюгрязной тряпкой, да и сам он изрядно вымазан какой то сажей что ли, или пылью угольной. Выясняется, что сегодня вышел пациент наш на работу сверхурочно, деньги нужны да и начальство попросило. На зиму в Жэк где он работал привезли уголь для котельной, а он его разгружал, ссыпая лопатой из угольной кучи на транспортёр, переправлявший груз в подвал. Сам он никакой не грузчик, работает в Жэке монтёром, да вот, видно, чёрт попутал! Показалось ему, что среди антрацита блестнуло постороннее что то, нагнулся к ленте, руку протянул, да нога поехала. И машинально схватился он за ленту снизу, вот руку под механизм и затянуло. Парню вкололи обезболивающее, сняли повязку… ну а дальше уже никому не интересные медицинские подробности! Результат – в хирургию, на стол, да побыстрее. И поехала «скорая» за «скорой»! Мелькали пьяные рожи мужиков, раздавались стоны от болей самого разного происхождения, пациент за пациентом, кого куда. Кто к терапевту, кто к хирургу, ну а кто в маленькую палату в самом приёмном, откуда выход был один, душа – на небо, клиент – в морг. Больные сливались в огромный, поражённый самыми разными недугами организм. Терапия, хирургия, венерология, онкология и ещё чёртова уйма всяких «логий», живая энциклопедия человеческих страданий, то что учил по книгам, здесь представало во всей полноте клинической картины, превращало людей в пациентов, уродовало и подавляло. Женщин обслуживала санитарка, мужиков – я, поток не иссякал, наоборот, чем ближе к вечеру, тем более густым косяком пошли больные. Как говорится «Чем дальше в лес, тем толще партизаны».

Утром я успел перекусить Геркиным творогом с хлебом, в обед рубанул какого то супчику, даже не почувствовав на бегу его вкуса, и дело шло к ужину. Часов в шесть наряд милиции доставил из КПЗ подследственного что ли. В общем и целом это был уголовник. Может сидеть ему надоело, а может и проигрался в карты, только деятель этот наточил ложку до остроты чуть ли не бритвенной да и поранул себя поперёк своего органа детородного. И сделал это достаточно глубоко, но не до состояния полного отпада. В прямом смысле этого! Кровь ему остановили перетянув поражённое место выше, а остальное он зажал в кулак, да так и шёл. Больно ему было судя по всему очень, но марку держал, почти не стонал, лаже улыбался, правда, криво. На вопрос врача о том, что произошло, ответствовал, мол, решил расстаться со своим ближайшим другом, все равно в ближайшие десять лет не понадобится. Ну а потом привяжет ложку, и сойдёт. После чего потерял сознание, упал, и соловья своего из клетки кулака выпустил. Рана жуткая и сама по себе, на таком месте смотрелась нелепо и пугающе… Был этот человек по своему мужественным, боль встречал с бравадой, вот только в основе всего его поведения была какая то фальш, желания ему посочувствовать как то не возникало. Да и не просил он сочувствия! Играл в каком то одному ему ведомом спектакле одного актёра, а быть за болвана как в проферансе совсем не хотелось. Ну резал бы сонку, а то на тебе… Членовредитель! Я мыл больных в ванне, переодевал, кого надо, клал на каталку. Развозил и разводил по отделениям.

В очередной «скорой» приехал Марик Гейхман, который уже окончил медицинское училище и работал фельдшером на центральной станции в Склифе! Всё у него было на мази, работой доволен, рассказывал о ней взахлёб. Из речи его явствовало, что у них там прямо какое то Кирилло-Мефодиевское братство. Все они практически одна большая, если и не семья, то компания. Отношения самые приятельские. Любой фельдшер «Скорой помощи» может зайти к такому же фельдшеру домой со словами «Похмели», и тот в лепёшку разобъётся, но водки купит и нальёт. Работают у них всё ребята с юмором. Да и сам Марк от них не отстаёт. Был сегодня вызов к старушке лет восьмидесяти, так Марк, спрашивая симптомы, поинтересовался, болит ли у неё что либо во время коитуса (половое сношение)? И старушка ответила, что да, конечно болит, у неё всё болит. Марк и санитар так смеялись… Сам то я ничего смешного в подобной шутке не нашёл. Но, слаб человек, говорить Марку я этого не стал. Чёрт с ним, пускай шутит. Попрощались, да и пошел я продолжать беготню по этажам и коридорам.

А время уже завалило за одиннадцать. Поток сильно ослабел, а потом и вовсе сошёл на нет. Пора было идти по отделения и собирать трупы. Это тоже входило в мои обязанности. Дело это простое. Больница большая, операционных уйма, нет нет да и упокоится кто прямо во время операции. Да и инсульты – инфаркты вместе с онкологией. Каждый день кого то записывают «в книгу Животну, под номером будущей жизни, вычеркнув из мира живых» (это я такое изречение где то прочитал). Иносказание! С отделений, где есть покинувшие «этот лучший из миров» (по Галичу) уже позвонили. У меня всего два клиента. Иду по широкой парадной лестнице на второй этаж в женскую хирургию. Как и положено, после смерти прошло шесть часов, можно забирать. На каталке труп женщины средних лет. Накрытая простынёй фигура, кровавые пятна на белом. Картина привычная, и никаких там глубоких чувств не вызывающая. Ну и тем более страхов. А вот усталость уже не наползает, а наезжает танком. Гнёт, давит, втаптывает… Поработаю Хароном и надо бы придавить хоть часик! Несколько отделений нашей больницы, морг и аптека расположены вне главного корпуса. До морга надо добираться по крутому, плохо освещённому спуску, да ещё и с резким поворотом перед самой дверью. Поздняя осень. Ледок. Я с трудом удерживаю каталку, не давая ей перевернуться. Торможу, упираясь ногами, пока каталка с грохотом не врезывается в мощную дверь. Отпираю врезной замок, зажигаю свет. Ярко освещённый зал выдачи тел родственникам пуст и обширен. Запах, как и всегда, специфический… Открываю вторую дверь, и я в прозекторской. Мраморные столы в свете ламп, какие то блестящие инструменты на подсобном столике, а в глубине и место временного пребывания останков человеков… Если бы я рассказывал сказку из страшных похождений Синей бороды, рассовывавшего своих жен в расчленённом состоянии по секретным комнатам, то вот это самое помещение послужило бы прекрасной иллюстрацией. Штук десять усопших в какой то циничной сцене обнажёнки, бывшие мужчины и женщины лежащие рядом на стеллажах и дожидающиеся специального внимания патологоанатома. Добавляю к ним ещё одну новопреставленную. Мир праху твоему! А сам иду за следующим невольным путешественником до мест «где несть ни болей, ни воздыханий!»… Около часа мне удаётся поспать, сидя в глубоком кожаном кресле протянув ноги, но не «откинув копыта». Шутка! Около двух меня будит санитарка, так как я должен идти по отделениям и собирать рапортички о положении дел. Поступило, выписано, умерло и т. д. Сначала главный корпус, а затем отдельно расположенные отделения терапии, венерологии и онкологии. Обегаю всё за час и, возвратившись, ложусь досыпать в двухместной палате, где как раз освободилась одна койка. Обладатель её переброшен был на простую каталку и накрыт белой простынёй. Как говаривал Билли Бонс «Мёртвые не кусаются», поэтому я спокойно перестилаю бельё и засыпаю; ни угрызений совести, ни страхов. Глубокий сон! Но и воскресенье начиналось не так как надо бы!

Проснулся я от рыданий и громкого разговора нескольких человек. Это было насквозь не правильно. Утром в приёмном покое в воскресенье царят тишина и благолепите, совсем как во внутренних помещениях храма Василия Блаженного! Я встал и вышел в общий зал. Громко рыдали старшая сестра и санитарка. Что то торопясь и повторяясь рассказывал работник кухни, чёрт его знает как сюда попавший. Я прислушался и не поверил ушам. Оказалось, что человек этот, идя на работу, обнаружил повесившегося в саду на дереве Геру. Позвонили в милицию и сейчас ждали приезда сотрудников. В такой ситуации просить старшую сестру о выплате мне денег было совершенно неудобно. Смерть эта вызвала у меня двоякое чувство. Не смотря на звероподобный вид, был Гера добр и отзывчив, деньгами легко делился, хотя и бывали они у него редко. Почему то он страшно нравился многим женщинам, так что подружек у него всегда было несколько. И это не считая законной жены, давно примирившейся с любвеобилием мужа. Из института его выгнали, вернее, он взял академический отпуск, да и не вернулся в свою альма-матер (так он свой второй мед. называл). Это с одной стороны. Ну а с другой… Жрал ханку со страшной силой, не брезгуя ничем, что горит, да и закусывал горстями таблеток, отнюдь не приобретёнными в аптеке. Я тут Бабеля подчитал «Одесские рассказы». Там как раз описывается как в Одесскую ЧК пришёл главарь налётчиков Хаим Грач и давай убеждать чекистов, что борясь с одесскими ворами, бьют они орлов, рискуя остаться «с одним смитьём». А его взяли и расстреляли! Просто так. Без суда и следствия. Геру в Одесской ЧК ожидала бы та же участь. Ибо на прямой вопрос, «Зачем нужен такой человек при социализме?», ответ был бы, «Да не нужен он в нашем светлом будущем к такой то матери!» Намазали лоб «зелёнкой», и плыви как та кувалда у села Кукуева. Так что чувства у меня двоились. А у нас, у русских хоть когда нибудь бывает, что в отношении человека говорят и думают только хорошее? Я пока таких примеров не знаю! Вон Бабеля расстреляли в 38м, так сам то он сколько народа истребил, будучи в Первой Конной и в ЧК? Из одного написанного видно, что товарищ Афони Беда мне ну ни при каких обстоятельствах другом быть не может. Да и другие герои рассказов о Первой Конной большей частью отвратительны. Я уж и не говорю о восхищении бандитами Одессы. Пресловутый Бенцион Крик, судя по посвящённому ему, был редкой сволочью и скотиной! Самого Бабеля когда расстреливали, что он решил? Совершается серьёзная судебная ошибка, или такой как он человек не нужен при социализме? Ну а Гера? Сам он себе был судья, палач и жертва. Прими господи душу его заблудшую. И пошёл я, хоть и не солнцем палимый, но повторяя «Суди его Бог!» Росла и крепла во мне мысль о неизбежности расставания с принадлежащим мне шеститомником Пушкина, вскоре действительно ставшим лёгкой добычей букинистов. Поскольку за истекшие сутки со зрелищами у меня был перебор, а вот с хлебом насущным гольная напряжёнка. А соловья баснями не кормят. Интересно, что, собственно едят соловьи? Ну не червяков же!


1964. Март… (восьмое марта близко, близко…)


Вот и Кильдин показался. Кто не знает, это не имя какого-нибудь коми-зырянина, а вовсе даже очень большой остров, расположенный как раз на пути в Кольский залив. Стального цвета море разрывается за кормой двумя салатово-изумрудными дорожками, белой пеной и это сочетание красок завораживает. Наш эсминец, подрагивая от натуги, чешет себе и чешет. Старый конь борозды не портит, но и глубоко не пашет. Вся скорость – около 18 узлов, то есть в час мы проходим такое же количество морских миль! И это наша предельная скорость. Гроза подводных лодок всего мирового империализма не сумеет обогнать современную подлодку, если она будет идти на поверхности. Но нам это и не надо. Эсминец до предела напичкан самой современной аппаратурой. Обнаружил – доложи. А что и кто там с вражиной будет воевать, не наше дело. Впрочем и мы могём (или могем?). На корме размещены бомбомёты для глубинных бомб, правда, самих бомб на борту нет. В крюйт-камере, всегда закрытой на ключ, имеется четыре автомата, два Стечкина, да два Макара. Знаю точно. Когда посылали в караул на гарнизонную гауптвахту, то на вооружении у меня, как помошника начальника караула, и был Макаров. Да вот беда. Сначала надо захватить корабель противника, добраться до его живой силы, ну а уж потом палить из нашего бортового оружия. Есть у нас и шесть пушек 120мм. калибра в трёх башнях, да четыре четырёхствольных зенитных автомата. Да торпеды полагаются, только и их нет в наличии. Не нужны сейчас, видать. Для войны бережём! И снарядов нет. По той же причине. Я вышел покурить под срез полубака, месте официально предназначенном для курения. В медпункте духота, броняшки на иллюминаторах, а вентиляторы еле фурычат. Вот чего чего, а покурить до конца папиросу ли, сигарету на корабле невозможно. На те крохи, что платят матросам надо и то и сё купить, да и сигареты, вещь необходимая, денег стоящая. «Оставь двадцать, оставь сорок» – вот уже и на троих сигарета курится. Не откажешь же, тебя не поймут и жить трудно будет…

Входим в Кольский залив, по трансляции передаётся команда: «Корабль к плаванию в узкости изготовить». «Баковые – на бак, ютовые – на ют». Звучат «колокола громкого боя». Так называется сигнал боевой тревоги. Сейчас около девяти часов утра, значит на месте будем часа через полтора. А место это называется по старому Ваенга-губа, а по-новому Североморск! Всё! Во время боевой тревоги по верхней палубе не гуляют. Разбежались по боевым постам, машинам и механизмам. Сижу в медпункте и от нечего делать читаю рецептурный справочник. Дело дельное. Многие лекарства я изготовляю сам. Под рукой у меня простерилизованный набор медицинских инструментов, стерильная упаковка салфеток и бинтов. А вот и пациент. Резаная рана предплечья, кровь и всё такое. Пришлось зашивать, обрабатывать, перевязывать. Короче, своим прямым делом заниматься. А тут и причал. Швартуемся. Дома!

Около двух недель болтались в море. Далеко не уходили. Кильдин Могильный (так называется одна сторона острова), да полуостров Рыбачий. Вот и весь маршрут. Так ведь две недели. И не помыться, поскольку вода нужна для котлов корабельных и приготовления пищи. Утром и вечером минут на десять даётся вода в рукомойники. Правда в сортире вода всегда. На смыв работает. У меня в лазарете есть бачок-накопитель литров на двадцать. Я его всегда держу полным. И инструменты надо кипятить и руки мыть перед работой с больным. Приятель мой Тоха, мориман родом из Питера, вчера анекдот припомнил. Вызывает замполит матроса перед приёмом в партию и говорит: «Пить, курить и по бабам бегать бросишь? Брошу! Ну а жизнь за Родину отдашь? Отдам! На хера мне такая жизнь!» Вот и у нас ни выпивки, ни девчонок, ни курева. Плюс и самых обычных человеческих радостей вроде бани и чистой робы тоже нет. Да и с едой началась какая то напряжёнка. Вместо хлеба теперь дают сухари. Вместо картошки какое то её сушёное подобие. Запах при готовке обалденный, а есть невозможно. Всё летит за борт. Исчезли макароны, нет круп кроме сечки. А по газетам судя, у нас все планы выполнены, перевыполнены. Столько всего собрали, что и сосчитать невозможно. Так без счета и сыпят в закрома Родины. Я тут в «Литературке» читал перевод статьи из газеты китайских коммунистов. Название у газеты заковыристое, что то вроде «Женьминь жибао». А статья называлась «Философия продажи арбузов населению крупных городов». В сочетании с тем, что жрать китайчатам нечего, самое нужное время для появления подобной статьи. Теперь я с нетерпением жду подобного философского подхода от редакции родной газеты «Правда». Типа «Философские проблемы не продажи хлеба в крупных городах». Простенько и со вкусом. А главное – вовремя!

Отрабатывая машинами, корабель наш швартуется между двумя другими эсминцами. С берега тянут электричество и воду. Мы дома. «Отзывчивый» – это гордое имя корабля, на котором я имею честь служить, устраивается по-домашнему. Протянут трап, встал рядом с ним вахтенный матрос в огромном тулупе, ну а внутри корабля пошла в душевые горячая вода! Какой же это наслаждения просто помыться. Вода горячая, воды вдоволь. Кто моется, а кто и постирушку затеял сразу. Я тоже тру щеткой свои две белые робишки. Новые, они были твёрдокаменными, а сейчас, после многих стирок, мягкие и ослепительно белые. Да и по мелочи есть что постирать. Потом моюсь сам. Тряпки в сушилку, себя в чистое. Готов к труду и обороне. Сегодня в шесть часов часть команды идёт в увольнение на берег. И мы с Тохой идём. Корабль, он корабль и есть. Малое пространство, свободное от корабельного оборудования и оружия и отведённое человеку заставляет моряка всё время быть начеку, подавляет, гнетёт, постоянно к себе приспосабливает. Да и все эти радиолокационные станции, для обнаружения воздушных, надводных и подводных целей чего то там излучают, здоровью нашему совершенно не нужное! А две с половиной тысячи тонн железа, служащее нам сейчас домом? Кораблик, всё это – излучающее рентгены и всякие там волны, на себе носящий? В «Записках из мёртвого дома» Достоевского говорится, что в заключении тюремном самое страшное не лишение свободы, а нахождение на ограниченном пространстве с людьми тебе лично неприятными, а, иногда, и ненавистными. А чем корабль в походе не та же тюрьма, только плавучая. Что добавляет ещё и различные неудобства для человека, от холода, сырости и ломовой работы, до качки, переносят которую многие с огромным трудом и к ней за всю службу так и не привыкают! Да и на стоянке не лучше… Сразу появляются политзанятия, полит информации, приборки просто, большие приборки и масса всякой рутинной работы. Называется всё это громко: «Повышение уровня боевой и политической подготовки». Ну а суть проста и чиста как лысина нашего уважаемого Никиты Сергеевича Хрущёва, самого себя называющим верным ленинцем и продолжателем идей. Надо постоянно держать экипаж в занятости. Иначе проблем с дисциплиной не оберёшься. Матрос не может быть на корабле и ничего не делать. Не дай бог в рабочее время сказать офицеру, что ты не занят, или просто бродить по палубе с отсутствующим видом! Поверь, работу тебе найдут, и очень скоро! Только целеустремлённой походкой, по трапу только бегом. Левый борт – движение к носу, правый борт – движение к корме. Не перепутай на свою голову. Пожалеешь! Но это не сейчас, после похода все настроены добродушно, поскольку устали люди. А что у тебя на погонах, звёзды, полоски или ничего для моря значения не имеет. Всех оно выматывает до предела, у всех вызывает желание расстаться с ним хоть на время и по земле походить. В пять часов зо минут по трансляции раздаётся давно ожидаемая команда: «Уходящим в уволнение построится по левому борту». Оглядываю себя. Шапка-ушанка, звезда на месте. Пуговицы на шинели горят, можно сказать, ясным пламенем. Бляха ремня сияет. К горловому воротничку подшита аккуратная белая полоска. Ботинки надраены до блеска. Уязвим я в одном только месте. Среди матросов считается, что кальсоны носить позорно. Особенно в увольнение. И ясно что мы с Тохой их надеть и не подумали. За бортом март. Температура минус 25 с ветерком и снежными зарядами. Тот самый марток, когда надевай трое порток! А на нас шинелишка без подкладки, форменка и брюки из какого то плотного материала. А надо бы унты и порты меховые. Да канадки кожаные офицерские с бараньим мехом внутри. Да и шапки не наши из искусственного меха, а чего-нибудь натуральное. Нет этого для нас. На всех не напасёшься! Поскольку наличие отсутствия кальсон могут проверить, обматываем ноги носовыми платками, имитируя нижнее бельё. И идём на построение. Инструктаж о высоком моральном облике советского матроса делает замполит. Нам страшно повезло. Старпом наш, капитан-лейтенант Красниченко, отличающийся по положению своему свирепым нравом и нечеловеческой, с нашей точки зрения, придирчивостью убыл на берег, к семье, чему все мы несказанно рады. При одном виде данного товарища, идущего по одному борту, матросы перебегали на борт противоположный. Прятались где могли и не могли. А его проверки чистоты помещений, установок и механизмов с помощью ослепительно белого носового платка, были притцей во языцех, освещались всё с новыми и новыми подробностями, пострадавшие исчислялись десятками. Три наряда, четыре наряда, месяц без берега – вот обычный ассортимент взысканий, раздаваемых каждый день и по самому различному поводу. Правда надо сразу сказать, что был капитан-лейтенант человеком суровым, но справедливым. Без вины не наказывал, зря не придирался, и злопамятностью не страдал. Заслужил – носи, а если в порядке всё, то и бояться тебе нечего. Вот только степени его понимания порядка достичь было также легко, как приблизиться к горизонту. Короткий осмотр уходящих провёл капитан-лейтенант Тиханский, штурман корабля. Команда, построившиеся получили увольнительные записки. Всё. Мы на причале.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3