Михаил Белозеров.

Нигде и никогда (сборник)



скачать книгу бесплатно

Берег с банановыми деревьями
Рассказ

Меня зовут Олвиан. Пет-Олвиан.

Нет, я не американец. Просто моей матери нравятся громкие имена – Джордж Вашингтон или Авраам Линкольн.

Я живу здесь давно – всю жизнь. У меня есть старый армейский бинокль с треснутым окуляром и большой перочинный нож, доставшийся мне от бедняги Гемоглобина. После того как он умер и его вместе с вещами спустили вниз по реке, нож остался у меня, хотя Полковник и был начеку. Ведь я не верю в его бестолковые разговоры и хитрые штучки, которые он таскает с собой и тычет во все предметы, даже после дождя, когда садится перед домом на поваленную сосну, даже когда еду приносят из леса, даже – в рыбу, которую вылавливают из нашей речки. Но это между нами. Теперь он здорово сдал, не то что раньше – летом, например, или весной – животик там и морщины на шее. Но это так, к слову, совершенно не относится к делу. Хотя лично я бы на его месте только бы и делал, что холодной водой умывался – верный рецепт от морщин из старого календаря. Но разве взрослые что-нибудь понимают? Куда там. Думают, что самые правильные.

Немного хитрости – и нож мой. Рукоятку ножа украшают непонятные рисунки. Лысый Ломоть говорит, что это львы, и еще, – что это не рисунки, а барельеф. А мне все едино. Я не очень-то доверяю Лысому Ломтю – по-моему, он немного не в себе. Но главное – в ноже имеются различные приспособления: вилка с обломанным зубом, пила, ножницы и еще одна крученая штука, название которой я не помню. Но самое главное – два лезвия, огромные и блестящие. Правда, чуть поржавевшие, после того, как я прятал нож в реке.

А еще у меня есть череп Мясоеда. Я храню его в дупле старого дуба на поляне. Когда Полковник умрет, я достану череп и всех приведу к своей присяге и все меня будут слушаться – ведь Полковник стар, и ему никто не верит, кроме моей матери.

А еще мне хочется попасть за Тракт в страну Мертвых Полей, чтобы узнать, откуда прилетают белые шары, хотя Полковник запрещает спускаться вниз. Однажды Сержант приволок оттуда полтуши кабана, но ее сразу бросили в реку, а Сержант отмокал в воде, хотя уже был лед, а потом находился «под полным медицинским наблюдением» – как любит выражаться Доктор. Правда, не помню, может, и не было льда, а выпал первый снег, а может, и снега не было. Давно это было – год назад, когда заболел Гемоглобин.

И еще мне нужна невеста для продолжения рода. Так болтает Лысый Ломоть. Невесту можно найти только за Трактом. Когда Ломоть болтает об этом, он неприлично хихикает вместе с моим братом и тычет пальцем, и тогда мне хочется хватить его чем-нибудь по плешивой башке.

Мой брат? Он ни на что не годен. Сидит себе в углу и только умеет, что мочиться под себя да клянчить еду. Утром я всегда вытягиваю его на поляну погреться на солнышке, а потом забираю. Теперь я его свободно могу поднять, а раньше мне всегда помогал Гемоглобин – до того, как заболеть.

Мы живем здесь давно: я, брат, мать, Полковник, Лысый Ломоть, Сержант и Доктор.

Был еще Гемоглобин, но он умер.

Самыми последними пришли Доктор и Сержант, а уж Гемоглобин и Лысый Ломоть, так они прямо с «Боинга», что упал на просеку. Ломтя потому и зовут так, что от него один огрызок остался – просто ломоть, а не человек.

Я, брат и Лысый Ломоть живем в одном доме, мать с Полковником – в другом, а Доктор – тот устроился за Системой в «Боинге» или – корыте, как мы его называем, и спит себе на креслах или поперек салона в гамаке. На зиму он перебирается к нашей печке. Один Сержант не имеет дома и вечно шляется по горам, собирает маковые коробочки. Как он не боится Костоломки или Огненного Жака, или Мясоедов – развелось их теперь, хотя пока только на дальних отрогах. Может, он к ним и ходит? Доктор однажды так и намекнул, мол, есть у него основания. Но какие? Пекли мы в тот вечер каштаны – Лысый Ломоть, так ловко приноровился выхватывать их своими обрубками, спросил: «Что ты имеешь ввиду?» А Доктор ответил: «Нет ничего хуже того, если один из нас предаст». «Нет, не похоже…» – рассудил Лысый Ломоть. «Похоже-не похоже, а возьмет и приведет кого-нибудь с собой. Что будешь делать?» «Ну, для этого у нас Полковник есть», – ответил Лысый Ломоть.

Насчет Полковника это он прав был – точно, без преувеличения. Сам могу подтвердить. Но мой брат со страху три дня на поляну не просился. По правде, и мне жутко было – вдруг Сержант какого-нибудь Мясоеда с собой притащит в отместку Полковнику.

Сержант, когда возвращается, чаще поселяется в локаторной. Одна комната там еще сохранилась, и из-за нее он часто ссорится с Лысым Ломтем, потому что Ломоть соорудил там коптильню, а на «дымок» ему наплевать. Сержант всегда свистит, чтобы мы его впустили – с Полковником-то у него дело дрянь, штатный армейский Кольт калибра 5,6 всегда наготове, и один раз Полковник уже продырявил Сержанту бок. Доктору пришлось порядком повозиться, чтобы вытащить его с того света, хотя, по его словам, он нее практиковал со времен Христа.

Кто такой Христос? Вы не знаете? Я тоже – понятия не имею. Какой-нибудь президент за этим чертовым Трактом. Как-то моя мать рассказывала что-то о нем. По-всему, он был порядочным прохвостом, раз его распяли еще до войны. Моя мать утверждает, что он наш отец. Хотел бы я быть сыном президента, хотя сейчас это ровным счетом ничего не значит. Правда, может быть, тогда Лысый Ломоть не вязался бы ко мне со своими глупыми разговорами о невесте и не изводил, когда жутко хочется спать, рассказами о жене-блондинке. Лично я блондинок в жизни не видел и даже не знаю, как они выглядят. Ломоть утверждает, что у нее были «голубые глаза в пол-лица и длинные-предлинные ресницы». Жили они в Оклахоме и имели собственное дельце – закусочную и станцию заправки на трассе в Додж-Сити. В тот самый день он полетел к приятелю в Калифорнию, а очутился здесь. Когда Лысый Ломоть доходит до этого места, голос у него становится хриплым, и он начинает заикаться, словно жует подгоревшую лепешку. Раньше в этом месте Гемоглобин всегда подавал голос из своего угла и говорил – «так даже лучше…» или «теперь живые завидуют мертвым…» В общем, успокаивал. Они всегда ладили – Гемоглобин и Ломоть.

Я сижу в темноте при свете коптилки, если спать не хочется, а Лысого Ломтя прорывает сразу после еды, и подмаргиваю брату, и оба хихикаем – всегда смешно, когда взрослые плачут. Мы даже иногда нарочно просим рассказать о семейной жизни – страшная умора глядеть, как он мычит и льет свои слезы. Он специально выбирает темное время, чтобы не было видно слез. Луны-то теперь нет. Раскрошили – одни осколки остались. «Лучше бы я не летел, – наконец стонет он, – лучше бы я не летел…» И так у него здорово получается, просто скребет за душу, что в этом месте у моего брата отвисает челюсть и может случиться припадок. Но все равно нам смешно – я же говорил, что Ломоть немного тронутый, хотя Доктор утверждает, что все мы здесь тронутые, но я себя таким не считаю, и Гемоглобин тоже не считал – даже когда у него все началось и Доктор переливал ему кровь. Гемоглобин всегда был веселым, вот с такой бородой и смешливыми глазами.

Ломоть утверждает, что у Доктора припрятано еще что-то посильнее нашего «дымка» – оттого он такой отшельник, и Сержанта он только этим и спас, – так говорит Ломоть. Иногда он посылает меня следить за ним. Какая ему нужда, не знаю. Только Доктор, как и Сержант, любитель шляться по горам и всегда у него есть какой-то план, и ходит он осторожнее Мясоедов. Когда-нибудь я его все же выслежу. Чаще же Доктор сидит себе перед «Боингом» и курит «дымок».

Мясоеды теперь огромные и лохматые. Но в долину редко забредают. Зачем им наша долина, если еды вокруг завались, да и зимы здесь прохладные, не то что за хребтом. Одна моя мать боится и еще – брат, потому что оба ни разу в глаза их не видели. А чего бояться – одна лохматость, а соображения – никакого. Доктор раньше говорил, что Мясоеды – новая раса, а теперь, – что это наше испытание. Насчет расы ничего не знаю и не спорю, зачем спорить, в чем не разбираешься. Но, по-моему, наши дела не так плохи, и Лысый Ломоть так считает, – Полковник каждый день проверяет Систему вокруг Базы. Мясоеды приходят кричат нам что-то, а когда лезут напролом, тут их, конечно, и парализует. Но такое случается не часто.

Сегодня я снова пойду к Тракту. По правде, я давно туда хожу тайком от матери и Полковника. Доктор и Лысый Ломоть догадываются, но для них это дело десятое. Они и сами не прочь сбегать на склон. Всех туда тянет. Недельку посидишь за Системой, страх как хочется, даже мурашки по спине ползут. Даже ночью побежал бы. Только ночью можно с дороги сбиться и забрести в заросли Огненного Жака или Костоломки. С Костоломкой-то ясно, даже Мясоеды из нее не выбираются, череп я ведь палкой выкатил. А от Жака есть верное средство – горошины черного дерева за рекой. Гемоглобин его еще как-то странно называл, и они с Доктором долго спорили, но Гемоглобин всегда доказывал свое, потому что когда-то был профессором в Сан-Диего. Съешь одну горошину – только зудит, две – даже боли не чувствуешь, а три – иди себе напролом, только в Костоломку не влазь. Гемоглобин глупых советов не давал. Жаль его, умер он. Все мы рано или поздно умрем от этой болячки – так утверждает Доктор. Недаром он шастает по округе, все какие-то травы собирает. Сварит и пить заставляет. Он и Незнакомца заставлял, пока не убедился, что он здоров, как твой мерин.

О Незнакомце я еще не рассказывал? Странно. Как это я упустил? А ведь он пришел к нам из страны Мертвых Полей. С тех пор они все тайком на склон и бегают, просто ошалели от ожидания, думают, кто-то нам поможет. Один я знаю правду, но никому не рассказываю. Зачем? Все равно никто меня не слушает. Соберутся и галдят без умолку все разом… даже противно слушать, а решиться ни на что не могут. А почему? Потому что ничего не знают, не понимают и еще потому, что друг другу не доверяют. Это ведь они только на словах верят, а так не верят; а потом накурятся «травки» и засыпают. Один Лысый Ломоть, помешанный на своей блондинке, не курит, да еще Полковник, когда у него колено не болит. А ведь с Незнакомца все и началось и с Гемоглобина, пожалуй. Но это я только сейчас сообразил.

Обычно я иду по реке, по правому рукаву, что помельче. Система здесь проведена сверху, потому зелень по берегу густая и яркая, а на других участках трава вообще не растет. Ну вот, спускаюсь, значит, ниже, выхожу на берег в том месте, где бухта с каменистым дном и ольшаником поверху, выливаю из ботинок воду и прямиком по тропинке. Только спешить особенно не надо, потому что тропинка все время зарастает и Костоломка может свой шип выставить. Пока идешь по лесу, еще ничего, а как выходишь к склону, держи ухо востро и не зевай, потому что здесь она по краю на солнце и растет. Дальше тропинка спускается в боковое ущелье, по которой иногда эти самые Мясоеды и забредают. Ущелье поперек пройдешь, взберешься наверх через каштановую рощу – и вот он, твой склон, – пожалуйста, а за ним Тракт, над которым словно горячий воздух колышется. Только ветерок оттуда не дует. Бросишь камень – отскакивает, и все гудеть начинает – вначале едва слышно, как пара сторожевых шершней над ульем, а потом так расходится, что по одежде искры сыплются и волосы трещать начинают. Тут такой страх нападает, что сразу подальше убраться и хочется. Залезешь назад на склон, а она там внизу еще долго исходит разноцветными переливами. А теперь сами посудите, как Сержант через Стену перелез? А? Вот то-то – загадка. И мне непонятно. Но от него добиться – хуже нет, бормочет невразумительное то о каких-то прозрачных людях, то о пиве, или еще – надумал, что умеет его варить. Какие люди? Какое пиво? Из-за этого Полковник его три дня без «дымка» держал.

За Трактом ничего особенного нет. Речка наша блестит между холмами, да облака ходят как по заказу. Ничего особенного, но только на первый взгляд – если прямо смотреть, а смежишь веки, повернешь голову – вот они и летят эти дурацкие шарики и звездочки и пропадают между холмами. Спросите, что это такое? Никто не понимает. Только Полковник как узнал, едва дальше в горы не ушел – говорит: «Навидался я этих шариков досыта». С тех пор этой Стены и стали бояться. Почему нас туда не пускают? Только я один раз сквозь нее прошел… Не верите?! Я бы и сам не поверил, если бы мне такое наплели. А случилось это на третий день после смерти Гемоглобина.

В тот день мне ужас захотелось на склон, но до обеда никак не удавалось. Вначале я ходил с Лысым Ломтем проверять верши, потом мать заставила колоть орехи, а потом и брат запросился на поляну. Выволок я его и слежу, как бы незаметнее улизнуть. Брата я потом назад успею забрать, до того, как ему наскучит играть со своими игрушками. Но тут Доктор позвал меня. Позвал, поставил вот так между коленями и смотрит хитрющими глазами. «Что-то мне, – говорит, – скучно стало и сон плохой приснился, будто Гемоглобин вернулся. Ты ничего не знаешь?»

И тут кто-то меня по плечу легонько так – «хлоп!» Даже Доктор заметил. Вытаращился, а я оглянулся – никого. Чудеса, да и только. Вот, пожалуй, и начало.

Доктор помолчал и говорит: «Сходил бы что ли на склон. А? Поглядел бы, все ли по-прежнему. Я бы и сам, да только Полковник сегодня не в духе, с Сержантом, что ли повздорил или с матерью твоей. А ты маленький, пронырнешь в каждую дырочку. Глянешь и назад. Договор?»

Ладно, чего там – первый раз, что ли. За братом он обещал присмотреть.

Напомнил еще насчет Костоломки и Мясоедов, но это когда я уже возле речки был. Оглянулся. Мать на кухне хлеб печет, Полковник в Системе копается, Лысого Ломтя нет – видно, опять в коптильню подался, брат камушками забавляется, а Доктор совсем в другую сторону смотрит. Поднырнул под Систему и пошел, и сразу почувствовал – что-то не то. Бывает так: перегреешься на солнце и голова, словно таз, звенит и хочется побыстрее в тень убраться. Только у меня еще и мурашки по телу побежали, потому что почудилось, что тот, кто хлопнул по плечу, снова рядом появился и шаг в шаг идет. Мало того, что идет, а еще и бубнит: «Хи-и-и-трый какой, хи-и-и-трый какой… стену ему подавай, стену ему подавай, а пропуск? а пропуск?.. сам себя обдуришь, сам себя обдуришь… не ходи! не ходи! не ходи-и-и!..» Вначале мне даже страшно стало – хотел было назад повернуть, а затем решил – может, это просто в голове что-то вертится само по себе и не стоит обращать внимания. После про это я долго думал, но ни до чего путного додуматься не смог. Опять же – может, Незнакомец, а может, кто-нибудь другой – кто его знает.

Во вторую половину дня лес всегда кажется темным, но в тот раз все было иначе – так, словно раннее утро наступило: на траве и листьях роса лежала, а по низине, вдоль которой надо было идти, над прелой листвой, необычный туман стелился и стоял странный запах. Но вначале я этого не почувствовал – Мясоеды редко так близко к Системе подходят, отпугивает она их. Но то, что они так пахнут – это точно. И туман был какой-то желтоватый и даже не стелился, а поднимался, колеблясь, струйками из травы, хотя ветра – никакого.

Лес в этих местах редок, и я их сразу увидел – их широкие черные спины. Стояли они перед лощиной и куда-то вниз смотрели, а тот, что слева, даже руку к глазам приложил, словно Полковник, когда что-то выглядывает.

Я их раньше никогда вблизи не видел. Шеи у них почти нет, а голова сразу переходит в плечи, и стоят обычно они ссутулившись, почти что горбатые, а шерсть на боках до земли свисает, как мох с деревьев.

Так мы и замерли – они там, а я у лощины, только страха у меня совсем не было, даже интересно было, чего они увидали? Потом один, что слева, у которого еще локти, словно в муке вымазаны, произнес: «Жуткий туман-то… а?», а второй ответил: «Как по заказу, как всегда, видать, снова к поганцу». «Свят, свят, опять накличешь, – говорит тот меченый, – забот нам что ли мало?» «Крестная сила, крестная сила, – забормотал второй и попятился, – вот беда-то и не отвертеться!» «Куда уж отвертеться, как бы самому целым остаться». Тут его напарник и заметил меня, глаза у него разом красными стали, и он весь затрясся. А его товарищ ему: «Тише, не пугай, я его давно приметил, может, его и сунем?» «Чахл больно, не годится, не возьмут такого, да и не нашей породы». «Чахл не чахл, а попробовать можно…»

Дальше я, конечно, ждать не стал, а развернулся и припустил вдоль лощины – почему-то мне сразу в этот туман бросаться не хотелось, а они побежали следом, все время в спину мне что-то крича. И пробежать надо было всего-то до речки под Систему, а там уже Полковник со своим пистолетом. Но тропинка почему-то стала выводить совсем в незнакомые места, а Мясоеды сзади все наседали и кричали: «Куда-а-а!?.. куда-а-а!?..», и все норовили отжать на взгорок, где мне с ними уж совсем не тягаться. Добежал я до того места, где лощина чуть поворачивала, и чувствую – во всю ломятся, вот-вот нагонят, ну не дальше, чем у тех елок, даже оглядываться жутко. И кричать уже перестали, только «бух-бух» пятками по мокрой траве. У меня даже ноги стали подкашиваться и в горле пересохло. Только в этот момент меня словно кто-то приподнял за плечи, так что дыхание перехватило, и толкнул в этот самый туман – сам бы я ни за что на свете в него не полез – что я трус какой-нибудь, что ли? Туман только снаружи казался редким, а внутри чудной какой-то – плотный такой, что ничего нельзя было разглядеть. С перепугу я еще немного пробежал, пока не запутался в кустах, а потом замер, потому что те двое следом не полезли, а остановились и кричать принялись: «Вернись, дура, мы тебя, ей богу, не тронем, нам люди ни к чему, мы к ним равнодушны!..» Только я их слушать не стал, а двинулся наобум, потому что ничего видно не было, и еще я боялся, что они надумают ловить меня снова. А они продолжали кричать: «Берегись оборотня, выходи назад, мы тебя к твоему Полковнику отведем». «Нет, – думаю, – дудки, нашли простака, теперь я и сам выберусь без вашей помощи, себе дороже будет».

Долго они так кричали и звали назад. Хорошо еще, что Костоломка влажные места не любит, а Огненный Жак против жмени черных горошин просто чепуха. Только вот что-то в нашем лесу я такой лощины припомнить не мог – не было ее и все, мне ли не знать, хотя, кто знает, может, и была, может, я ошибаюсь, – потом она вовсе в овраг превратилась с ручьем под ногами и зарослями кислого винограда. И туман никак не рассеивался, напротив, – становился все гуще и гуще, под конец пришлось его руками раздвигать, словно воду в нашей речке, и кончился он совершенно неожиданно – вот только что был в нем, сделал шаг и вывалился… на солнечный двор. Большой такой двор, абсолютно белый. С трех сторон стеной огороженный, с какими-то клетками в глубине, и воротами позади.

Стою посреди этого двора и ничего сообразить не могу. Как здесь оказался? Куда идти?

Вдруг замечаю что-то около ворот шевелится, пригляделся – сидит кто-то в желтом яловом панцире и в этой загородке дыру заделывает. Хотел было спросить, куда я попал, и вижу, а у него из панциря вот такие шипы торчат и железная шапка на голове блестит, а рядом на земле плетка лежит – почище нашего Полковника будет, – спинища – во, руки – что твои бревнышки, которые у нас на поляне навалены, а сам похож на римского легионера – уж лучше, кажется, дело с Мясоедом иметь. Но тут меня заметили. Заорали. Выскочили откуда-то еще двое и молча уставились, и тот, у ворот, тоже – вроде бы, прикидывают, как бы половчее прихватить.

Потом один закуривает и говорит:

– Таких еще не бывало.

– Факт, не было.

– Может, он есть хочет?

– Может, и хочет, кто его знает?

– Нет, не хочет, – говорит тот, что стену ремонтировал, – если бы хотел, сразу к корыту побежал, они все бегают…

– Верно, побежал бы.

– Факт, побежал бы!

– Значит, он не наш.

– Интересная версия. А чей?

– Их там сейчас, знаешь сколько? поди разберись.

– Теорию ифмафтетелевизма помнишь?

– Помню, ну и что?

– А то, что зазеркалье ничего так просто не выплевывает.

– Ну ты даешь! А лохматые?

– Лохматые? Лохматые пробирочные, им сам бог велел.

– Но ведь фоновая инвариантность почти неизменна…

– Правильно, но только не в точке сингулярности.

Тут они, вроде бы, обо мне забыли и принялись о чем-то спорить, а потом и говорят:

– Иди сюда, мы тебе каши отвалим, хорошая каша из бобов…

Только каши той я отведать не успел – что-то блеснуло в воздухе, как голубой хлопок, даже странно как-то запахло – серой, что ли, а потом сразу – «хрясь-ь-ь!!!», и один уже лежит, а во дворе Мясоеды дубинами размахивают и на этих самых в желтых телячьих панцирях напирают, а сами воют дикими голосами: «А-а-а!!! Кровопийцы, говнодавы, упыри белокожие, попались!!!» Я в такие моменты сам себя не помню, потому что в большой красный пузырь превращаюсь и ярости во мне хоть отбавляй и растет она у меня до тех пор, пока не лопается, и тогда – берегись! А Мясоеды гоняют тех в панцирях по двору и все норовят от клеток оттеснить.

Что там дальше было, не знаю. Забегали. Сирены завыли, а я того, что стену ремонтировал, ловко так боднул под живот, как раз туда, где у него место незащищенное. Хорошо так боднул – он даже присел, и прыгнул в эту самую незаделанную дыру и побежал. Только когда побежал, обо мне Незнакомец и вспомнил: «Ид-и-и сюд-а-а… иди-и-и сюда-а-а…» – зовет. В общем, добежал я до леса, а на лугу, странное дело, козел-не козел, пасется – белый весь и с двумя рогами. Слышу – а в голове: «Ника-а-а-к прибе-е-е-жал!.. ника-а-а-к прибе-е-е-жал!.. молодец». А потом, глядь, – уже не козел, а человек, поднимается и отряхивается. «Эко, тебя занесло, – говорит, – вроде бы, не положено…» А у самого прямо на глазах козлиные очесы в бороду превращаются. Пощупал он ее и говорит:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное